Презумпция невиновности

      После вчерашней вечеринки Даниэль так и не смогла уснуть. Она лежала в постели до самого рассвета, глядя в потолок и слушая, как за окном завывает ветер. Каждый раз, стоило ей закрыть глаза, перед ней вставало лицо Чейза — его спокойная, теплая улыбка, его глаза, которые смотрели на нее с таким искренним интересом всего за час до того, как... Она не могла заставить себя додумать эту мысль до конца. Полиция, допросы, заплаканные лица, бесконечные вопросы, на которые у нее не было ответов, — все это слилось в одну сплошную, давящую на грудь тяжесть. Смерть Чейза не давала ей покоя, пульсировала где-то в висках, возвращалась обрывками воспоминаний: вот он сидит на диване рядом с Тэхеном, протягивает ей руку, говорит, что иногда людям просто нужно, чтобы кто-то был рядом. Кто теперь будет рядом с ним?       И сейчас, сидя на паре, Хейз чувствовала себя совершенно опустошенной, выпотрошенной, словно из нее вынули все внутренние органы и оставили только оболочку. В аудитории было душно, пахло мелом и старыми учебниками, а откуда-то с задних рядов доносился едва уловимый запах кофе — обычный, будничный запах, который сейчас казался почти оскорбительным. Как мир мог продолжаться? Как солнце могло встать этим утром? Как лектор — профессор Джонс, кажется, — мог стоять у доски и монотонно бубнить что-то о криминалистической экспертизе, когда где-то там, за стенами этой аудитории, человек, с которым она только вчера познакомилась, лежал в холодном морге?       Даниэль смотрела на свою тетрадь невидящим взглядом. Страница была почти пустой — только дата, выведенная машинально, и несколько строчек, которые начинала писать и бросала, не дописав до конца. Вместо конспекта ее рука выводила на полях узоры: бесконечные спирали, пересекающиеся линии, какие-то бессмысленные геометрические фигуры, которые расползались по клетчатой бумаге, словно трещины на льду. Хейз рисовала и рисовала, не замечая, как сильно давит на ручку, — кончик стержня оставлял глубокие борозды на бумаге, почти продавливая страницу насквозь.       В ушах стоял шум — не тот, что доносился с улицы или из коридора, а глухой, внутренний гул, похожий на радиопомехи. В этом гуле тонули голоса: профессора, студентов, даже ее собственные мысли. Она чувствовала себя так, будто находится под толщей воды, отделенная от всего мира невидимой, но непреодолимой стеной. Кто-то за соседней партой скрипел стулом, кто-то шелестел страницами, кто-то тихо перешептывался — все это доносилось до нее словно сквозь вату, приглушенное и неважное.       Даниэль подняла глаза на доску, но буквы и цифры, написанные мелом, расплывались перед глазами, теряли смысл. За окном аудитории падал снег — такой же, как вчера: крупные, пушистые хлопья, которые в свете уличного фонаря казались почти нереальными. Вчера этот снег был красивым, обещал что-то хорошее. Сегодня он был просто белым саваном, окутывающим город.       Хейз перевела взгляд на свои руки и вдруг заметила, что пальцы слегка дрожат. То ли от усталости, то ли от холода — аудитория плохо отапливалась, и от окна, у которого она сидела, тянуло сквозняком. А может, от чего-то еще. От того самого липкого, иррационального страха, который поселился в груди прошлой ночью и никак не хотел уходить.       Дверь в аудиторию открылась — не резко, не с грохотом, а мягко, почти неслышно, но Даниэль все равно вздрогнула. Этот звук — тихий, деревянный скрип старых петель — выдернул ее из вязкого, липкого оцепенения, в котором она пребывала последние полчаса. Головы однокурсников, до этого склоненные над тетрадями, начали подниматься, по рядам прокатился едва уловимый шелест любопытства.       На пороге стоял преподаватель Ким Сокджин — личный куратор, наставник, которого Даниэль сама выбрала, когда твердо решила, что ее путь лежит в ФБР. Высокий, прямой, как натянутая струна, в безупречно сидящем темно-сером костюме, который сиял на нем так, будто он только что сошел со страниц академического каталога, а не провел все утро в совещаниях. Его лицо — обычно такое открытое, располагающее, с легкими ямочками на щеках и искорками юмора в глазах — сейчас было спокойным и сосредоточенным. Но Даниэль, которая знала его уже почти два года, заметила: в уголках губ затаилась едва заметная складка напряжения, а взгляд был чуть более внимательным, чем обычно. Он искал девушку. И когда их глаза встретились, Хейз почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — не страх, а скорее странное, горьковатое облегчение.        — Добрый день, — поздоровался мужчина, и его голос — глубокий, бархатистый, с той особой, успокаивающей размеренностью, которая всегда отличала его от суетливых коллег, — разнесся по притихшей аудитории. Он чуть склонил голову в сторону профессора Джонса и продолжил, четко, но без лишней официальности: — Прошу прощения за вторжение. Могу ли я забрать Даниэль Хейз? Это срочно.       — Здравствуйте, профессор Ким, — мистер Джонс, пожилой мужчина в мятом твидовом пиджаке, поправил очки на носу и перевел взгляд с вошедшего на Даниэль, а затем обратно. В его глазах мелькнуло понимание — слухи о вчерашней трагедии, вероятно, уже облетели весь кампус. — Да, конечно. Мисс Хейз, вы свободны.       Даниэль на мгновение замерла, прижимая ручку к тетради — той самой, где поля были изрисованы бесконечными, бессмысленными спиралями, ведущими в никуда. Она посмотрела на эти спирали, потом на свои дрожащие пальцы, потом на лицо Джина — и вдруг почувствовала, как к горлу подступает предательский ком. Он пришел за ней.        Девушка собрала свои вещи медленно, чуть неуклюже — пальцы все еще слушались плохо, тетрадь норовила выскользнуть, учебник оказался тяжелее, чем она помнила. Ручка закатилась на край стола, и едва не забыла ее, но в последний момент накрыла ладонью. С этим простым движением Даниэль словно вернула себе крупицу контроля. Однокурсники провожали ее взглядами — кто-то с любопытством, кто-то с сочувствием, кто-то с плохо скрытым недоумением. Она чувствовала эти взгляды кожей, они покалывали, словно крошечные иголочки, но девушка не оборачивалась. Шаг за шагом, спускалась вниз по лестнице со своего места на верхнем ряду, и каждый шаг отдавался в висках глухим эхом. Тишина в аудитории стояла такая, что было слышно, как снег бьется в оконное стекло.       Джин стоял у двери и ждал. Когда Хейз приблизилась, он чуть отступил в сторону и жестом — мягким, но уверенным — пропустил ее вперед. Она прошла мимо него, уловив легкий, едва заметный запах его одеколона — что-то древесное, с нотками бергамота, — и этот запах, такой знакомый и успокаивающий, на мгновение перебил даже запах мела и старой бумаги, пропитавший аудиторию.       Она вышла в коридор. За ней, тихо притворив за собой дверь и отрезав их от десятков любопытных глаз, последовал Ким. В коридоре было пусто и гулко, шаги отдавались от стен, а из высоких окон лился холодный, рассеянный свет зимнего дня. Джин не стал ничего говорить сразу — он просто встал рядом, давая ей секунду, чтобы выдохнуть. И в этом молчании, в этом спокойном, уверенном присутствии, Даниэль вдруг почувствовала то, чего не чувствовала со вчерашней ночи: она не одна.       – Что-то случилось, профессор Ким? – спросила Хейз, глядя на него снизу вверх. Голос прозвучал тихо, но ровно, хотя внутри все дрожало от напряжения, словно натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. Она пыталась прочитать ответ в его глазах раньше, чем он заговорит, и от этого ожидания у нее свело холодом где-то под ложечкой.       – Ты ведь была вчера на той вечеринке? – уточнил мужчина, и его тон не был обвинительным, но прозвучал достаточно серьезно, чтобы сердце Даниэль пропустило удар.       – Да, – кивнула девушка, и это короткое слово далось ей тяжелее, чем она ожидала.        Джин выдержал короткую паузу, во время которой воздух между ними, казалось, сгустился. Он скрестил руки на груди — жест, который она знала слишком хорошо: профессор всегда так делал, когда собирался сообщить что-то, что ему самому не нравилось.       – Пришли результаты вскрытия, – произнес Джин, и его голос стал ниже, глубже, словно сам до конца не мог поверить в то, что собирался сказать. – Чейз умер от сильной передозировки наркотическими веществами.       – Что? – вырвалось у Даниэль раньше, чем успела подумать. Это был не просто вопрос — это был возглас искреннего, неподдельного изумления, смешанного с отказом верить. Девушка почувствовала, как кровь отлила от лица, оставив щеки ледяными, а губы — онемевшими. – Наркотики? Чейз? Нет. Нет, этого не может быть. Он не похож на того, кто употребляет подобное. Вы не знали его, профессор, но я... я сидела с ним рядом за час до... Он говорил о том, как помогает людям. Он был волонтером на горячей линии доверия! Это невозможно. Это просто... невозможно.       Голос предательски дрогнул на последнем слове, и она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы. В груди разрастался горячий, пульсирующий комок гнева — не на Джина, не на кого-то конкретно, а на саму ситуацию, на эту чудовищную, нелепую несправедливость.       – Вскрытие показало обратное, – вздохнул Сокджин, и в этом вздохе Даниэль услышала усталость. Не равнодушие — нет, он не был равнодушен, — а именно усталость человека, которому приходится сообщать плохие новости слишком часто. Он провел ладонью по лицу, и девушка заметила, какие у него покрасневшие глаза — Сокджин, наверное, тоже не спал этой ночью. – Декан собирает студентов, кто был на вечеринке, на общее собрание. И... он хочет собрать образцы ваших материалов для проверки на наркотики.       Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и холодные, как ледяная вода.       – Это бред! – возмутилась Хейз, и голос, до этого тихий и сдавленный, вдруг зазвенел от негодования. Щеки, только что бледные, залились гневным румянцем, а в глазах вспыхнул огонь, которого Джин, кажется, не ожидал. – Никаких наркотиков там не было! Это была обычная вечеринка! Люди пили пиво и глинтвейн, танцевали, разговаривали. Если бы там кто-то употреблял что-то такое, я бы заметила. Мы бы все заметили. Почему нас проверяют так, будто мы преступники?       – Нам нужно убедиться в этом, – спокойно, но твердо ответил профессор Ким, и его голос подействовал на нее, как якорь, брошенный в штормящее море. Он смотрел на нее с тем самым выражением, которое она видела десятки раз за два года их знакомства: не осуждающим, не подозрительным, а скорее... защитным. Ким не обвинял ее. Мужчина сам был на ее стороне. – Я понимаю, как это звучит, Даниэль. Но это стандартная процедура. Если вы все чисты, то бояться нечего. А если кто-то что-то подсыпал Чейзу, тесты помогут это выяснить.       Джин сделал паузу и мягко, почти по-отечески, положил руку ей на плечо. Ладонь была теплой и тяжелой, и от этого прикосновения Даниэль вдруг почувствовала, как из глаз чуть не брызнули слезы — не от обиды, а от благодарности за то, что он ей верит. Или хотя бы пытается верить.       – Чонгук и Ёнджун здесь? – спросил Сокджин, возвращая руку обратно.       – Я их не видела сегодня, – ответила Хейз, поджимая губы. От новой волны тревоги у нее перехватило дыхание. Она вдруг отчетливо представила их лица — Чонгука с его загадочной полуулыбкой, Ёнджуна с его вечно растрепанными волосами и теплыми глазами друга детства — и почувствовала, как внутри все сжимается. – Может, опаздывают. После вчерашнего... кто угодно мог проспать.       – Ладно, позвоню им сейчас, – вздохнул Джин, доставая из внутреннего кармана пиджака телефон. Экран засветился в полумраке коридора, высветив усталые морщинки в уголках его глаз. – А ты иди пока в актовый зал. Я догоню.       Даниэль кивнула, чувствуя, как горло сжимает невидимая рука, и, не сказав больше ни слова, направилась прямо по коридору. Ее шаги — сначала медленные, неуверенные, потом все более четкие, почти механические — эхом разносились под высокими сводами старого университетского здания. Коридор был пуст, и эта пустота давила на плечи, заставляя чувствовать себя крошечной, затерянной в лабиринте собственных мыслей. За высокими арочными окнами, затянутыми морозным узором, падал снег — бесконечный, беззвучный, равнодушный, — и его танец, еще вчера казавшийся волшебным, теперь напоминал погребальный ритуал.       В голове крутились мысли — тяжелые, вязкие, как мокрая глина, они налипали друг на друга, образуя плотный, непроглядный ком. Чейз. Наркотики. Вскрытие. Эти слова пульсировали в висках, отдавались глухим эхом где-то в затылке, и чем дольше она их прокручивала, тем более абсурдными они казались. Хейз снова и снова возвращалась к тому моменту, когда увидела его впервые — всего несколько часов назад, а кажется, что прошла целая вечность. Вот он сидит на диване, чуть в стороне от остальных, и его светлые, чуть волнистые волосы мягко мерцают в свете гирлянд. Вот он поворачивается к ней, и его серо-голубые глаза — спокойные, ясные, как у человека, который никогда не прячет от мира ничего темного, — встречаются с ее взглядом.        Разве мог человек с такими глазами, с такой улыбкой, с таким голосом — мягким, обволакивающим, как теплый плед в холодный вечер, — принимать наркотики? Разве мог он сидеть с ней рядом, говорить о помощи другим, о том, как важно быть рядом с теми, кто страдает, и одновременно носить в себе яд, который в итоге его и убил? Это не укладывалось в голове, противоречило всему, что она видела.        Даниэль не видела ничего подобного на той вечеринке. Никаких подозрительных движений, никаких расширенных зрачков, никакого неадекватного поведения. Люди пили, танцевали, смеялись — обычная студенческая вечеринка, одна из десятков, на которых она побывала за два года. Но что, если она просто не замечала? Что, если, увлеченная разговором с Тэхеном, с Чонгуком, погруженная в свои собственные переживания, в это теплое, искрящееся предвкушение, которое разливалось в груди от одного взгляда темных глаз, пропустила что-то важное? Что-то, что могло бы спасти ему жизнь?       Эта мысль ударила под дых, заставив остановиться посреди коридора. Хейз прижала учебник к груди, словно щит, и почувствовала, как к горлу подступил тошнотворный комок вины. А что, если бы она не пошла за пивом? Что, если бы осталась на диване, продолжила разговор, заметила бы что-то неладное? Что, если бы не была так поглощена собой, своей курсовой, своим одиночеством, этим дурацким, трепетным чувством, которое расцвело в груди при виде Чонгука? Могла ли она что-то изменить? Или судьба Чейза была предрешена задолго до того, как он переступил порог дома Софии?       Даниэль зажмурилась, пытаясь отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, как волны, разбивающиеся о берег — мерно, неумолимо, оставляя после себя только соленый привкус горечи и опустошения. Она стояла посреди пустого коридора, прижимая к груди учебник, словно он мог защитить ее от того, что творилось внутри, и чувствовала, как мелко дрожат пальцы.       – Это какой-то абсурд, – прошептала Хейз, поджимая губы. Слова сорвались с губ почти беззвучно, утонули в густой тишине, но ей нужно было произнести их вслух — хотя бы для того, чтобы убедить себя, что она еще способна мыслить здраво.       Даниэль заставила себя открыть глаза и сделать шаг. Потом еще один. Коридор тянулся перед ней светлой, просторной анфиладой — широкий, с высокими сводчатыми потолками, которые не терялись в полумраке, а, напротив, были залиты ровным, мягким светом современных панелей, вмонтированных в стены. Университет Клэрмонта был старым когда-то, но теперь его стены, еще помнящие девятнадцатый век, были отреставрированы с такой любовью и тщанием, что выглядели едва ли не лучше новостроек: свежая краска благородного кремового оттенка, никакой облупившейся штукатурки, никаких трещин. Свет ложился на отполированный до зеркального блеска паркет длинными, чистыми полосами, в которых танцевали редкие пылинки — крошечные, невесомые, равнодушные ко всему, что случилось вчера.       Ее шаги гулким эхом разносились под сводами, отражались от стен и возвращались обратно — не пугающим, а скорее торжественным отзвуком, какой бывает в пустых галереях, построенных с идеальной акустикой. Она все равно пару раз обернулась — резко, с замиранием сердца, но коридор был пуст. Только ее собственная тень металась по стенам, то удлиняясь, то сжимаясь в зависимости от того, мимо какого окна она проходила. Современные светодиодные лампы мягко гудели где-то под потолком, и этот звук — единственный, кроме шагов, — наполнял пространство странной, стерильной жизнью.       Окна высокие, арочные, но теперь забранные в изящные металлические рамы с двойными стеклопакетами, они выходили во внутренний двор университета. Реставраторы сохранили их форму, но сделали практичными, и теперь сквозь прозрачные, без единой царапины стекла открывался вид на белый, заснеженный мир — безмолвный, застывший, словно сошедший с дорогой рождественской открытки. Морозное кружево лишь слегка тронуло края стекла, оставляя центр идеально чистым. Снег продолжал падать — крупные, тяжелые хлопья, которые кружились в медленном, гипнотическом танце, прежде чем опуститься на землю и стать частью бесконечного белого покрывала. Даниэль на мгновение остановилась у одного из окон, прижав ладонь к холодному стеклу. Холод обжег кожу, но не отрезвил — только напомнил о том, что она здесь. В отражении на стекле Хейз увидела свое лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами, — и почти не узнала себя. Та девушка, что вчера смеялась на кухне с Чонгуком, что строила планы и предвкушала что-то новое, светлое, осталась где-то там, в прошлом, засыпанная снегом вчерашней ночи.       Она оторвала ладонь от стекла и пошла дальше. Коридор сворачивал, раздваивался, переходил в широкую галерею с колоннами — теми самыми, отреставрированными, с капителями, покрытыми свежей белой краской, подчеркивающей каждую деталь лепнины. Вдоль стен стояли аккуратные, современные скамьи с мягкими сиденьями, пустые сейчас. Обычно здесь сидели студенты с ноутбуками, смеялись, обсуждали лекции, но сегодня галерея была безлюдна, и только эхо ее шагов разносилось в этой стерильной, почти музейной тишине. Где-то вдалеке, за стенами, слышался приглушенный гул голосов — вероятно, занятия продолжались, несмотря ни на что. А может, это уже собирались студенты, те, кого вызвали на собрание. От этой мысли у нее свело желудок. Даниэль прошла мимо доски объявлений — афиши мероприятий, расписание и фотографии волонтеров. На мгновение задержала на фотографии — Чейза Скотта, волонтер горячей линии доверия. Его спокойные серо-голубые глаза смотрели на нее с и Даниэль почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она не остановилась — не могла. Просто прошла мимо, опустив глаза, и крепче прижала учебник к груди.       Наконец, после еще одного поворота, перед ней показались высокие двойные двери актового зала — красивые, из темного дерева, но тоже обновленные, с блестящими металлическими ручками, которые сияли в свете ламп так, будто их только вчера натерли до блеска. Из-за дверей доносился приглушенный гул — смесь обеспокоенных голосов, шарканья ног, скрипа стульев. Там, внутри, уже собирались люди. Те, кто был вчера на вечеринке. Те, кто видел Чейза живым. Те, кому теперь предстояло сдавать тесты на наркотики и отвечать на вопросы, на которые никто не хотел отвечать.       Даниэль остановилась перед дверью, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове все еще крутились мысли, от которых пыталась избавиться.        «Может, я просто не замечала. Может, если бы я была внимательнее...»        Она тряхнула головой, отгоняя этот внутренний шепот, и положила ладонь на холодный металл дверной ручки. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух со свистом заполняет легкие, и решительно потянула дверь на себя.       Актовый зал встретил ее гулом голосов — приглушенных, встревоженных, — которые разом стихли, стоило ей переступить порог. Тишина наступила не полная — где-то в задних рядах еще шептались, скрипели стулья, — но достаточно глубокая, чтобы Даниэль почувствовала, как десятки глаз обращаются к ней. Взгляды были разными: кто-то смотрел с сочувствием, кто-то — с плохо скрываемым любопытством, кто-то — с той особой, липкой настороженностью, которая появляется у людей, когда беда приходит слишком близко. Девушка на мгновение замерла у двери, чувствуя, как горят щеки, и судорожно сжала лямку сумки, висящего на плече. Высокие своды зала, обычно наполнявшие чувством торжественности и предвкушения, сегодня давили, казались неуютно огромными. Свет современных люстр, мягкий и рассеянный, отражался в натертом до зеркального блеска паркете, но вместо уюта создавал ощущение стерильности, как в операционной.       Чимин заметил подругу почти сразу — высматривал ее с того самого момента, как пришел. Парень сорвался с места и буквально подскочил к ней, лавируя между рядами стульев. Его лицо, обычно такое беззаботное и смешливое, сейчас было бледным и напряженным, а в глазах плескалась тревога, которую даже не пытался скрыть.       — Ты как? — обеспокоенно спросил Пак, и его голос прозвучал тише и ниже обычного, лишенный привычных шутливых ноток. Он взял ее за плечи — легко, почти невесомо, но в этом жесте было столько искреннего беспокойства, что у Даниэль на мгновение защипало в носу.       — Как-то не по себе, — честно призналась Хейз, поднимая на него уставшие глаза. — Все это кажется странным. Я до сих пор не могу поверить, что это случилось.        — Мы тут все обсуждали то, что вскрытие выявило у Чейза, — вздохнул Чимин и убрал руки с ее плеч, но остался стоять близко. Он говорил тихо, наклонившись к ее уху, словно не хотел, чтобы их подслушивали. — Никто не верит, что это действительно были наркотики. Чейз... да он же помешан был на здоровом образе жизни. Ты же знаешь, он даже кофе не пил, говорил, что это вредит нервной системе. А тут — передозировка. Полный бред.       Даниэль нахмурилась. В голове всплыл образ Чейза — спокойные глаза, светлые волосы, улыбка, от которой веяло умиротворением. Он действительно не походил на того, кто стал бы травить себя наркотиками. И чем больше об этом думала, тем сильнее внутри разрасталось липкое, тревожное чувство неправильности происходящего.       — А кто последним видел Чейза живым? — спросила Даниэль, и голос прозвучал тверже, чем ожидала. Инстинкт будущего следователя — или просто желание понять — брал свое.       — Как раз таки та девчонка, Элиза, — раздался голос сбоку.       Даниэль повернула голову и увидела Тэхена, который только что подошел к ним. Он выглядел не лучше Чимина: под глазами залегли тени, обычная ленивая усмешка исчезла с губ, а волосы были взъерошены так, будто он всю ночь ворочался без сна. Он скрестил руки на груди, и Даниэль заметила, как нервно подрагивают его пальцы на предплечье.       — Они собирались уходить вместе или как? — уточнила Хейз, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Она пыталась восстановить картину произошедшего, как пазл, в котором не хватало деталей.       — Да, — кивнул Ким и тяжело вздохнул, переводя взгляд куда-то в сторону, словно ему было трудно говорить. — Чейз хотел проводить ее до общежития. Элиза долго возилась в доме — то ли куртку не могла найти, то ли еще что-то. Поэтому он вышел на улицу и ждал там. Мы с ним как раз стояли на крыльце, курили, разговаривали...       Он замолчал, и Даниэль увидела, как дернулся его кадык — он сглотнул, пытаясь справиться с эмоциями.       — О чем вы говорили? — мягко спросила она, почти шепотом.       — Да так... о всяком, — Тэхен горько усмехнулся. — О музыке, о планах на каникулы. Он был в хорошем настроении, Даниэль. Смеялся. Шутил. Ничего не предвещало... — Ким осекся и потер переносицу. — А потом вышла Элиза, и они ушли. Со слов Элизы, она остановилась, чтобы завязать шнурки, а он шел впереди, разговаривая с кем-то по телефону. Говорил тихо, она не слышала о чем. Когда подняла глаза, Чейза уже не было. Просто исчез. Она пошла вперед по дорожке, звала его... а потом нашла тело. Оно лежало в сугробе, лицом вниз.       Тэхен замолчал, и повисла тяжелая, густая тишина. Даниэль почувствовала, как у нее похолодели пальцы. Она представила эту сцену: темная заснеженная улица, одинокий фонарь, девушка, которая наклонилась завязать шнурок, и человек, который только что шел рядом, вдруг исчезает. А потом — сугроб. Холодный, белый, безмолвный.       — Ты слышал ее крик? — спросила Хейз, поднимая взгляд на Тэхена.       — Да, — кивнул он, и его голос дрогнул. — Я еще стоял на крыльце, докуривал. А потом услышал... это. И побежал туда. Но уже было поздно.        – Если бы это действительно была передозировка, – задумалась Даниэль, и голос прозвучал медленно, словно проговаривала мысль, которая только начала зарождаться в голове, – то Элиза заметила бы, как он это делает. Она ведь была рядом. Наклонилась завязать шнурки — это сколько занимает времени? Десять секунд? Пятнадцать? Двадцать, если пальцы замерзли и не слушаются? Чейз в это время шел впереди, говорил по телефону, и вдруг — просто исчез, а через минуту она находит его мертвым в сугробе. Невозможно за считанные секунды, пока он разговаривал по телефону, напичкаться наркотиками так, чтобы умереть. Это не так работает.       Хейз замолчала, чувствуя, как в груди разрастается холодный, липкий комок — смесь страха и какого-то странного, почти профессионального азарта. Мысли неслись с бешеной скоростью, перескакивая с одного на другое, выстраивая цепочки, которые ей совсем не нравились. Она поджала губы и сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони — этот жест всегда помогал ей сосредоточиться, когда эмоции грозили захлестнуть с головой.       Чимин, стоявший рядом, заметил перемену в ее лице. Он знал этот взгляд — так девушка смотрела, когда распутывала сложные задачи по криминалистике, когда складывала в уме разрозненные факты в единую картину.       — Ты хочешь сказать, что… — начал Пак, но осекся, словно боялся произнести вслух то, что вертелось на языке.       — Я хочу сказать, что кто-то сделал это с ним, — тихо, но твердо произнесла Даниэль, и глаза потемнели от осознания. — Кто-то вколол ему эту дозу. Или подсыпал. И сделал это либо до того, как Чейз вышел на улицу, либо… прямо там, пока Элиза возилась со своими шнурками.       Она перевела взгляд с Чимина на Тэхена, и тот, встретившись с ней глазами, побледнел еще сильнее. В зале, наполненном приглушенным гулом голосов, их маленькая группа словно оказалась в вакууме — отделенная от остальных невидимой стеной. Даниэль слышала, как бьется ее собственное сердце, быстро и гулко, как набат. Где-то на периферии сознания скрипнули стулья, кто-то кашлянул, но все это было далеко, неважно. Важным было только одно: Чейз не случайно умер. Его убили. И человек, который это сделал, возможно, прямо сейчас сидит в этом самом зале.       — Дани, ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — голос Чимина сорвался на шепот, в котором смешались тревога и недоверие. Он инстинктивно оглянулся через плечо, проверяя, не слышал ли их кто-то еще, и его скулы напряглись. — Если это правда... если это действительно так, то человек, который это сделал...       — Тот, кто это сделал, скорее всего, находится прямо сейчас в этой комнате, — закончил за него Тэхен мрачно. Парень обхватил себя руками за плечи, словно от холода, хотя в актовом зале было тепло, и его взгляд скользнул по лицам собравшихся студентов — по тем самым лицам, которые еще вчера смеялись и танцевали под одну музыку. — И он спокойно сидит здесь, слушает, как мы обсуждаем смерть Чейза, и, может быть, даже планирует следующий шаг.       Ким опустил взгляд на свои руки, и Даниэль заметила, что его пальцы все еще дрожат — то ли от недосыпа, то ли от осознания того, что трагедия коснулась их гораздо ближе, чем казалось вначале. Он выглядел так, будто постарел на несколько лет за одну ночь: в уголках губ залегла горькая складка, а в глазах, обычно искрящихся весельем, сейчас плескалась лишь глубокая, затаенная боль. Он был последним, кто говорил с Чейзом по-настоящему — не считая Элизы, которая видела его за минуту до смерти. И теперь на его плечах лежал груз этого последнего разговора.       — Расскажи мне еще раз про тот момент, когда вы стояли на крыльце, — попросила Даниэль, поворачиваясь к нему всем корпусом и понижая голос до едва слышного шепота. Она чувствовала, как внутри нее просыпается то самое чутье, которое профессор Ким всегда хвалил на их индивидуальных занятиях, — интуиция, подкрепленная логикой, способность замечать детали, ускользающие от других. — Чейз разговаривал по телефону, когда уходил. Ты не слышал, с кем именно? Может, он назвал имя? Или в его голосе было что-то странное?       Тэхен нахмурился, пытаясь восстановить в памяти события вчерашнего вечера. Это было трудно — воспоминания расплывались, смешивались с эмоциями, с шоком от последующих событий. Он провел ладонью по волосам, взъерошив их.       — Он отошел на пару шагов, когда зазвонил телефон, — медленно проговорил Кан, и его голос звучал так, будто вытягивал слова из самой глубины памяти.       — Я слышал обрывки. Что-то вроде «да, я на вечеринке, скоро буду дома»... Нет, не совсем. Он сказал: «Я не могу сейчас говорить, перезвоню». А потом... потом он как-то странно замолчал. И добавил: «Откуда ты знаешь, где я?» Понимаешь? Он спросил — откуда ты знаешь, где я. И после этого сразу повесил трубку.       Даниэль почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок — гораздо более пронзительный, чем тот, что струился из окон. Этот вопрос менял все. Если это был просто друг, спрашивающий, где Чейз, зачем задавать такой вопрос? Зачем удивляться? Значит, звонил кто-то, кого Чейз не ожидал. Кто-то, кого он не предупредил, что идет на вечеринку. Или, что еще более вероятно, кто-то, кого он не хотел там видеть.       — Элиза упоминала, что он говорил по телефону, когда они шли, — сказала Хейз задумчиво, и пальцы сами собой потянулись к подбородку — привычный жест, который появлялся всякий раз, когда собирала разрозненные факты в единую картину. — Если это был тот же самый звонок, то получается, что... что убийца был с ним на связи почти до самого момента смерти. Он знал, где Чейз. Знал, что он на улице. И, возможно... он тоже был где-то рядом.       Чимин судорожно вздохнул. В его глазах плескалась тревога, смешанная с решимостью, которая появлялась у него только в самые критические моменты. Он сжал плечо Даниэль в ободряющем жесте, и его пальцы были теплыми и сильными.       — Нам нужно рассказать об этом профессору Киму, — сказал он твердо. — Если ты права — а ты, скорее всего, права, чутье у тебя как у ищейки, — то полиция должна знать. Они должны проверить телефон Чейза, его звонки, его историю. Это может вывести на убийцу.       — А если убийца уже знает, что мы что-то подозреваем? — тихо спросил Тэхен, и его вопрос повис в воздухе, тяжелый и пугающий. — Если он сидит здесь и слышит каждое наше слово?       Даниэль медленно обвела взглядом актовый зал. Студенты по-прежнему сидели на стульях, ожидая начала собрания, переговаривались вполголоса, нервно теребили телефоны. Кто-то плакал, уткнувшись в плечо подруги. Кто-то смотрел в одну точку отстраненным, невидящим взглядом. И где-то среди них — возможно, прямо сейчас, глядя на нее с той же маской скорби, — сидел убийца. Тот, кто хладнокровно отнял жизнь у человека, с которым она познакомилась меньше суток назад.       Она глубоко вздохнула и выпрямилась, чувствуя, как страх отступает, уступая место холодной, стальной решимости.       — Тогда нам нужно быть осторожными, — сказала Хейз. — Очень осторожными. И никому, кроме профессора Кима, пока не говорить. Но правду мы узнаем. Я обещаю.       Дверь актового зала снова открылась — на этот раз резче, порывистее, словно вошедший торопился и не рассчитал силу. Даниэль машинально обернулась на звук и увидела Ёнджуна. Он стоял в проеме, все еще в расстегнутой куртке, с которой на пол капали капли растаявшего снега, и растерянно оглядывал собравшихся. Его темные волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас торчали в разные стороны — явное свидетельство того, что он действительно только что вскочил с постели, — а на щеке все еще алел след от подушки. Чхве явно не понимал, что происходит, и от этого выглядел особенно уязвимым, почти по-детски беззащитным среди мрачных, напряженных лиц.       Увидев их компанию, сгрудившуюся в стороне от остальных, Ёнджун быстро пересек зал и подошел к ним. Его шаги звучали слишком громко в притихшем помещении, и несколько человек снова обернулись.       — Чего от нас хотят, я не понимаю? — спросил Чхве, переводя взгляд с одного друга на другого. В его глазах читалась тревога, смешанная с искренним, почти наивным недоумением, от которого у Даниэль сжалось сердце. Он был единственным из них, кто еще не знал. Единственным, кому только предстояло услышать эту новость.       — Тебе сказали, что Чейз умер от передозировки наркотиками? — спросила Хейз тихо, почти шепотом, не сводя с друга пристального взгляда.       — Наркотики? — Ёнджун произнес это слово так, будто оно было на иностранном языке — с искренним, оглушительным изумлением, от которого его брови взлетели вверх, а рот чуть приоткрылся. Он даже отступил на полшага назад, словно новость ударила его в грудь. — Какие наркотики? Мне профессор Ким сказал срочно явиться в актовый зал, но не сказал причину. Я думал... это просто какое-то собрание по поводу вчерашнего. Что кто-то пожаловался на шум или что-то разбили...       Он замолчал, и его взгляд заметался между лицами друзей, выискивая подтверждение тому, что это какая-то глупая шутка, розыгрыш, что угодно, кроме правды. Но лица Чимина и Тэхена оставались мрачными, а Даниэль смотрела на него с тем самым выражением — сочувствующим, но твердым, — которое он знал с детства.        — А ты где был? — усмехнулся Ким, пытаясь разрядить обстановку, но усмешка вышла кривой и больше походила на нервный тик. Его глаза оставались серьезными, и в глубине их плескалось плохо скрытое беспокойство.       — Да я проспал, — вздохнул Чхве и провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть остатки сна. Жест был усталым, почти изможденным, и Даниэль заметила, какие красные у него глаза — воспаленные, с лопнувшими капиллярами. — Всю ночь ворочался после вчерашней ночи. Мысли всякие лезли в голову... Сначала все это казалось просто шумом, адреналином, а потом, когда мы разошлись, меня накрыло. Я лежал и смотрел в потолок, пока за окном не начало сереть. Уснул только под утро, а проснулся от звонка профессора Кима. Он даже не дал мне толком умыться. Сказал — срочно в актовый зал, и повесил трубку. Ёнджун замолчал и снова обвел глазами зал — уже более осмысленно, уже начиная осознавать масштаб происходящего. Заметив заплаканных девушек в углу и мрачные лица парней, он вдруг побледнел сильнее, и Даниэль увидела, как на его скулах заходили желваки.       — А Чонгук? — спросила Хейз, переключая внимание на Чимина и чувствуя, как внутри снова зашевелилось беспокойство — на этот раз другого рода. Она обвела зал взглядом, но знакомой фигуры нигде не заметила. — Не знаешь, где он?       — Когда я проснулся, его в комнате не было, — Пак пожал плечами, и в этом жесте не было напускного безразличия — действительно не знал. — Я думал, он уже на занятиях. Его кровать была заправлена, куртка исчезла. Он всегда рано встает, ты же знаешь. Иногда мне кажется, что он вообще не спит.       — Странно, — задумалась Хейз, и ее брови свелись к переносице. Она прикусила нижнюю губу, чувствуя, как внутри разрастается смутная тревога. Чонгук не объявился. Он не ответил на звонок профессора Кима — иначе Джин не спрашивал бы, здесь ли он. Он просто исчез, растворился в морозном утре, и это было на него не похоже. — Хотя он часто прогуливал первые пары. Может, просто бродит где-то, переваривает вчерашнее. Он тоже видел Чейза. Мы все видели.       — Ты за ним следишь, что ли? — усмехнулся Ёнджун, и в его голосе проскользнула дразнящая интонация, которая была знакома ей с детства. Даже посреди творящегося вокруг кошмара он нашел в себе силы подколоть ее — и от этого Даниэль вдруг стало чуточку легче, словно кусочек нормальной жизни, где они еще могли смеяться, вернулся на место.       — Нет, мы же сидим с ним почти рядом, — закатила Хейз глаза, и в этом жесте было столько привычного, наигранного возмущения, что Чимин даже фыркнул. — Естественно, я буду его видеть. Это неизбежно. У него парта через ряд от меня, а в столовой он всегда садится за один и тот же стол. Тут не надо быть детективом, чтобы заметить.       — Ну да, ну да, — протянул Чхве, но его улыбка быстро погасла, сменившись прежним тревожным выражением. Он посмотрел на дверь, словно ожидая, что Чонгук вот-вот войдет и присоединится к ним. — Но все равно... странно, что его до сих пор нет. Нас ведь всех вызвали. Даже меня, спящего, вытащили из постели. Почему он один не пришел? Он что, трубку не берет?       – Профессор Ким сказал, что позвонит и тебе, и Чонгуку, но пока что явился только ты, – пожала плечами Даниэль, и в этом жесте сквозила плохо скрытая тревога. Она снова бросила взгляд на дверь, за которой тянулся пустой, залитый холодным светом коридор, и ей вдруг стало не по себе. – Чимин, попробуй ты позвонить ему. Может, он просто не слышит звонка. Может, у него телефон на беззвучном. Или он в наушниках и не заметил.       – Хорошо, – кивнул Пак и, не теряя ни секунды, достал телефон из заднего кармана джинсов.        Его движения были быстрыми, чуть нервными – Даниэль заметила, как дрогнули его пальцы, когда он разблокировал экран. Яркая заставка на мгновение осветила его лицо, выхватив из полумрака плотно сжатые губы и сосредоточенный взгляд. Он нашел контакт «Чонгук» – Даниэль успела заметить, что рядом с именем стоял смайлик с мотоциклом, – и уже занес палец над кнопкой вызова, как дверь актовго зала распахнулась не резко, но с той особой, властной тяжестью, от которой воздух в помещении словно сгустился. Разговоры, еще секунду назад висевшие под сводами зала приглушенным гулом, разом стихли – так резко, будто кто-то выключил звук. Наступившая тишина была почти оглушительной, и в этой тишине каждый звук – шорох одежды, скрип половиц, чей-то судорожный вздох – казался преувеличенно громким.       Компания обернулась, и Даниэль почувствовала, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Перед ними стоял декан Ан – мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и тяжелым, исподлобным взглядом, который даже в хорошие дни не сулил ничего приятного. Обычно он держался с холодной, отстраненной вежливостью, но сегодня его лицо выглядело так, будто было высечено из гранита: каждая морщина стала глубже, челюсть сжата так плотно, что на скулах проступили желваки, а глаза – маленькие, колючие, – смотрели на собравшихся студентов с откровенным, плохо скрываемым неодобрением, словно они все уже были в чем-то виноваты. Он был одет в безупречно отглаженный темно-синий костюм, идеально сидящий на его грузной фигуре, лишь подчеркивал ту пропасть, что пролегла между администрацией и студентами.       Но взгляд Даниэль задержался не на декане. Рядом с ним, чуть позади, стояли двое мужчин, которых она узнала сразу – не по лицам даже, а по той особой, профессиональной выправке, которая выдавала представителей закона с первого взгляда. Первый был Мин Юнги – детектив полиции Клэрмонта. Даниэль видела его несколько раз на лекциях, куда он приходил в качестве приглашенного специалиста: невысокий, но с таким пронзительным, цепким взглядом, что казался выше всех в помещении. Его темные волосы были небрежно зачесаны назад, открывая бледный, высокий лоб, а в ухе поблескивала маленькая серебряная сережка – единственная деталь, выдававшая в нем что-то помимо холодного, расчетливого профессионала. Сегодня на нем был длинный темный плащ, с которого еще не до конца стек растаявший снег, и он стоял, сунув руки в карманы, с таким выражением лица, будто все собравшиеся уже были подозреваемыми.       Рядом с ним, буквально на полшага впереди, стоял Чон Хосок – помощник окружного прокурора. В отличие от мрачного, как грозовая туча, Юнги, Хосок источал совершенно иную энергию: он был собран, подтянут, его осанка была безупречной, а дорогой серый костюм сидел так, будто был пошит на заказ. Но за этой внешней лощеностью и располагающей улыбкой, которой он славился в зале суда, сейчас скрывалась стальная жесткость. Его глаза – темные, внимательные, – сканировали зал, и Даниэль почувствовала, как под этим взглядом ей хочется втянуть голову в плечи.       – Все садитесь по местам, – строго приказал Ан, проходя к сцене, и его голос прогремел под сводами зала, как удар грома. Он не просил. Не предлагал. Он приказывал.       Ребята быстро, почти синхронно, приняли свободные кресла в первом ряду. Даниэль оказалась между Чимином и Ёнджуном, и оба они – ее верный, шумный друг и тихий, но надежный друг детства – сидели так близко, что она чувствовала тепло их плеч. Тэхен сел по другую сторону от Чимина и сразу же замер, превратившись в статую, только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники, выдавали его напряжение. Чимин все еще сжимал в руке телефон, на экране которого так и остался незавершенным вызов. Он перевел взгляд на Даниэль, и в его глазах она прочитала тот же самый невысказанный вопрос: где Чонгук? Почему его нет?       Декан тем временем поднялся на сцену – его шаги гулко отдавались от деревянного настила, – и встал за трибуну. Свет софитов, направленный на сцену, делал его лицо еще более резким, выбеливал седые виски и превращал глаза в две темные впадины. Мин Юнги и Чон Хосок остались стоять у края сцены – два мрачных часовых, застывших в ожидании.       – Я собрал вас здесь, – начал Ан, и каждое его слово падало в тишину, как камень в колодец, – потому что сегодня ночью произошла трагедия. Один из ваших однокурсников, Чейз Скотт, был найден мертвым.       В зале повисла напряженная тишина, но это была тишина особого рода — не спокойная, а звенящая, готовая в любую секунду взорваться. Студенты переглядывались, кто-то качал головой, кто-то сжимал кулаки. Даниэль чувствовала, как волна возмущения прокатывается по рядам, и сама ощущала, как внутри закипает гнев. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а ногти впились в ладони.       — Это незаконно! — раздался чей-то выкрик с задних рядов, и несколько голосов поддержали его нестройным, но решительным гулом.       Декан Ан поднял руку вновь, на этот раз более властно, и его ладонь рассекла воздух, как лезвие. Гул постепенно стих, хотя напряжение никуда не делось — оно пульсировало в воздухе, осязаемое, как электричество перед грозой.       — Это не обсуждение, — отрезал он ледяным тоном, и каждое слово падало тяжело, словно камни. — Таково требование полиции, поддержанное администрацией университета. Если кто-то откажется от сдачи анализов, это будет расценено как косвенное признание вины. И поверьте, — мужчина сделал паузу, и его глаза опасно блеснули, — никому из вас не нужны проблемы с законом. Особенно учитывая, что один из ваших сокурсников мертв.       С этими словами он кивнул Мин Юнги, и детектив, до этого неподвижно стоявший у края сцены, плавно, почти лениво вышел вперед. Его движения были обманчиво расслабленными, но Даниэль, наблюдавшая за ним из первого ряда, заметила, как цепко его глаза сканируют лица студентов — он не упускал ни одной детали, ни одной реакции. Он поднялся на сцену и встал рядом с деканом, но, в отличие от него, не стал возвышаться над аудиторией — смотрел на них как на равных, и от этого становилось еще более жутко.       — Меня зовут детектив Мин, — произнес он, и его голос оказался ниже и спокойнее, чем можно было ожидать. Глубокий, с легкой хрипотцой, разносился по залу без всякого усилия, и каждый невольно прислушивался. — Я понимаю, что вы все напуганы. Понимаю, что вы все оплакиваете друга. И понимаю, что перспектива сдавать анализы кажется вам унизительной. Но позвольте мне быть с вами откровенным.       Юнги сделал паузу, обводя зал своим пронзительным взглядом, и Даниэль почувствовала, как по спине пробежал холодок — этот человек привык, что его слушают.       — Человек умер. Молодой, здоровый, полный жизни парень умер вчера ночью. И умер не от сердечного приступа, не от несчастного случая, а от передозировки веществом, которое, судя по предварительным данным вскрытия, попало в его организм насильственно. По залу прокатился шепот — быстрый, взволнованный, наполненный ужасом. Слово «насильственно» эхом отозвалось под сводами, ударилось о стены и вернулось обратно, заставляя студентов бледнеть. Даниэль почувствовала, как Чимин, сидевший рядом, вздрогнул всем телом. Ёнджун же, напротив, замер так, будто превратился в камень — только желваки ходили на скулах.       — Это означает, — продолжил Мин, и его голос стал на тон ниже, — что мы имеем дело не с трагической случайностью, не с результатом чьего-то личного выбора, а с убийством. С умышленным, хладнокровным убийством. И человек, который это сделал, — детектив снова обвел зал взглядом, и на этот раз его глаза задержались на каждом лице чуть дольше, — скорее всего, находится сейчас в этом зале.       Тишина, наступившая после его слов, была оглушительной. Она давила на уши, на грудь, на плечи. Даниэль сглотнула, и звук этот показался ей предательски громким. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как ладони, сжатые в кулаки, стали влажными от пота. Она знала, что детектив прав. Ведь сама пришла к тому же выводу еще до собрания. Но слышать это, произнесенное вслух, официально, человеком, который расследует убийства, — это было совсем другое. Это превращало догадку из смутной гипотезы в реальность. В страшную, неумолимую реальность.       Чон Хосок, до этого хранивший молчание, сделал шаг вперед и встал рядом с Юнги. Его лицо, обычно такое открытое и доброжелательное, сейчас было серьезным до неузнаваемости. Он обвел зал взглядом и заговорил — его голос был мягче, чем у детектива, но в этой мягкости скрывалась та же сталь.       — Я — помощник окружного прокурора Чон Хосок, — представился он, хотя в этом не было необходимости — его знали все. — Моя задача — обеспечить, чтобы расследование проводилось в рамках закона и с соблюдением ваших прав. Никто не будет обвинен бездоказательно. Но я призываю вас к сотрудничеству. Если кто-то из вас видел что-то странное вчера вечером — любое подозрительное поведение, незнакомых людей, странные разговоры — пожалуйста, сообщите нам. Даже самая незначительная деталь может оказаться решающей.       Он замолчал, и его взгляд на мгновение остановился на Даниэль. Всего на секунду — но она заметила. И внутри что-то дрогнуло.              — А теперь, — голос декана Ана разрушил тишину, и Даниэль вздрогнула, выныривая из своих мыслей, — вас вызовут по одному. Детектив Мин и прокурор Чон будут проводить беседы в кабинете рядом с залом. Остальные ждут здесь. Анализы вы сдадите в медицинском крыле, тоже по очереди. Это займет некоторое время, но таков порядок. Надеюсь на ваше понимание и сотрудничество.       – Если и так ясно, что это убийство, – голос Даниэль прозвучал громче, чем сама ожидала, и в наступившей тишине он разнесся под сводами зала, заставив несколько десятков голов обернуться в ее сторону, – в таком случае зачем нужны анализы? Это явно ничего не докажет и не укажет на убийцу.       Она сама не поняла, как вскочила с места. Просто в какой-то момент ноги сами оттолкнулись от пола, и вот уже стоит, сжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а сердце колотится где-то в горле. Вокруг нее сидели однокурсники – бледные, испуганные, растерянные, – и смотрели на нее кто с удивлением, кто с испугом, а кто и с плохо скрываемым одобрением. Чимин дернул ее за рукав, пытаясь усадить обратно, но она даже не заметила. Все внимание было приковано к декану, который замер на полпути к краю сцены и медленно, как хищник, почуявший добычу, повернул голову в ее сторону. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щелочки, а на губах заиграла та самая холодная, неприятная усмешка, которую боялись все студенты университета.       – Простите? – переспросил декан Ан, и в его голосе сквозила угроза пополам с недоверием. – Мисс Хейз, кажется? Вы что-то хотите сказать?       Даниэль почувствовала, как Ёнджун, сидевший рядом, напрягся всем телом. Она слышала, как он тихо, сквозь зубы, прошептал: «Дани, сядь, не надо», но остановиться уже не могла. Внутри нее будто прорвало плотину: все эмоции последних суток – шок от смерти Чейза, бессонная ночь, тревога за Чонгука, злость на несправедливость – вырвались наружу, и она говорила, не в силах остановиться.       – Я хочу сказать, что это бессмысленно! – продолжила Хейз, и голос, дрожащий от негодования, зазвенел в тишине. Она обвела взглядом зал, словно искала поддержки, и встретилась глазами с детективом Мином. Тот смотрел на нее с интересом, чуть склонив голову набок, и в его глазах плясали искорки, значения которых она не могла разгадать. – Мы все были на вечеринке. Мы все пили, танцевали, общались. Если кто-то и подсыпал Чейзу наркотики, или вколол их, – она запнулась, но тут же взяла себя в руки, – то анализы тех, кто был рядом с ним, ничего не докажут! Убийца мог вообще ничего не принимать. Он мог быть совершенно трезвым.        Она замолчала, тяжело дыша, и тишина, наступившая после слов, была почти оглушительной. Даниэль слышала, как гулко бьется сердце в ушах — быстро, неровно, словно оно пыталось вырваться из грудной клетки, — как шуршит чей-то ботинок по полу, как скрипнул стул в задних рядах. Воздух в зале казался спертым, густым, пропитанным страхом и напряжением. Она чувствовала на себе взгляды — десятки взглядов.       Даниэль перевела дыхание и, чувствуя, как дрожат колени, но не позволяя себе сесть, продолжила — голос стал тверже, решительнее, в нем зазвучала сталь, которую профессор Ким так хвалил на занятиях:       — Это лишь формальность, которая попусту тратит время на настоящие поиски улик. Пока мы все здесь сидим и ждем своей очереди сдать анализы, убийца, возможно, уже заметает следы. Уничтожает улики. Или, что еще хуже, планирует следующий шаг. — Девушка сделала паузу, переводя дыхание, и встретилась взглядом с детективом Мином, который теперь смотрел на нее с неприкрытым, острым интересом. — Сейчас главная задача — проверить его телефон. Его сообщения, звонки, историю вызовов. По словам Элизы, Чейз разговаривал с кем-то по телефону буквально за минуту до смерти. Он спросил: «Откуда ты знаешь, где я?» Кто это был? Почему он так отреагировал? Это же прямая зацепка! А вместо того чтобы прорабатывать ее, вы заставляете нас сдавать анализы, которые ничего не дадут!       Хейз замолчала, и последние слова повисли в воздухе, словно эхо. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают лампы под потолком. Декан Ан открыл было рот, чтобы что-то сказать — вероятно, поставить дерзкую студентку на место, — но детектив Мин опередил его. Он поднял руку, призывая декана к молчанию, и сделал шаг вперед, к краю сцены. Его глаза, цепкие и внимательные, теперь смотрели прямо на Даниэль, и в них больше не было снисходительной усмешки — только холодный, расчетливый профессионализм, смешанный с чем-то похожим на уважение.       — Мисс Хейз, — произнес детектив медленно, и его низкий голос разнесся по залу, заставляя всех замереть, — вы очень наблюдательны. И очень... неравнодушны. Это похвально. — Он сделал паузу, и в этой паузе Даниэль услышала, как Чимин рядом с ней судорожно вздохнул. — Уверяю вас, проверка телефона мистера Скота уже ведется. Это стандартная процедура, и мы не стали бы ее игнорировать. Но стандартные процедуры — это не всегда то, что видно со стороны. А то, что видно со стороны, — Юнги чуть склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо похожее на одобрение, — это студентка, которая мыслит как следователь.       Даниэль почувствовала, как кровь снова приливает к щекам, но на этот раз не от гнева, а от смешанного чувства неловкости и гордости. Она не ожидала, что детектив воспримет ее вспышку всерьез. Она ждала выговора. Осуждения. Может быть, даже угрозы. Но не этого.       — И все же, — продолжил Мин, и его тон снова стал официальным, — анализы придется сдать всем. Это приказ, и он не обсуждается. Но я услышал вас, мисс Хейз. И я был бы признателен, если бы после собрания вы задержались для отдельного разговора.       Он кивнул ей — коротко, почти незаметно, — и отступил обратно к краю сцены, предоставляя декану возможность продолжить. Даниэль медленно опустилась на стул, чувствуя, как ноги наливаются ватной слабостью. Чимин тут же наклонился к ней, его теплые пальцы сжали ее запястье, а голос — взволнованный, но полный гордости — зашептал прямо в ухо:       — Ты с ума сошла, Дани. Но это было потрясающе. Просто... потрясающе. Ты видела его лицо? Ты впечатлила самого Мин Юнги! О нем легенды ходят, говорят, он никогда не хвалит свидетелей!       Ёнджун, сидевший по другую сторону, не сказал ни слова — но его ладонь, все еще сжимавшая ее руку, стала чуть теплее, а взгляд, направленный на нее, светился той самой тихой, спокойной гордостью, какую она помнила с детства. Так он смотрел, когда она выиграла школьную олимпиаду. Так смотрел, когда она сказала, что поступает в университет. Так смотрел сейчас — и от этого взгляда у нее внутри разлилось тепло, перебившее даже холодный ужас происходящего.

***

      Даниэль шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим эхом. Ее вызвали одной из первых — она не знала, было ли это следствием недавней вспышки или простой случайностью, но сейчас, приближаясь к двери, за которой ждал детектив Мин, она вдруг остро пожалела о своей несдержанности. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони, которые то и дело вытирала о джинсы, снова становились влажными.       Кабинет, выделенный для допросов, оказался небольшим — видимо, раньше здесь была комната для индивидуальных консультаций с преподавателями. Теперь же обстановка казалась почти спартанской: голые стены, выкрашенные в спокойный кремовый оттенок, письменный стол из темного дерева, два стула друг напротив друга и лампа дневного света, которая гудела чуть громче, чем положено. За окном, забранным в современную металлическую раму, все так же падал снег — бесконечный, равнодушный ко всему, что происходило внутри.       Детектив Мин Юнги сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и что-то просматривал в тонкой папке, лежащей перед ним. Его длинные пальцы — пальцы пианиста, мелькнуло в голове у Даниэль — неторопливо перелистывали страницы. Услышав, как она вошла, он поднял глаза, и в этом взгляде девушка прочитала все то же цепкое, оценивающее внимание, которое детектив демонстрировал в зале. Но теперь, в тишине кабинета, без десятков свидетелей, оно ощущалось иначе — более личным, более... опасным.       — Мисс Хейз, — произнес Мин, и низкий, с легкой хрипотцой голос прозвучал в тишине кабинета почти интимно. Он жестом указал на стул напротив. — Присаживайтесь. Спасибо, что согласились задержаться. Хотя, полагаю, у вас не было выбора.       Даниэль опустилась на стул, чувствуя, как напряжена каждая мышца в теле. Стул был жестким, неудобным — наверное, специально, чтобы посетители не расслаблялись. Она положила руки на колени, сцепив пальцы в замок, чтобы скрыть их дрожь, и заставила себя посмотреть детективу прямо в глаза.       — Вы хотели поговорить со мной отдельно, — сказала Хейз, и голос прозвучал ровнее, чем ожидала.       — Хотел, — кивнул Мин и закрыл папку. — Во-первых, должен признать: вы устроили настоящее представление в актовом зале. Декан Ан до сих пор, кажется, не пришел в себя от возмущения. А вот я, признаться, был впечатлен. Не каждый день студентка второго курса публично указывает полиции на то, как мы должны вести расследование.       Даниэль не отвела взгляда, хотя внутри все сжалось. Она не могла понять, чего в его словах больше — искреннего одобрения или сарказма. Решила, что нападение — лучшая защита.       — Я не указывала, — сказала Хейз, чуть вздернув подбородок. — Я просто... поделилась наблюдениями. Вы сами сказали, что даже самая незначительная деталь может оказаться решающей.       — Верно, — уголки его губ дрогнули в подобии усмешки. — Именно поэтому я и попросил вас остаться. Расскажите мне все, что вы видели и слышали вчера. С самого начала. Не упускайте ничего — даже если вам кажется, что это неважно.       Даниэль глубоко вздохнула и начала рассказывать. Она говорила о том, как пришла на вечеринку, как встретила Чейза, как он улыбался ей и говорил о своей работе на горячей линии доверия. О том, как он показался ей спокойным, уравновешенным — совершенно не похожим на человека, который мог бы принимать наркотики. О том, как позже Тэхен рассказал, что Чейз разговаривал по телефону и спросил: «Откуда ты знаешь, где я?». О том, что никто из их компании не верит в случайную передозировку.       Детектив слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но Даниэль заметила, как он чуть нахмурился, когда упомянула телефонный разговор. Один раз он что-то записал в своем блокноте — быстро, не глядя на бумагу. Ей вдруг захотелось узнать, что именно. Что в рассказе показалось ему настолько важным?       — Вы говорите, что познакомились с мистером Скоттом только вчера, — произнес Мин, когда она закончила. Его голос был ровным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — И тем не менее вы так горячо защищаете его. Почему?       Даниэль задумалась. Вопрос застал врасплох — не потому, что она не знала ответа, а потому, что ответ этот был слишком личным, слишком сложным для короткой фразы.       — Потому что это несправедливо, — сказала Хейз наконец, и голос дрогнул. — Он был хорошим человеком. Он помогал людям. Он сидел рядом со мной и говорил, что иногда людям просто нужно, чтобы кто-то был рядом. А через час он был мертв. И теперь все вокруг говорят о наркотиках так, будто он сам виноват в своей смерти. Но я видела его глаза, детектив. Я сидела с ним рядом. Он не был наркоманом. И я не могу просто... сидеть и молчать.       В кабинете повисла тишина. Мин смотрел на нее долго, изучающе, и Даниэль почувствовала, как под этим взглядом щеки заливаются румянцем, но она не отвела глаз. Наконец он медленно кивнул — скорее себе, чем ей.       — Профессор Ким говорил мне о вас, — сказал Юнги неожиданно. — Он упоминал, что у вас есть чутье. Способность замечать детали, которые другие упускают. Он считает, что из вас выйдет отличный агент ФБР. — Мин сделал паузу и чуть подался вперед. — Но я хочу предупредить вас, мисс Хейз. Это не учебная тревога и не симуляция. Это реальное расследование. И реальный убийца. Если ваши догадки верны и кто-то действительно убил Чейза, этот кто-то сейчас на свободе. И ему вряд ли понравится, что студентка-второкурсница задает слишком много вопросов.       Даниэль почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она понимала, что детектив прав. Понимала, что вмешательство может быть опасным. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и тревоги, уже разгорался упрямый огонь.       — Я понимаю, — сказала девушка тихо, но твердо. — Но я не могу обещать, что буду сидеть сложа руки. Чейз заслуживает справедливости. И если я могу помочь…       Мин вздохнул и провел ладонью по лицу. В этом жесте Даниэль вдруг увидела не холодного, расчетливого детектива, а просто уставшего человека, который слишком часто сталкивается со смертью.       — Тогда хотя бы пообещайте мне, что будете осторожны, — сказал он. — И что если заметите что-то — что угодно, что покажется вам странным, — вы сразу сообщите мне.       Даниэль кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное, горьковатое облегчение. Она не знала, поверил ли ей детектив. Не знала, принял ли он ее догадки всерьез или просто решил успокоить. Но она знала одно: этот разговор — только начало. И Хейз не остановится, пока не узнает правду. Когда Даниэль вышла из кабинета, ее все еще потряхивало. Она прислонилась спиной к стене коридора и закрыла глаза, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бешеный бег. В висках пульсировали отголоски разговора, а в ушах звучал низкий, спокойный голос детектива: «Это реальное расследование. И реальный убийца». Она сделала глубокий вдох, потом еще один, пытаясь унять дрожь в пальцах.       Коридор был пуст — только в дальнем его конце, у дверей актового зала, маячили силуэты студентов, ожидающих своей очереди. Оттуда доносился приглушенный гул голосов — взволнованных, испуганных, возмущенных. Даниэль оттолкнулась от стены и направилась обратно, чувствуя, как под ногами поскрипывает отполированный паркет.       Когда она вошла в зал, Чимин и Ёнджун тут же вскочили со своих мест. Тэхен, сидевший чуть поодаль, тоже поднял голову и вопросительно посмотрел на нее.       — Ну как? — спросил Пак, подлетая к ней первым. Его глаза, обычно такие беззаботные, сейчас были полны тревоги, а пальцы нервно теребили край рубашки. — Что он спрашивал? Ты в порядке?       — В порядке, — кивнула Даниэль, хотя голос звучал немного хрипло. — Он просто хотел узнать, что я видела и слышала. Рассказала ему про телефонный разговор Чейза. Про то, что он спросил: «Откуда ты знаешь, где я?» Детектив Мин сказал, что проверка телефона уже ведется. И еще... — Хейз запнулась, обводя взглядом лица друзей, — он предупредил меня, чтобы я была осторожна. Сказал, что если Чейза действительно убили, убийца сейчас на свободе. Ёнджун тихо выругался сквозь зубы и провел ладонью по волосам, отчего они встали дыбом еще сильнее. Тэхен же, напротив, замер и побледнел, словно ее слова подтвердили его самые худшие опасения.       — Значит, детектив тоже считает, что это убийство, — произнес Чхве медленно, и в его голосе прозвучала такая мрачная уверенность, что Даниэль поежилась. — Значит, нам не показалось. Кто-то действительно... убил его.       — И этот кто-то знает телефон Чейза, — добавил Чимин, и его голос стал ниже, жестче — Даниэль редко видела его таким серьезным. — Если он звонил ему, значит, это кто-то из знакомых. Не случайный прохожий. Не незнакомец. Кто-то, кого Чейз знал. И, может быть, — он обвел взглядом зал, — кто-то, кого знаем мы.       Наступившая тишина была тяжелой, почти осязаемой. Даниэль перевела взгляд на зал — на студентов, которые сидели на стульях, переговаривались вполголоса, нервно теребили телефоны, — и вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на них по-другому. Совсем не так, как смотрела утром. Теперь каждое лицо казалось ей маской, за которой мог скрываться убийца. Теперь каждый нервный жест, каждый бегающий взгляд казался подозрительным.       — А где Чонгук? — спросил вдруг Ким, и его вопрос эхом отозвался в груди Даниэль. — Он так и не появился?       Все переглянулись. Чимин покачал головой и достал телефон.       — Я звонил ему три раза. Он не берет трубку. Может у него телефон разрядился? Или он просто спит где-то в библиотеке? Он иногда засыпает там, ты же знаешь, — его голос звучал обнадеживающе, но Даниэль видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.       — Будем надеяться, — тихо сказал Ёнджун. — Но если он не появится до конца собрания... — он не закончил фразу, но все поняли, что он имел в виду.       Даниэль снова посмотрела на дверь, за которой скрылся детектив Мин, и вдруг подумала о том, что список людей, которым она доверяет, становится все короче. Чейз мертв. Чонгук исчез. А убийца — возможно, кто-то из тех, с кем она сидела за одной партой, пила пиво на вечеринке, обменивалась конспектами. И эта мысль была самой страшной из всех, что посетили ее за последние сутки.       – Ладно, пойду сдам анализы и вернусь обратно в общежитие, – вздохнула Хейз, и этот вздох получился тяжелым, усталым, выходящим откуда-то из самой глубины груди. Она провела ладонью по лицу, растирая пальцами виски, в которых все еще пульсировала тупая, ноющая боль – верный спутник бессонной ночи и пережитого стресса. – Нет у меня желания идти на следующие пары. Честно говоря, я вообще не понимаю, как можно сейчас сидеть на лекции по криминалистике и делать вид, что ничего не случилось. Что мир не перевернулся вверх дном за одну ночь.       Даниэль поправила лямку сумки на плече, и это простое движение вдруг показалось ей почти неподъемным – будто сам воздух вокруг сгустился, стал вязким, как патока, и каждое действие требовало усилий. В зале по-прежнему стоял приглушенный гул голосов, кто-то всхлипывал, кто-то нервно смеялся, не в силах справиться с напряжением, но девушка уже не различала отдельных звуков. Все сливалось в один монотонный, давящий на уши шум, от которого хотелось сбежать. Просто уйти. Спрятаться в своей комнате, закутаться в мамин кардиган и сделать вид, что ничего этого не было.       – Я зайду к тебе чуть позже, – улыбнулся Ёнджун, и его голос прозвучал мягко, успокаивающе, как в детстве, когда он приходил к ней после школы и они вместе делали уроки за кухонным столом. Чхве положил руку на плечо подруги – ладонь была теплой – и Даниэль почувствовала, как от этого простого, почти братского прикосновения внутри что-то немного расслабилось, отпустило. Всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы смогла сделать вдох. – Ты только не закрывайся там одна. Я принесу чай. С тем самым имбирем, который ты любишь и который я терпеть не могу, но ради тебя так уж и быть.       – Ты же ненавидишь имбирный чай, – слабо усмехнулась Даниэль, и в этой усмешке мелькнула тень прежней, еще не раздавленной горем девушки.       – Именно поэтому я его и принесу, – подмигнул Чхве, и его улыбка стала чуть шире, хотя глаза оставались серьезными. – Чтобы ты точно знала: это для тебя.       – Хорошо, – кивнула она, чувствуя, как к горлу подступает комок – не от страха, не от горя, а от благодарности за то, что у нее есть те, кто готов принести ей чай, который они ненавидят, просто чтобы она улыбнулась. – Я буду ждать.       Она развернулась и направилась к выходу из актового зала. Чимин что-то крикнул ей вслед и она, не оборачиваясь, слабо махнула рукой. Дверь за ней закрылась с тихим, глухим стуком, отрезав ее от приглушенного гула голосов и оставив наедине с тишиной коридора.       Медицинский блок находился в другом крыле здания, и Даниэль пошла по длинному, залитому холодным зимним светом коридору. За окнами все так же падал снег – бесконечный, беззвучный, укутывающий мир в белый саван. Она смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь: еще вчера этот снег казался ей красивым, почти волшебным, а сегодня – холодным и безразличным. Либо это не снег изменился или она сама.       Возле кабинета, где брали анализы, уже собралась небольшая очередь из таких же мрачных, невыспавшихся студентов. Даниэль встала в конец, прислонилась плечом к прохладной стене и закрыла глаза. Ей предстояло подставить руку, почувствовать укол иглы и ждать. Ждать, пока подтвердится то, что она и так знала: она чиста. Никаких наркотиков в ее крови нет. Но от этого знания почему-то не становилось легче. Потому что где-то там, за стенами этого здания, по-прежнему на свободе разгуливал убийца. А Чонгук по-прежнему не отвечал на звонки. И это молчание было страшнее любых анализов.

***

      Как только Даниэль сдала необходимые анализы — короткий укол иглы, ватка, смоченная спиртом, и холодное прикосновение металлического лотка, — она почти бегом покинула медицинский блок. Ей казалось, что стены давили на нее, что воздух здесь был спертым, пропитанным запахом антисептика и чужого страха. Она схватила свою куртку из гардеробной — та висела на крючке, затерявшаяся среди чужих пальто и шарфов, — и, даже не потрудившись застегнуться, выскочила на улицу.       Морозный воздух ударил в лицо, обжег легкие первым жадным вдохом. После душной, пропитанной тревогой атмосферы университета он казался почти сладким — чистым, резким, отрезвляющим. Даниэль замерла на крыльце, чувствуя, как холод пробирается под тонкую ткань не до конца застегнутой куртки, как ветер, легкий и колючий, тут же принимается трепать распущенные волосы. Но ей было все равно. Впервые за утро она почувствовала, что может дышать. Снежные хлопья опускались на макушку, путались в волосах, и она инстинктивно подняла лицо навстречу небу. Снег мягко лег на разгоряченные щеки — те самые, что еще недавно пылали от гнева в актовом зале, — и мгновенно начал таять, оставляя на коже прохладные, влажные дорожки. Даниэль прикрыла глаза и замерла чувствуя, как крошечные ледяные кристаллы касаются ресниц, губ, лба — невесомые, почти неосязаемые, словно поцелуи самой зимы. Это было странное, почти медитативное ощущение: будто снег смывал с нее — усталость, страх, липкое чувство вины за то, что не смогла ничего изменить.       Где-то вдалеке, за пеленой падающего снега, смутно угадывались очертания старых корпусов, засыпанных белым. Мир казался приглушенным, мягким — звуки долетали до нее словно сквозь вату: приглушенный смех где-то на соседней аллее, скрип снега под чьими-то ботинками, далекий лай собаки. Хейз стояла посреди этого безмолвного белого царства и чувствовала себя крошечной, потерянной, но в то же время странно свободной.        Девушка спустилась вниз по каменным ступенькам, опустив голову и глядя под ноги, где ботинки оставляли глубокие следы в свежем, нетронутом снегу. Мысли все еще крутились в голове — тяжелые, вязкие, они накладывались одна на другую, создавая плотный, непроглядный клубок, который она никак не могла распутать. Чейз. Наркотики. Допрос. Исчезновение Чонгука. Все это слилось в один бесконечный, изматывающий шум, от которого не было спасения. Хейз сунула замерзшие руки в карманы куртки и уже собиралась направиться в сторону общежития, как вдруг услышала, как раздаются шаги — мерные, уверенные, хрустящие по снегу.       Что-то в этом звуке заставило поднять голову. Из-за пелены падающего снега, со стороны парковки, к ней шел Чонгук. Он был одет в ту же самую кожаную куртку, что и вчера — только теперь воротник был поднят, защищая шею от колючего ветра, — а на плечах и в темных волосах белели снежинки, еще не успевшие растаять. Он двигался неторопливо, чуть сутулясь под порывами ветра, но когда его глаза встретились с ее, Чон тут же выпрямился. И улыбнулся — знакомой, чуть ленивой улыбкой, от которой у Даниэль внутри все переворачивалось. Парень помахал ей рукой, и этот простой, почти будничный жест посреди всего творящегося кошмара показался ей до странности неуместным.       — Ты где был? — нахмурилась Хейз, и голос прозвучал резче, чем она хотела. Но девушка не могла сдержаться: облегчение от того, что он жив и стоит перед ней, смешалось с гневом — горячим, иррациональным гневом, который рождается из страха. — Тебя все обыскались! Чимин звонил тебе раз десять, профессор Ким — тоже, ты вообще понимаешь, что тут творится? Ты хоть знаешь, что Чейз...       Она осеклась, чувствуя, как голос предательски дрогнул, и замолчала. Слова застряли в горле, потому что Хейз вдруг поняла: он не знает. Чон стоит здесь, с этой своей дурацкой улыбкой и снегом в волосах, и не знает, от чего именно умер Чейз.       — И тебе привет, — усмехнулся Чонгук, но усмешка вышла усталой, лишенной обычной игривости. Он остановился в нескольких шагах от нее и сунул руки в карманы куртки — зеркальное отражение ее собственной позы. Вблизи заметила, что под его глазами залегли тени, а лицо, обветренное морозом, выглядело бледнее обычного. Он тоже не спал, тоже думал. — Я был за городом, а там со связью проблемы. Ты же знаешь эти холмы — там даже радио не ловит, не то что интернет.       Чон вздохнул, и облачко пара от его дыхания растаяло в морозном воздухе. Даниэль заметила, как он переступил с ноги на ногу — не от холода, а скорее от неловкости, как человек, который не знает, с чего начать.       — Я просто... сел в машину и поехал. Куда глаза глядят. — Парень провел ладонью по волосам, стряхивая с них снег, и на мгновение его взгляд стал отсутствующим, устремленным куда-то за ее плечо, в бесконечную белую пелену. — Просто катался, пытаясь переварить вчерашнее. Всю ночь не спал, все думал... Думал о Чейзе. О том, что мы видели. О том, что ничего не смогли сделать.       Его голос стал тише, и в нем прорезалась хрипотца. Даниэль вдруг вспомнила их вчерашний разговор на кухне — как он стоял, облокотившись о тумбу, и смотрел на нее так, будто она была единственным человеком во всей вселенной. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.       — А когда стал подъезжать к Клэрмонту, ближе к городу, телефон наконец поймал сеть и загудел от пропущенных звонков, — продолжил Чонгук, и его губы дрогнули в горьковатой усмешке. — Первым был звонок от профессора Кима. Я сразу перезвонил ему, и он сказал... — Чон запнулся, и Даниэль увидела, как на его скулах заходили желваки. — Сказал про наркотики. Про вскрытие. Про то, что нас всех собирают. Я сразу поехал сюда. Гнал, как сумасшедший, чуть не вылетел с трассы на повороте. Но, кажется, опоздал.       Он замолчал и поднял на нее глаза. И в этом взгляде — темном, бездонном, — Даниэль прочитала целую гамму эмоций: вину за то, что его не было, когда все волновались, боль от новости о Чейзе, усталость, которая накопилась за бессонную ночь, и что-то еще, более глубокое, что он, кажется, сам до конца не понимал.       — Ты не опоздал, — сказала Хейз тихо, чувствуя, как собственный гнев уступает место чему-то другому — облегчению, смешанному с теплой, щемящей нежностью. — Главное, что ты здесь. И... что с тобой все в порядке. Я уже начала думать... — она не закончила фразу, просто покачала головой.       Чонгук посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, и легкая улыбка тронула его губы — на этот раз настоящая, не усмешка, а именно улыбка.       — Ты волновалась за меня, бунтарка? — спросил Чон, и в его голосе прозвучали те самые теплые, поддразнивающие нотки, которые она запомнила со вчерашнего вечера.       — Просто не хотелось, чтобы еще один человек из моей компании бесследно исчез, — отрезала Даниэль, но щеки предательски порозовели, и поспешно отвернулась, делая вид, что поправляет шарф.       Чон тихо рассмеялся — этот смех был усталым, но искренним, — и сделал шаг ближе. Теперь они стояли совсем рядом, и снег падал на них обоих — крупные, пушистые хлопья, которые кружились в медленном, беззвучном танце, словно отгораживая их от всего остального мира.       – Тебе лучше поспешить, – проговорила Даниэль, поднимая на него взгляд, и голос прозвучал мягче, чем ей хотелось бы. Слова должны были быть сухими, деловыми, но вместо этого в них просочилась тревога, которую она так старательно пыталась скрыть. Она смотрела на него снизу вверх – на эти темные глаза, в которых все еще плясали тени бессонной ночи, на снежинки, запутавшиеся в ресницах, на обветренные губы, – и чувствовала, как внутри все сжимается от странного, незнакомого чувства. Ей хотелось сказать ему гораздо больше. Хотелось спросить, почему уехал так внезапно. Хотелось рассказать, что чувствовала, когда он не отвечал на звонки. Но вместо этого она лишь добавила: – Детектив Мин опрашивает всех свидетелей, и тебе нужно сдать анализы. Если ты не появишься, это вызовет подозрения. А тебе сейчас это точно не нужно.       Хейз умолчала о том, что детектив уже спрашивал о нем. Умолчала о том, как сама несколько раз обводила взглядом актовый зал, выискивая знакомую фигуру среди мрачных, испуганных лиц. Умолчала о том, как сердце пропускало удар каждый раз, когда открывалась дверь.       – Хорошо, – кивнул Чон, и в этом коротком слове ей послышалось сожаление. Он провел ладонью по волосам, стряхивая с них остатки снега, и на мгновение его взгляд стал задумчивым, устремленным куда-то сквозь нее. – Тогда… увидимся.       Он произнес это так, словно не был до конца уверен, что «увидимся» – это обещание, а не вопрос. Их взгляды встретились и задержались на несколько долгих секунд. Снег все падал – крупные, пушистые хлопья кружились в воздухе, оседали на его плечах, на ее непокрытой голове, на тропинке, которая вела к главному корпусу. Ветер на мгновение стих, и мир вокруг замер, словно давая им эти несколько секунд, прежде чем снова развести в разные стороны. Даниэль почувствовала, как сердце пропустило удар – один, потом другой, – и вдруг осознала, что не хочет, чтобы он уходил.        Но Чонгук уже развернулся, и его спина, обтянутая черной кожей куртки, начала удаляться в сторону университетского крыльца. Снег заметал его следы почти мгновенно, и Даниэль смотрела ему вслед, обхватив себя руками за плечи, чувствуя, как холод пробирается под куртку, а внутри, где-то глубоко под сердцем, расцветает странная, горьковато-сладкая тревога. Он вернулся, здесь, жив. Но почему-то от этого знания не становилось легче. Потому что где-то там, в здании, его ждал детектив Мин со своими вопросами. Потому что убийца все еще был на свободе. Потому что этот день, начавшийся с трагедии, еще далеко не закончился.       Даниэль развернулась и направилась прямиком к общежитию. Идти было не так далеко — всего обойти один квартал, — но в этот раз путь казался ей одновременно и короче, и длиннее обычного. Короче — потому что ноги сами несли её прочь от университета, где каждый коридор, каждая аудитория теперь были пропитаны страхом и скорбью. Длиннее — потому что каждый шаг отдавался в груди глухим эхом усталости, а мышцы, перенапряжённые после бессонной ночи, ныли и просили отдыха.       Людей на улице было много — город жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что случилось вчера. Кто-то спешил на работу, прижимая к груди портфель, кто-то вел за руку ребенка в смешном, не по размеру большом пуховике, кто-то стоял у киоска с горячим кофе, и пар от его стаканчика поднимался в морозный воздух тонкой, дрожащей струйкой. Даниэль шла сквозь эту толпу, и ей казалось странным, что мир не остановился. Что солнце — пусть и бледное, зимнее — все еще встает по утрам. Что люди смеются и жизнь продолжается.       Постепенно, по мере того как она удалялась от университета, дома вокруг начинали преображаться. Она и раньше замечала, что Клэрмонт с приходом декабря превращается в рождественскую открытку, но сегодня это ощущение было особенно острым. Витрины магазинов сияли гирляндами — теплыми, золотистыми, переливающимися в такт какой-то неслышной музыке. В окне пекарни, мимо которой Хейз проходила, красовался огромный пряничный домик с белыми сахарными узорами на крыше, а рядом с ним — целая армия имбирных человечков, выстроившихся в неровный ряд. Стекло витрины было чуть запотевшим изнутри, и сквозь эту дымку пробивался уютный, медовый свет. Даниэль на мгновение остановилась, вглядываясь в эту картину, и почувствовала, как откуда-то из глубины поднимается теплая, почти забытая волна — что всегда приходила к ней в детстве при виде рождественских украшений.       Улицы были украшены еловыми ветками, перевязанными красными лентами, а на фонарных столбах покачивались на ветру колокольчики из фольги, которые тихо позвякивали при каждом порыве. Витрина книжного магазина пестрела обложками рождественских историй, а рядом, в окне кофейни, виднелась маленькая искусственная елка, увешанная крошечными серебряными шарами. Даниэль засмотрелась на нее, и вдруг поймала себя на том, что улыбается — слабо, уголками губ. И, наблюдая за этими декорациями, ей становилось тепло на душе — так, как бывает, когда заходишь с мороза в хорошо протопленную комнату.       Она рассматривала красивые витрины с украшениями — стеклянные шары с ручной росписью, гирлянды из искусственного снега, — и на несколько коротких, украденных у реальности мгновений ей показалось, что смерть Чейза была лишь страшным сном. Что не было ни вечеринки, ни криков на улице, ни бледного лица Элизы, ни холодного взгляда детектива Мина. Что она проснется — и все будет как прежде. Чейз снова будет сидеть на диване с теплой улыбкой, а она будет смеяться над шутками Чимина и чувствовать на себе взгляд Чонгука.       Но стоило этой мысли оформиться, как реальность снова навалилась на нее — тяжелая, неумолимая. В витрине книжного магазина, среди рождественских открыток, она вдруг заметила свое отражение: бледное лицо, темные круги под глазами, плотно сжатые губы. Это не сон. Чейз действительно мертв. И никакие гирлянды, никакие пряничные домики этого не изменят. Она отвела взгляд от витрины и пошла дальше, чувствуя, как холодный ветер снова кусает щеки, как снег скрипит под ногами, и этот звук теперь казался не волшебным, а траурным. И все же, где-то глубоко внутри, та самая искра — слабая, но упрямая — продолжала теплиться, напоминая ей, что даже в самые темные времена жизнь не заканчивается. Она становится другой. Но не исчезает.       Даниэль завернула за переулок и наконец увидела здание общежития. Оно высилось впереди — знакомое до последнего кирпичика, с темно-красным фасадом, припорошенным снегом, и рядами освещенных окон, которые мягко светились в сгущающихся зимних сумерках. Некоторые окна были украшены гирляндами — студенты тоже готовились к Рождеству, — и эти разноцветные огоньки, мигающие в такт чьей-то музыке, казались сейчас почти вызывающе жизнерадостными на фоне всего, что случилось. Даниэль на мгновение задержала на них взгляд, и в груди что-то болезненно сжалось: еще вчера она сама хотела повесить такую же гирлянду у себя в комнате.        Она ускорила шаг, почти побежала, чувствуя, как замерзшие ноги гудят от напряжения, а холодный воздух обжигает легкие при каждом вдохе. Ей хотелось поскорее оказаться внутри — в тепле, в тишине, в безопасности своей маленькой комнаты, где можно было наконец снять с себя эту проклятую куртку, заварить чай и просто побыть одной. Снег хрустел под ботинками, и этот ритмичный, монотонный звук странным образом успокаивал, словно метроном, отсчитывающий шаги до убежища. Воротник куртки намок от снега, шарф сбился набок, но она не обращала внимания.        Толкнув тяжелую дверь, Хейз влетела в холл, и тут же окутало волной тепла. Здесь пахло, как всегда, — хвойным освежителем воздуха, который комендантша миссис Грейсон щедро распыляла каждое утро, и едва уловимым ароматом чьих-то духов, оставшимся после пробегавшей мимо студентки. Она на мгновение замерла у двери, переводя дыхание и чувствуя, как с ресниц капает растаявший снег, и вдруг осознала, что впервые за все утро ее плечи, до этого сведенные судорогой напряжения, немного расслабились.        Поднялась вверх по лестнице — каждый шаг давался с трудом, ноги налились свинцовой тяжестью после бессонной ночи и долгого дня. Перила под ладонью были гладкими, отполированными тысячами прикосновений, и холодными, как все в этом декабре. На лестничной клетке было тихо — только где-то этажом выше хлопнула дверь, да за стеной едва слышно гудел чей-то телевизор.       Оказавшись возле своей двери, Хейз на мгновение замерла, привалившись плечом к дверному косяку, и прикрыла глаза. Она дома. Сейчас она войдет, скинет мокрую куртку, скоро заварит чай — тот самый, имбирный, который обещал принести Ёнджун, — и попытается хотя бы на полчаса забыть обо всем, что случилось. Девушка достала ключ из кармана, вставила в замочную скважину, провернула — привычный щелчок отозвался в тишине коридора, — и открыла дверь.       Вошла внутрь, и знакомая обстановка встретила ее все тем же уютным полумраком. В комнате было тихо, только холодильник мерно гудел в углу да батарея под окном тихо пощелкивала, нагревая воздух. Все осталось точно таким же, как оставила утром: неубранная постель, кружка с недопитым чаем на подоконнике, учебник по криминалистике на столе. Но что-то было не так. Что-то изменилось.       Ее взгляд упал на конверт, что лежал на полу возле двери. Хейз замерла на пороге, все еще не переступив через него, почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от сквозняка, а от внезапного, острого предчувствия. Конверт был самым обычным — белый, без каких-либо надписей или марок, чуть помятый с одного угла, будто его торопливо просунули под дверь. Никто не стал бы подсовывать ей письма просто так. Никто, кроме, разве что, Чимина, который иногда оставлял ей дурацкие записки с шутками. Но сегодня было не до шуток.       Даниэль медленно присела, чувствуя, как дрожат пальцы — то ли от холода, то ли от напряжения, — и взяла конверт в руки. Бумага была плотной, чуть шероховатой на ощупь, и от нее едва уловимо пахло чем-то сладковатым и резким одновременно — не то духами, не то каким-то растворителем. Она перевернула конверт и заметила, что клапан не заклеен, а просто заправлен внутрь. Тот, кто его оставил, явно спешил. Или не хотел оставлять следов. Девушка медленно вытащила сложенный вдвое лист бумаги, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, и развернула его. Внутри оказалось письмо — всего несколько строк, написанных от руки, неровным, словно дрожащим почерком. Чернила были темно-синими, почти черными, и кое-где расплывались, будто писавший слишком сильно давил на ручку. Даниэль пробежала глазами по строчкам, и мир вокруг вдруг покачнулся.       «Смерть Чейза на твоей совести. Не следовало тебе разговаривать с ним, миледи. Запомни раз и навсегда — я не хочу тебя ни с кем делить».       Первой реакцией было непонимаени — оцепенение, когда мозг отказывается воспринимать информацию. Она перечитала письмо снова, медленно, вглядываясь в каждое слово. «Миледи». Это обращение резало по глазам, заставило сердце сжаться.        Хейз резко выпрямилась, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В висках застучало, а комната вдруг показалась ей незнакомой, враждебной. Она оглядела коридор через открытую дверь — пустой, залитый холодным светом ламп, — и ей вдруг почудилось, что из темного угла возле лестницы на нее кто-то смотрит. Не двигаясь. Не дыша. Просто ждет.       Девушка быстро переступила через порог, чувствуя, как ноги становятся ватными, и захлопнула дверь. Щелчок замка. Еще один. Она проверила задвижку — та была старой, шаткой, и никогда раньше не внушала ей опасений. Но сейчас Даниэль дернула ее с такой силой, что металл жалобно звякнул. Она привалилась спиной к двери, чувствуя, как холодное дерево прижимается к лопаткам, и медленно сползла вниз, все еще сжимая письмо в побелевших пальцах. Сердце бешено колотилось в груди — быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в горле. Каждый удар был похож на набат. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять эту бешеную пляску, но ничего не помогало. В комнате было тихо — только собственное дыхание, прерывистое, рваное, — но эта тишина больше не казалась уютной.        — Это чья-то глупая шутка? — прошептала Хейз, и голос прозвучал чужим, жалким, почти умоляющим.       Она снова посмотрела на письмо. «Я не хочу тебя ни с кем делить». Эти слова жгли пальцы. Это не было шуткой. Шутки не пахнут смертью. Шутки не называют человека «миледи» с такой больной, извращенной нежностью. Шутки не обвиняют в убийстве. Кто-то следил за ней. Кто-то видел ее на вечеринке — как она сидела рядом с Чейзом, как улыбалась ему, как держала в руках стакан с глинтвейном. Кто-то смотрел на нее из толпы, и даже не подозревала об этом. Даниэль обхватила колени руками и уткнулась в них лицом, чувствуя, как по щекам наконец побежали горячие, злые слезы, которые сдерживала весь день. Хейз не знала, кто это сделал. Не знала, почему выбрали ее. Но одно поняла с кристальной ясностью: Чейз мертв не просто так.        Девушка сделала глубокий вдох и выдох — медленно, прерывисто, как учат на курсах по стрессоустойчивости. Воздух все еще казался густым, спертым, пропитанным страхом, но она заставила себя дышать. Постепенно сердце перестало биться где-то в горле, а мысли, только что скачущие, как испуганные белки, начали выстраиваться в некое подобие порядка. Девушка вытерла слезы — грубо, тыльной стороной ладони, размазывая по щекам влагу вместе с остатками туши, — и заставила себя подняться на ноги. Колени все еще дрожали, но она не позволила себе снова опуститься на пол.       Хейз подошла к своему столу — старому, деревянному, с бесчисленными царапинами на столешнице, оставленными еще предыдущими жильцами. В углу, за стопкой учебников по криминалистике и потрепанным словарем юридических терминов, пряталась небольшая деревянная шкатулка. Даниэль достала с последней полки, и та оказалась тяжелее, чем она помнила, — или, может быть, это просто руки ослабли от пережитого потрясения. Шкатулка была из темного, почти черного дерева, с резной крышкой, на которой красовался выцветший узор из переплетенных лилий, и с потускневшей медной фурнитурой. Эту шкатулку подарила ей бабушка много лет назад — «для самых важных секретов», сказала она тогда. В тот момент Даниэль смеялась и думала, что будет хранить в ней любовные записки. Теперь в ней хранился ее личный кошмар.       Хейз засунула руки под свитер и нащупала тонкую серебряную цепочку, на которой висел маленький ключ. Все это время он был на ней — единственный ключ, который никогда не снимала, даже когда спала, даже когда принимала душ. Холодный металл обжег пальцы, когда потянула цепочку через голову. Ключ был крошечным, изящным, с выгравированной на головке миниатюрной розой — бабушка говорила, что он был сделан еще ее дедом для какой-то старинной музыкальной шкатулки. Даниэль вставила его в замочную скважину, и та отозвалась тугим, неохотным поворотом, словно не хотела отдавать свои секреты. Крышка открылась с тихим, жалобным скрипом.       Внутри лежали письма. Много писем — больше десятка — аккуратно сложенных в стопку, перевязанных тонкой атласной лентой, которую она сама завязала много месяцев назад, поклявшись никогда больше не открывать эту шкатулку. Но теперь ей пришлось. Дрожащими пальцами дернула за край ленты, и та легко развязалась, словно ждала этого момента. Письма рассыпались по столу веером — белые конверты, чуть пожелтевшие от времени, без марок, без обратного адреса, только ее имя на каждом, выведенное тем же самым неровным, прыгающим почерком. Даниэль стала открывать их одну за другой, сравнивая почерк. Первое письмо получила еще в октябре — тогда оно показалось ей странной, но безобидной шуткой.        «Ты прекрасна, когда сидишь у окна, миледи. Я смотрю на тебя каждый вечер».        Второе пришло через неделю. Третье — через три дня. С каждым разом слова становились все более навязчивыми, более собственническими. Девушка никому не рассказывала — боялась, что ее поднимут на смех, что скажут, будто все выдумывает. А потом письма прекратились так же внезапно, как и начались, и Хейз почти убедила себя, что все закончилось – до сегоднящнего дня.       Она положила его рядом с остальными и замерла, сравнивая строки. Наклон букв — резкий, с сильным давлением на ручку. Характерная петля у строчной «д», которая уходила далеко вниз. Способ написания заглавной «М» — с лишней, неестественной завитушкой. И это слово — «миледи», — которое повторялось из письма в письмо, как заклинание.       — Это все тот же... это один и тот же человек, — со страхом прошептала Хейз, чувствуя, как внутри что-то обрывается. голос дрожал, срывался, и она слышала себя будто со стороны — слабую, испуганную, загнанную в угол. Но страх быстро сменился яростью — горячей, пульсирующей, застилающей глаза красной пеленой. — Именно этот психопат называл меня миледи, в каждом чертовом письме!       Она схватила всю стопку и с размаху швырнула ее в сторону. Бумага с глухим шелестом взметнулась в воздух, письма разлетелись по комнате, словно стая испуганных белых птиц, — одни упали на кровать, другие заскользили по полу, третьи, кружась, опустились возле двери. Атласная лента, секунду назад связывавшая их воедино, беззвучно скользнула на ковер и замерла там изящной алой змейкой. Даниэль стояла посреди этого хаоса, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Она чувствовала, как слезы снова подступают к глазам — на этот раз не от страха, а от бессильной, обжигающей злости. Все эти месяцы девушка убеждала себя, что это просто дурацкая шутка. Что это какой-то неудачник, которому просто скучно. Но теперь дурацкая шутка превратилась в убийство. И слово «миледи», которое раньше вызывало лишь раздражение, теперь звучало как приговор. Ее преследователь не просто болен. Он опасен. И только что дал ей понять, что не остановится ни перед чем. Даже перед убийством.       Раздался стук в дверь. Даниэль вздрогнула так сильно, что едва не вскрикнула. Все тело, и без того натянутое как струна, среагировало мгновенно: сердце подскочило к горлу, а пальцы сами собой сжались в кулаки — до боли, до побелевших костяшек, до красных полумесяцев от ногтей на ладонях. Девушка резко обернулась к двери, и в расширенных глазах плескался самый настоящий, животный страх — тот самый, что приходит, когда осознаёшь: кто-то чужой, кто-то опасный знает, где ты живешь, и, возможно, прямо сейчас стоит за твоей дверью. Взгляд метнулся к разбросанным по полу письмам — этим страшным, обличающим свидетельствам чьей-то больной одержимости, — и на мгновение ей показалось, что она слышит дыхание по ту сторону. Тяжелое. Нетерпеливое. Чужое.       — Кто там? — спросила Даниэль, и голос прозвучал совсем не так, как ей хотелось бы: не требовательно, не уверенно, а глухо, напряженно, с той предательской дрожью, которую невозможно скрыть. Она сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, и машинально отступила на шаг от двери, словно это могло защитить.       — Твой сосед Субин, — раздался голос по ту сторону, и в этом голосе слышалось легкое недоумение, смешанное с беспокойством. — У тебя все хорошо? Я услышал какой-то грохот и... крик. Решил проверить.       Хейз выдохнула — резко, прерывисто, словно только что отпустили из-под воды. Это всего лишь Субин. Ее сосед по этажу, тихий и незаметный парень с факультета психологии, который всегда здоровался с ней в коридоре и однажды одолжил зарядку для телефона, когда ее собственная сгорела. Она закрыла глаза на секунду, чувствуя, как отпускает судорога, сковавшая мышцы, и направилась к двери, стараясь не наступить на рассыпанные по полу письма. Открыла все замки — один за другим, — и каждый щелчок отдавался в тишине комнаты гулким эхом. Затем приоткрыла дверь — сначала совсем чуть-чуть, выглядывая в щель, словно все еще опасалась увидеть там кого-то другого, — и только потом распахнула ее.       Чхве Субин стоял в коридоре, и в тусклом свете потолочной лампы его лицо выглядело бледнее обычного. Он был одет по-домашнему — простая серая толстовка, спортивные штаны, на ногах пушистые тапочки с медвежьими ушками, — и выглядел так, словно действительно собирался весь день провести в постели. Но когда он увидел, в каком Хейз состоянии — растрепанные волосы, красные, опухшие от слез глаза, дрожащие пальцы, которыми она сжимала дверную ручку, — его лицо изменилось. В глазах промелькнуло что-то похожее на испуг, и Чхве инстинктивно подался вперед, словно хотел поддержать, но не решался переступить порог.       — Что-то случилось? — осторожно спросил парень, и голос прозвучал мягко, почти нежно, как у человека, который привык выслушивать чужие проблемы и не осуждать. Он чуть наклонил голову, пытаясь заглянуть ей в глаза, и Даниэль вдруг вспомнила, что он ведь тоже с факультета психологии — как и Чейз. Возможно, они даже знали друг друга.       — Нет, просто... — Хейз запнулась, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам, и поспешно вытерла их рукавом свитера. — Тяжелое выдалось утро. Ты, наверное, слышал шум — извини, я тут немного... разбушевалась. Ничего серьезного.       Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой, и Субин, кажется, ей не поверил. Его брови чуть сдвинулись к переносице, а взгляд скользнул поверх плеча, в глубину комнаты, где на полу все еще белели рассыпанные письма. Даниэль поспешно прикрыла дверь за собой, встав так, чтобы заслонить обзор, и снова посмотрела на соседа.       — Я думала, ты на занятиях, — сказала девушка, пытаясь перевести разговор в более безопасное русло.       — Нет, решил не идти сегодня, — усмехнулся Чхве, и его усмешка вышла усталой, немного вымученной. Он провел ладонью по волосам — темным, слегка растрепанным, — и неловко переступил с ноги на ногу. — Плохо себя чувствовал. Горло болит, и вообще... наверное, простудился. А ты чего не на парах? Ты же у нас образцовая студентка, которая даже в снегопад на лекции ходит. Я уж думал, тебя только землетрясение может остановить.       Даниэль на мгновение замялась. Она не знала, сколько Субин уже стоит за дверью и что именно он слышал. Слышал ли, как она швырнула письма? Или, что еще хуже, — знает ли он что-то о письмах? Девушка всмотрелась в его лицо, но не увидела там ни скрытой угрозы, ни подозрения — только искреннее, неподдельное участие, которое почему-то сейчас показалось ей почти невыносимым.       — Ты ведь уже слышал про Чейза? — спросила Хейз тихо, и голос дрогнул на его имени.       — Да, слышал, — вздохнул Субин, и лицо омрачилось. Парень опустил взгляд, уставившись на свои смешные тапочки, и на его скулах заходили желваки. — Он с моего факультета психологии. Мы с ним… были не то чтобы друзьями, но пересекались. На семинарах, на волонтерских программах. Он был хорошим парнем. Очень... светлым, что ли. Всегда готовым помочь. Всегда с этой своей дурацкой улыбкой, от которой становилось спокойно.       Чхве замолчал, и Даниэль увидела, как его пальцы сжались в кулаки — точь-в-точь как у нее самой несколько минут назад. Она вдруг почувствовала странное, почти болезненное родство с этим парнем, которого раньше считала просто вежливым соседом. Он тоже потерял кого-то. Пусть не друга, но знакомого.       — Вскрытие показало, что умер он от передозировки наркотическими веществами, — проговорила Хейз, и каждое слово падало тяжело, как камень. — И, естественно, всех, кто был на этой вечеринке, собрали и отправили к детективу на допрос, а затем попросили сдать анализы для проверки на наркотики.        Даниэль замолчала, переводя дыхание, и встретилась взглядом с Субином. В его глазах читался шок — тот самый, который она видела сегодня в зеркале. Он не знал деталей. А лишь слышал о смерти, но не знал о наркотиках. И теперь, когда она рассказала ему, его лицо стало еще бледнее, чем прежде.       — Наркотики? — переспросил Чхве, и его голос прозвучал глухо, недоверчиво. — Чейз? Это невозможно. Он был... он ярый противник всей этой дряни. Даже лекции читал о вреде наркотиков. Я не верю.       — Никто не верит, — тихо ответила Даниэль, и в голосе прозвучала усталая, горькая уверенность, которая поселилась в ней сегодня утром. — Но факты — упрямая вещь. И пока мы не узнаем правду... — она осеклась, вспомнив про письма, про «миледи», про угрозу. — Пока мы не узнаем правду, никто из нас не в безопасности.        – Спасибо, что рассказала, – грустно улыбнулся Субин, но улыбка эта вышла бледной, едва затронувшей уголки губ, и тут же погасла, словно последний отблеск догорающей свечи. Он смотрел на нее, но взгляд его был расфокусированным, устремленным куда-то внутрь себя, в те мысли, которые теперь, после рассказа, наверняка крутились в его голове с новой силой. Даниэль видела, как парень пытается переварить услышанное, как желваки на его скулах то напрягаются, то расслабляются, как пальцы машинально теребят край толстовки. – Ладно… я пойду.       – Увидимся, – помахала Даниэль ему рукой, и этот простой жест показался ей сейчас почти неуместным – слишком будничным для момента, пропитанного горем.        Чхве просто кивнул – коротко, как-то механически, словно его тело двигалось отдельно от сознания, – и направился в свою комнату. Его тапочки с медвежьими ушками тихо шаркали по полу коридора, и этот звук – мягкий, монотонный – был единственным, что нарушало густую, вязкую тишину общежития. Даниэль смотрела ему вслед, все еще стоя в дверном проеме, все еще придерживая ручку похолодевшими пальцами, и видела, как опущены его плечи. Не просто опущены – они были сгорблены так, будто на них давил невидимый, но чудовищно тяжелый груз. Каждый его шаг был медленным, неуверенным, словно он шел не по знакомому до последней трещинки коридору, а по зыбкой, опасной тропе, с которой легко сорваться.       Хейз понимала, что парень явно опечален потерей Чейза. Это читалось во всем: в том, как он сутулился, как избегал смотреть по сторонам, как его пальцы, только что теребившие край толстовки, теперь безвольно повисли вдоль тела. Он не просто слышал о смерти – он знал Чейза. Они учились на одном факультете, сидели на одних семинарах, даже работали вместе на волонтерских программах. И теперь одного из них не стало. Просто не стало – внезапно, нелепо, страшно. Даниэль вдруг остро, почти физически, ощутила, как эта потеря связывает их всех невидимой, но прочной нитью. Чейз был частью их мира, их маленького университетского мирка, и теперь на его месте зияла черная, кровоточащая пустота.       Субин дошел до своей двери – она была всего в нескольких метрах от ее собственной, – и на мгновение замер, положив ладонь на ручку. Даниэль видела, как дрогнули его плечи – то ли от глубокого вздоха, то ли от беззвучного всхлипа, – и сердце болезненно сжалось. Ей захотелось окликнуть его, сказать что-то утешительное, но она не знала, что говорят в таких случаях. Все слова, которые приходили ей в голову, казались пустыми, избитыми, бесполезными.       Субин открыл дверь и скрылся в своей комнате. Щелчок замка прозвучал как точка в конце разговора. Даниэль осталась стоять в дверях, все еще глядя на пустой коридор, и чувствовала, как внутри разрастается холодная, гулкая пустота. Она медленно закрыла дверь, снова заперлась на все замки и прислонилась спиной к косяку. В комнате было тихо. Письма все еще белели на полу, разбросанные, как обрывки чьих-то больных фантазий, и в этой тишине Даниэль вдруг осознала, что скорбь по Чейзу – это не только личная боль. Это боль всего кампуса. И она, как и Субин, как и Чимин, как и все остальные, была лишь одной из многих, кто сегодня потерял что-то важное. Может быть, веру в справедливость. Может быть, чувство безопасности. А может – просто знакомого, который всегда улыбался.       Хейз даже не сняла уличную куртку, продолжая стоять в ней посреди комнаты. Тяжелая, все еще влажная от растаявшего снега ткань липла к плечам, но она даже не замечала этого. В комнате, которая еще утром казалась убежищем, крепостью, теперь витало что-то чужое, неосязаемое, но пугающее. Воздух словно сгустился, пропитался невидимой угрозой, и каждый привычный предмет — кружка на подоконнике, учебник на столе, собственное отражение в темном зеркале — теперь казался частью чьего-то злого умысла. Письма все еще лежали на полу — разбросанные, как осенние листья, занесенные ветром в открытое окно, — и смотреть на них было невыносимо. Но не смотреть — еще хуже.       Ей не хотелось оставаться в этой комнате. Стены, которые еще вчера укрывали от внешнего мира, теперь казались ловушкой, а запертая дверь — не защитой, а барьером, отделяющим от возможного спасения. Девушка не чувствовала себя здесь в безопасности. Кто-то знал, где она живет. Кто-то подбросил письмо. Кто-то мог прийти снова — и что тогда? Она содрогнулась от этой мысли и решительно вытащила телефон из заднего кармана джинсов. Экран засветился в полумраке комнаты, высветив уведомления — пропущенный звонок от Чимина, сообщение от Тэхена с вопросом «Ты как?», — но она лишь машинально смахнула их и открыла переписку с Ёнджуном.       «Я ухожу гулять. Не жди меня пока», — быстро набрала она, и пальцы, все еще дрожащие после пережитого потрясения, пару раз промахивались мимо нужных букв. На мгновение Хейз замерла, глядя на отправленное сообщение, и вдруг почувствовала острый укол сожаления: Ёнджун хотел прийти через час, принести чай, как обещал.        Даниэль убрала телефон обратно в карман, чувствуя, как холодный пластик скользит по влажной от пота ладони, взяла свой бумажник из сумки — старая, потертая кожа, подарок отца на восемнадцатилетие, — и, бросив последний взгляд на комнату, вышла. Дверь за ней закрылась с тихим, глухим стуком, и Даниэль замерла в коридоре, переводя дыхание. В общежитии было тихо — только где-то этажом ниже играла музыка, да в чьей-то комнате работал телевизор. Обычные звуки. Мирные. Почти нереальные после всего, что только что узнала.       Хейз спустилась вниз по лестнице, прошла через холл, где миссис Грейсон, комендантша, что-то вязала за своим столом, и вышла на улицу. Морозный воздух снова ударил в лицо — на этот раз она была готова и даже ждала этого удара, — и глубоко вздохнула, чувствуя, как холод прочищает мысли, как снежинки ложатся на разгоряченные щеки, мгновенно тая и оставляя прохладные дорожки. Девушка не знала, куда пойдет. Просто будет идти куда глаза глядят, лишь бы не сидеть на месте, лишь бы не думать о письмах и о том, что где-то рядом, возможно, ходит человек, который убил Чейза. И этот человек что-то хочет от нее. 

***

      Время уже близилось к вечеру, и зимние сумерки, незаметно подкравшиеся откуда-то из-за горизонта, быстро завладели городом. На улице было темно — как бывает только в декабре, когда солнце, едва показавшись, тут же прячется обратно, оставляя после себя лишь сиреневые разводы на небе да холодное мерцание первых звезд. Даниэль и сама не заметила, как ноги принесли ее в небольшой парк в двух кварталах от университета — туда, где часто гуляла по вечерам, когда нужно было проветрить голову после долгих часов за учебниками.       Она сидела на лавочке, старой, деревянной, с облупившейся зеленой краской и чугунными подлокотниками, которые сейчас были холодными, как лед, и смотрела на людей. Парк жил своей обычной, предрождественской жизнью, не подозревая о том, что творилось у нее на душе. Мимо прошла парочка — девушка в смешной вязаной шапке с помпоном, парень, бережно поправляющий на ней шарф, — и их смех, легкий, искрящийся, повис в морозном воздухе, как облачко пара. Чуть поодаль, на небольшой горке, залитой льдом, катались дети. Их звонкие, пронзительно-счастливые голоса разносились по всему парку, отскакивали от заснеженных деревьев и возвращались обратно, умноженные эхом. Малыши в разноцветных пуховиках — красных, синих, желтых, словно живые огоньки на белом снегу, — с визгом скатывались вниз, взметая в воздух снежную пыль, и их раскрасневшиеся от мороза лица сияли таким неподдельным, чистым восторгом, что у Даниэль защемило в груди.       Снегопад уже прекратился — последние хлопья, лениво кружась, опустились на землю около часа назад, — и теперь мир казался умытым, свежим, словно заново рожденным. Небо прояснилось, и в просветах между облаками уже проглядывали первые, еще робкие звезды, а где-то над крышами старых домов медленно, величественно поднималась полная луна, заливая парк холодным серебристым светом. Ветер, еще утром колючий и безжалостный, теперь стих, превратившись в легкое, почти ласковое дуновение, которое не обжигало щеки, а лишь нежно касалось их, словно просило прощения за свою прежнюю резкость.       И посреди всего этого — смеха, звезд, плыл аромат глинтвейна. Где-то на краю парка, возле небольшого деревянного киоска, увитого гирляндами, продавали горячие напитки, и пряный, густой запах корицы, гвоздики и апельсиновой цедры разносился по аллеям, смешиваясь с морозной свежестью и пахнущим имбирным печеньем. Этот аромат — теплый, обволакивающий, — пробирался под куртку, оседал на языке, и Даниэль вдруг почувствовала, как внутри что-то немного расслабилось. Всего на секунду, на мгновение. Но этого было достаточно, чтобы девушка смогла сделать глубокий вдох и почувствовать, как воздух — холодный, но удивительно чистый — заполняет легкие.       На телефон поступил звонок. Мелодия — старая, забытая, поставленная на рингтон еще в начале семестра, — вырвала Даниэль из задумчивости, в которую она успела погрузиться. Девушка моргнула, возвращаясь в реальность, и лениво, почти нехотя вытащила телефон из кармана куртки. Экран светился в темноте, высвечивая знакомое имя — «Чимин», — и рядом с ним смешное фото, где он корчил рожицу, а она пыталась его сфотографировать и смеялась так, что камера дрожала. Хейз ответила, приложив холодный экран к уху.       — Привет, Чимин, — сказала девушка, и на губах сама собой появилась усталая, но теплая улыбка. Та самая, которая всегда появлялась, когда она слышала его голос. Голос человека, который никогда не осуждал, который всегда был рядом.       — Ты как, в порядке? — раздался на другом конце обеспокоенный голос друга. Он звучал торопливо, взволнованно, и Даниэль сразу представила, как Чимин мерит шагами свою комнату, нервно взъерошивая волосы свободной рукой. — Я уж начал переживать. Пропала, не отвечаешь. Я тебе три раза звонил, между прочим! И сообщения писал. Ты хоть читала их?       Даниэль прикрыла глаза, чувствуя укол совести. Она действительно видела его звонки и сообщения, но не ответила — не потому, что не хотела, а потому, что не могла. Не могла заставить себя говорить, когда внутри все дрожало и рассыпалось на части.       — Более-менее, — ответила Хейз, и голос прозвучал тише, чем ей хотелось. — Прости. Было много мыслей, не хотелось грузить тебя лишний раз. У тебя и так, наверное, день был не из легких.       — Ну ты дурочка, — грустно выдохнул Пак, и в этом вздохе девушка услышала не упрек, а родную, братскую нежность, которую он дарил ей с первого дня знакомства. — Ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на меня. И на Тэхена тоже. Мы всегда рядом и поддержим тебя, что бы ни случилось. Хоть днем, хоть ночью, хоть посреди экзаменов. Ты не одна, слышишь?       Даниэль почувствовала, как в горле встал ком, а на глаза навернулись слезы — на этот раз не горькие, а светлые, благодарные.       — За это я вас и люблю, — усмехнулась она, и усмешка вышла чуть влажной, но искренней. — Вы у меня лучшие. Даже когда ты врываешься без стука и называешь меня героиней грустного фильма.       — Это моя святая обязанность — напоминать тебе, что жизнь не всегда должна быть по расписанию, — в голосе Чимина на мгновение проскользнули привычные шутливые нотки, но быстро исчезли.        — Что-то еще сегодня было? После того, как я ушла? Детектив больше никого не допрашивал? – спросила Даниэль       — Нет, ничего интересного. Занятия, да и сплошные разговоры о вчерашней вечеринке. Везде только и обсуждают, что случилось. Честно говоря, лучше бы я ушел вместе с тобой, — вздохнул Чимин, и в его голосе прозвучала усталость пополам с сожалением.  — Кстати, Чонгук явился, как только ты ушла, — добавил он, и в его тоне появилась та самая, чуть поддразнивающая интонация, которую Даниэль так хорошо знала. — Забежал в зал, весь взъерошенный, запыхавшийся, как будто за ним гналась стая волков. Говорит, за городом был, связь не ловила. Детектив Мин его сразу к себе вызвал, они долго разговаривали. Я пытался подслушать, но меня Тэхен оттащил. Сказал, что это неэтично.       Даниэль усмехнулась, представив эту сцену.       — Да, я знаю. Встретилась с ним у входа, когда уходила, — ответила она, и сама заметила, как голос чуть дрогнул при упоминании Чонгука. Она надеялась, что Чимин этого не услышал. Надеялась зря — Чимин слышал все.       — О, вот как? — в его голосе промелькнула искренняя заинтересованность, но он, к счастью, не стал развивать эту тему. — Ну, значит, он в порядке. А ты сейчас где? Я могу прийти. Прямо сейчас, мне не трудно. Принесу что-нибудь вкусное. Или просто посижу рядом, если не хочешь разговаривать.       Даниэль на мгновение задумалась. Она знала, что Чимин действительно придет — хоть пешком через весь город, — и будет сидеть с ней столько, сколько нужно. Но сейчас ей почему-то хотелось побыть одной.       — Нет, все в порядке, — ответила она мягко, но твердо. — Я сейчас в парке, за два квартала от университета. Тут так тихо и красиво. Снег, звезды, луна... Люди гуляют, смеются. И пахнет глинтвейном. Хочу побыть одна, потому что не очень готова к длительным разговорам. Ты же понимаешь?       — Все, понял, — в голосе Чимина не было обиды, только принятие. Он всегда понимал, даже когда она сама себя не понимала. — Тогда заскочу завтра? Утром? Или в обед? Принесу те самые пирожные, которые ты любишь, если Ёнджун еще не скупил их все.       — Хорошо, буду тебя ждать, — улыбнулась Хейз, чувствуя, как тепло от его слов разливается где-то в груди.       — Доброй ночи, Дани. И постарайся хоть немного поспать. Ты выглядишь так, будто не спала неделю.       — Хорошо. Доброй ночи, — тихо ответила девушка и отключила звонок.       Она ещё несколько секунд смотрела на экран телефона, на котором постепенно гасло имя Чимина, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не кардинально — боль и страх никуда не ушли, — но теперь к ним примешалось что-то еще. Теплое, светлое. Понимание, что она действительно не одна. Что у нее есть люди, готовые прийти на помощь в любую минуту. И что ради них — ради Чимина, ради Ёнджуна, ради Тэхена и ради Чонгука — она должна быть сильной. Хейз убрала телефон обратно в карман куртки, встала со скамейки и, бросив последний взгляд на залитый лунным светом парк, медленно направилась в сторону общежития. Ночь обещала быть долгой. Но теперь Даниэль знала, что справится.       Девушка свернула за угол дома, где фонари горели тусклее, а тени от старых кирпичных стен ложились на тротуар длинными, искореженными полосами. Здесь было почти безлюдно — лишь пара человек прошла мимо, торопливо, не глядя по сторонам, укутавшись в шарфы до самых глаз. Их шаги простучали по обледенелому асфальту и стихли где-то вдалеке, оставив после себя лишь звенящую, неестественную тишину. Даниэль сунула озябшие руки глубоко в карманы куртки и спокойным, размеренным шагом направилась прямо по тротуару, стараясь думать о чем-то приятном — о завтрашней встрече с Чимином, о чае с имбирем, о чем угодно, кроме писем и слова «миледи».       Именно в этот момент, когда она почти убедила себя, что все в порядке, — раздался шепот.       — Миледи...       Он просочился откуда-то сбоку, из темноты между домами, и был таким тихим, таким вкрадчивым, что Даниэль поначалу решила — показалось. Ветер. Старые трубы. Игра воображения. Но тело отреагировало раньше разума: она резко остановилась, будто налетев на невидимую стену, и холод, ледяной, пробирающий до костей, стремительно пробежался по спине, впился в позвоночник сотней острых игл. Сердце, только что бившееся ровно, пропустило удар и замерло, словно перед прыжком в бездну.       Хейз резко стала оглядываться вокруг, вглядываясь в темноту, в тени, в просветы между домами. Глаза, расширенные от ужаса, метались от одного темного угла к другому. Но никого не было. Только снег, только фонари, только собственное дыхание, которое вырывалось из груди белыми облачками пара — слишком быстрыми, слишком рваными.       — Моя дорогая миледи, — продолжил голос, и на этот раз он прозвучал ближе, интимнее, почти ласково. В нем было что-то одновременно нежное и отвратительное, как прикосновение липких пальцев к обнаженной коже. — Я так соскучился по тебе.        Голос был не знаком ей. Абсолютно, пугающе чужой — низкий, с присвистом на шипящих, с той особой, вкрадчивой интонацией, от которой волосы на затылке вставали дыбом. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, словно сам воздух вокруг нее вдруг обрел способность говорить. Даниэль крутилась на месте, вглядываясь в каждый темный угол, в каждую подворотню, в каждый закоулок, но видела лишь собственное отражение в темных витринах закрытых магазинов — бледное, с искаженным от ужаса лицом.       Поняв, что обстановка накаляется, а голос раздается все ближе — теперь он, кажется, шептал прямо у нее над ухом, — она пустилась в бегство. Просто сорвалась с места, не разбирая дороги, повинуясь одному лишь животному инстинкту, который кричал громче любых разумных мыслей: беги. Ноги скользили по утоптанному снегу, дыхание сбивалось, превращаясь в рваные, обжигающие горло всхлипы, а сердце колотилось где-то в висках, гулко, быстро, как барабанная дробь. Она бежала куда глаза глядят, не разбирая дороги, и позади нее — ей казалось — раздавались шаги. Мерные, уверенные, неумолимые. Или, может быть, это просто эхо собственных шагов отражалось от стен. Даниэль не понимала. Знала только одно: где-то там, в темноте, прячется человек, который называл ее «миледи». Тот самый, кто убил Чейза. И теперь он пришел за ней.