Презумпция невиновности

      Даниэль сжимала свой телефон в руке, продолжая перечитывать сообщение. Строчки расплывались перед глазами, но она уже знала их наизусть — каждое слово впечаталось в память, как клеймо. «Приходи одна. Скажешь полиции — убью. Скажешь телохранителям — убью». Она смотрела, как Чонгук ходит из одного угла комнаты в другой — широкие, размашистые шаги, руки скрещены на груди, на лбу глубокая складка. Его губы шевелились — явно что-то просчитывал, перебирал варианты, пытался найти лазейку.        Хейз видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих собственный телефон. Чон уже готов был звонить Мину, несмотря на угрозы, готов был идти с ней, несмотря на запрет, готов был умереть за нее и девушка знала это так же точно, как то, что солнце встает на востоке. И именно поэтому не могла позволить ему этого сделать.       Внутри нее что-то оборвалось — тихо, беззвучно, словно лопнула тонкая нить, которая до сих пор удерживала от безумства. Девушка поняла: по-другому поступить не сможет. Не было другого плана. Не было другого выхода. Был только этот: дождаться, пока он отвернется, и уйти. Сбежать. Исчезнуть в метели, оставив позади все — тепло, безопасность, его руки, его голос, его обещание, что они справятся вместе. Потому что если она не пойдет, Тэхен и Ёнджун умрут. А если пойдет с ним — умрут тоже. Сталкер дал понять это предельно ясно. И она не могла рисковать.        Чонгук остановился у окна, спиной к ней, и что-то тихо проговорил — кажется, ругательство в адрес сталкера или вариант плана, который обдумывал. Его широкая спина, обтянутая серой футболкой, была напряжена, а ладонь упиралась в подоконник. Даниэль смотрела на него, и сердце разрывалось на части. Она любила его. Только сейчас, в этот самый момент, глядя на его напряженные плечи и растрепанные волосы, она осознала это с пугающей ясностью. И именно потому, что любила, должна была уйти.       Ей необходимо сбежать прямо сейчас. Пока он не обернулся. Пока его глаза, полные решимости и тревоги, не остановили вновь. Пока еще могла дышать и двигаться.       Хейз бесшумно поднялась с кровати. Телефон скользнул в карман. Дубленка висела на спинке стула у двери — осторожно сняла ее, стараясь не производить ни звука. Чонгук что-то говорил, но девушка не слышала слов, только гул его голоса. Чон все еще стоял спиной.        «Прости меня, Чонгук, но другого выбора я не вижу», — пронеслось у нее в голове, в последний раз глядя на его широкую спину.  Даниэль на цыпочках подошла к двери и взялась за ручку. Пальцы дрожали так сильно, что она едва смогла сжать холодный металл. Она приоткрыла дверь — тихо, почти беззвучно, — и уже собиралась выскользнуть в коридор, но вдруг замерла. Взгляд упал на тумбочку у входа, где лежала связка запасных ключей от всех комнат в доме — Чонгук сам показывал ей их в первый день, на случай, если она закроется и не сможет выйти. Старые металлические ключи на потертом кожаном брелоке.       Она поняла, что должна сделать. Чон не отпустит ее добровольно. Он пойдет за ней — даже если это будет стоить ему жизни, даже если это будет стоить жизни ее друзьям. Парень просто не сможет иначе. И единственный способ остановить его — запереть. Пальцы Хейз сомкнулись на связке. Металл был холодным, и ключи тихо звякнули, коснувшись друг друга. В тишине ночного дома этот звук показался ей оглушительным, как набат. Она замерла, прислушиваясь. Чонгук все еще стоял у окна, смотрел в темноту и что-то тихо говорил — кажется, ругательство в адрес сталкера.        Сжимая ключи в ладони, Даниэль выскользнула в коридор — и резко, одним движением, захлопнула дверь. Грохот разнесся по всему дому. Не теряя ни секунды, она вставила ключ в замочную скважину и повернула его. Щелчок.       — Даниэль! — раздался голос Чонгука из-за двери. Сначала удивленный, затем — встревоженный. Ручка дернулась, но дверь не поддалась. — Даниэль, что ты делаешь?!       Она прижалась лбом к двери, чувствуя, как слезы наконец-то прорываются наружу — горячие, беззвучные.       — Прости меня, — прошептала она. — Прости, но другого выбора нет. Я должна идти одна. Ты же читал сообщение. Если он увидит тебя — они умрут.       — Открой дверь! — голос Чонгука стал громче, тверже, и она услышала, как он ударил ладонью по дереву. — Даниэль, открой немедленно! Мы что-нибудь придумаем! Вместе! Ты слышишь?!       — Я люблю тебя, — произнесла она и затем оторвалась от двери и бросилась вниз по лестнице.       За спиной раздался глухой удар — кажется, он пытался выбить дверь плечом. Затем еще один. И еще. Но дубовая дверь старого дома была крепкой — она выдержала.       Даниэль бежала вниз, перепрыгивая через ступеньки. Лестница, еще недавно казавшаяся такой уютной и безопасной, теперь мелькала под ногами размытым пятном. Наверху продолжали раздаваться глухие удары — Чонгук все еще пытался выбить дверь, и каждый удар отзывался в ее груди острой, режущей болью.  «Прости, прости, прости», — стучало в висках в такт этим ударам.       В прихожей Хейз заметила ключи от машины Чонгука — они лежали на тумбочке у двери, на том самом месте, куда он всегда их бросал, возвращаясь домой. Сегодня, в спешке после возвращения из университета, он не поставил машину в гараж — оставил прямо у крыльца. Это была крошечная удача, первая за весь этот кошмарный день, и Даниэль схватилась за нее, как утопающий хватается за соломинку. Пальцы сомкнулись на холодном металле, ключи звякнули, ударившись друг о друга. Она сунула ноги в ботинки, даже не потрудившись завязать шнурки, вылетела за дверь.       Метель ударила в лицо с такой силой, что она на мгновение задохнулась. Ветер выл, швыряя в глаза пригоршни колючего снега, и темнота была почти осязаемой — густой, вязкой, как смола. Она бросилась к машине — черный «Форд» стоял у крыльца, припорошенный снегом, и его стекла уже покрылись тонкой коркой льда. Даниэль рванула дверцу на себя и упала на водительское сиденье. Кожаная обивка была ледяной, и холод тут же пробрался под одежду, но она не обратила на это внимания. Руки дрожали, когда вставляла ключ в замок зажигания. Двигатель заурчал, но не завелся — только чихнул и заглох.       — Ну же, давай! — прошептала она, снова поворачивая ключ.        Двигатель снова заурчал, но не схватил. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках пульсировала одна-единственная мысль:        «Он выбьет дверь, сейчас выйдет. Остановит меня». Она бросила взгляд на дом — свет в окне ее спальни все еще горел, и ей показалось, что удары стали громче.        — Давай, грейся быстрее! — тараторила Хейз, ожидая, пока двигатель хоть немного разогреется. Ее дыхание вырывалось облачками пара, а пальцы, сжимающие руль, побелели. Она умоляла машину, как живое существо, уговаривала, упрашивала. Прошло несколько секунд — вечность, спрессованная в мгновение, — и двигатель наконец завелся. Загудел ровно, уверенно, и по салону начало медленно распространяться тепло. Даниэль выдохнула — резко, судорожно, — и вцепилась в руль обеими руками так, что побелели костяшки. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами все еще стоял образ Чонгука, бьющего плечом в запертую дверь. Она бросила последний взгляд на дом. На окно спальни, за которым все еще горел теплый, манящий свет. На секунду ей показалось, что она видит его тень за стеклом.       Но вдруг входная дверь дома резко распахнулась — с такой силой, что ударилась о стену, и на крыльцо вылетел Чонгук. Босиком. В одной футболке. С безумным, перекошенным от ужаса лицом. За его спиной, в дверном проеме, стоял Чимин — взъерошенный, испуганный, с широко раскрытыми глазами. Он, должно быть, проснулся от грохота и выбежал на шум.       Их взгляды встретились. Всего на долю секунды — но этого хватило. В глазах Чонгука она увидела все: страх, ярость, отчаяние и немую мольбу. «Не уезжай. Останься. Мы справимся вместе». Его губы шевельнулись, произнося ее имя — она не услышала, но поняла по движению губ. «Даниэль». Он все понял — куда она едет, зачем, почему одна. И не мог с этим смириться.       Чонгук рванул с места — прямо босиком по снегу, не чувствуя холода, не замечая, как ледяная корка впивается в голые ступни. Снег летел из-под его ног, ветер трепал волосы, а парень бежал к машине с отчаянной, животной решимостью, которая не оставляла сомнений: он догонит ее, остановит, не даст ей уехать одной. Его протянутая рука была уже в нескольких метрах от заднего стекла.       Но Даниэль дала по газам. Колеса взвизгнули на обледенелом асфальте, машина дернулась и, выруливая на проезжую часть, начала стремительно набирать скорость. Она видела в зеркале заднего вида, как Чонгук споткнулся, как его фигура становилась все меньше, как остановился посреди заснеженной дороги и просто стоял, глядя ей вслед. Рядом с ним появился Чимин, накинувший на плечи куртку, и положил руку ему на плечо.       Слезы текли по щекам Даниэль — горячие, беззвучные, — смешиваясь с тающим снегом, что попал в салон, пока она садилась. Хейз смотрела, как две фигуры в свете фонарей исчезают за пеленой метели, и чувствовала, как внутри что-то разрывается на части. Она оставила их, оставила его. Но не было выбора.       — Прости меня, — прошептала она, и голос сорвался на рыдание. — Прости, что не могу иначе.       Машина неслась сквозь метель, а позади оставались дом, тепло, безопасность — и человек, который любил ее больше всего на свете. Автомобиль несся по пустой трассе, разрезая фарами густую пелену снегопада. Вокруг не было ни души — только бескрайние белые поля, уходящие в темноту, да редкие голые деревья, чьи ветви гнулись под порывами ветра. Снег падал так густо, что дворники едва справлялись, и мир за лобовым стеклом казался размытым, призрачным, словно она ехала не по реальной дороге, а по какому-то потустороннему коридору между жизнью и смертью.       Даниэль сжимала руль обеими руками. Пальцы, все еще дрожащие после бегства, онемели от холода — печка только начала прогревать салон, и ледяной воздух все еще проникал сквозь щели. Она не включила радио. Не пыталась никому позвонить. Единственными звуками в машине были гул двигателя и мерный стук дворников. И собственное дыхание — прерывистое, рваное, как у загнанного зверя.       Хейз ехала дальше от города, в самое сердце пустоши, где даже днем редко появлялись люди, а ночью — тем более. Дорога становилась все уже и хуже: асфальт сменился накатанным снегом, а тот — замерзшей грунтовкой, на которой машину то и дело заносило. Фары выхватывали из темноты то покосившийся дорожный знак, то остов заброшенного сарая, то черные провалы оврагов. Она не знала точного маршрута — только примерное направление, которое лихорадочно отыскала в памяти, пока бежала к машине. Заброшенная церковь. Она слышала о ней раньше — от кого-то из студентов, кажется, от Тэхена, который любил рисовать старые здания. Церковь Святой Анны, заброшенная много лет назад. Место, куда никто не ходит. Идеальное убежище.       В голове крутились обрывки мыслей — она пыталась продумать, что скажет сталкеру, как будет действовать, если он нападет, как найти Тэхена и Ёнджуна и вытащить их оттуда. Но мысли путались, перебивали друг друга, и единственное, что оставалось ясным, — это образ Чонгука, бегущего босиком по снегу. Девушка зажмурилась на мгновение, прогоняя его, и снова уставилась на дорогу.       Внезапно из пелены снега выплыл темный силуэт. Церковь стояла на небольшом холме, в стороне от дороги, окруженная голыми деревьями, что тянули к ней свои ветви, словно пытаясь утащить обратно в небытие. Это было старое каменное здание с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Когда-то здесь молились, венчались, крестили детей — теперь же лишь ветер гулял меж обрушенных стен. Даниэль остановила машину у подножия холма и заглушила двигатель. Тишина, наступившая после этого, была почти оглушительной — только метель завывала, заметая следы.       Она вышла из машины. Холодный ветер тут же обжег лицо, пробрался под дубленку, но не обратила внимания. В одной руке — телефон, в другой — маленький карманный фонарик, который нашла в бардачке. Ноги увязали в снегу, когда девушка начала подниматься на холм. Каждый шаг давался с трудом, но не останавливалась. Впереди, в темноте старой церкви, ее ждали друзья или смерть. Она не знала. Но должна была идти. Одна, как он велел. Сжав фонарик в руке, Даниэль шагнула в зияющий черный провал дверного проема и скрылась в темноте.       Даниэль стояла напротив входа в церковь, и древнее здание нависало над ней, словно окаменевший страж иного мира. Двери — массивные, деревянные, с облупившейся темной краской и проржавевшими коваными петлями — были плотно закрыты. Казалось, они не открывались десятилетиями, и сама церковь не желала впускать внутрь никого из живых. Ветер завывал в пустых проемах окон где-то под самой крышей, и этот звук был похож на чей-то протяжный, безутешный плач.       Даниэль кинула взгляд наверх — туда, где когда-то возвышался шпиль колокольни. Теперь от него остался лишь покосившийся остов, черный на фоне серого, затянутого тучами неба. Она тяжело вздохнула, и ее дыхание тут же превратилось в облачко пара, унесенные ветром. Где-то там, за этими дверями, ее ждали. Ждали друзья. Ждал он.       Девушка крепче сжала фонарик в руке — так, что пластик впился в ладонь, — и сделала шаг вперед. Снег хрустел под ногами, увязавшими в сугробе почти по щиколотку. Подойдя к дверям вплотную, уперлась плечом в холодное, шершавое дерево и навалилась всем весом. Ветер давил с другой стороны, словно сама природа пыталась не пустить внутрь. Дверь не поддавалась. Даниэль стиснула зубы, чувствуя, как мышцы напрягаются до предела, и рванула створку на себя. Та отозвалась протяжным, душераздирающим скрипом, прорезавшим тишину, и медленно, нехотя, приоткрылась ровно настолько, чтобы она могла протиснуться. Хейз шагнула через порог и оказалась внутри. Дверь за спиной с глухим стуком захлопнулась, отрезая шум метели. Тишина навалилась на нее — густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь завыванием ветра в разбитых окнах да тихим, монотонным стуком капель где-то в глубине. Здесь было темно, хоть глаз выколи, и холодно — гораздо холоднее, чем снаружи, потому что этот холод был пропитан сыростью и запахом тлена. Пахло старым деревом, плесенью и чем-то еще — едва уловимым, сладковатым, что уже чувствовала раньше. На заброшенном заводе.       Она включила фонарик. Луч света разрезал темноту, выхватывая из мрака обрушенные деревянные скамьи, покрытые толстым слоем пыли, осколки витражей, что когда-то украшали окна, и алтарь в дальнем конце — покосившийся, заброшенный, с облупившейся позолотой. На стенах еще виднелись остатки фресок — лики святых, потускневшие от времени, смотрели на нее с укором и печалью.       — Я пришла, — произнесла Даниэль в пустоту, и голос эхом разнесся под сводами. — Как ты и хотел. Одна. Где ты? Где мои друзья?       Ответа не последовало. Только ветер продолжал завывать в разбитых окнах. Она сделала еще шаг, и звук шагов гулким эхом отразился от каменных стен. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставляла себя идти вперед.        — Моя миледи, — раздался голос сталкера, и от этого звука, казалось, сам воздух в церкви сгустился, стал ледяным и вязким.        Голос доносился отовсюду и ниоткуда одновременно — он отражался от каменных стен, множился эхом под сводами, проникал под кожу, заставляя кровь застыть в жилах. Тот самый вкрадчивый шепот, который девушка слышала в переулке, который звучал в телефоне, который преследовал ее в ночных кошмарах, — теперь он был здесь, рядом, в этой проклятой церкви, где даже святые на фресках отводили глаза.       Даниэль дрогнула и остановилась. Ноги словно приросли к холодному каменному полу. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, быстро, как у пойманной птицы. Луч фонарика заметался по стенам, выхватывая из темноты то обрушенную балку, то осколки витражей, то пустые глазницы статуй, — но никого. Он был невидим, был повсюду. Ее дыхание стало прерывистым, и почувствовала, как холодный пот стекает по спине, но заставила себя заговорить.       — Отпусти моих друзей, и я останусь! — крикнула Хейз, и голос, дрожащий, но полный отчаянной решимости, эхом разнесся под сводами старой церкви. — Я сделаю все, что ты хочешь. Останусь с тобой. Только отпусти их. Они не виноваты. Это я — та, кого ты хочешь.        На мгновение повисла тишина — такая глубокая, что она слышала, как стучит собственное сердце.       — Правда? — спросил голос из темноты, и в нем промелькнуло что-то почти человеческое: надежда, сомнение? Но затем рассмеялся — низким, гортанным, леденящим душу смехом, который эхом прокатился под сводами и затих где-то в разрушенном алтаре. — Ты думаешь, я поверю тебе после твоего предательства?       Сталкер сделал паузу, и Хейз услышала шаги — медленные, размеренные, приближающиеся.       — Ты привела детектива в парк. Ты привела своих телохранителей на завод. Ты хоть раз сделала то, что я просил? — Его голос стал жестче, холоднее. — Думаешь, я не знаю, что твой мотоциклист уже звонит в полицию? Что они уже едут сюда? Ты снова пытаешься меня обмануть, миледи. Но на этот раз я не дам тебе такой возможности.       Фигура появилась позади нее бесшумно, словно материализовавшийся из самой темноты. Даниэль не слышала шагов — только внезапное, леденящее душу ощущение чужого присутствия за спиной. Воздух вокруг словно сгустился, стал холоднее, и каждый волосок на затылке встал дыбом. Она замерла, будто перестала дышать — ни вдоха, ни выдоха, только сердце, колотящееся где-то в горле, и тишина, звенящая в ушах.       А затем его пальцы коснулись ее волос. Осторожно, почти нежно, словно прикасался к величайшей драгоценности. Сталкер провел рукой по прядям — медленно, смакуя каждое мгновение, — и от этого прикосновения по ее телу пробежала дрожь отвращения. Кожа покрылась мурашками, а внутри все сжалось в тугой, ледяной ком. Хейз стояла, не в силах пошевелиться, и краем глаза пыталась разглядеть его — высокую темную фигуру, что нависла над ней, словно хищник над добычей.       — Моя миледи, — прошептал он, и этот шепот был полон болезненной, извращенной нежности, что Даниэль едва не закричала.        Его голос звучал прямо у нее над ухом — низкий, вкрадчивый, но неестественный, искаженный, словно пропущенный через фильтр. Она слышала этот голос раньше — в переулке, по телефону, на видео. Он был ненастоящим. Синтетическим. Созданным, чтобы скрыть его истинное лицо.       — Твой голос... почему ты его скрываешь? — спросила Хейз, и голос прозвучал глухо, но твердо. Она отчаянно цеплялась за каждую деталь, за крупицу информации, которая могла бы помочь полиции опознать его.        — Потому что не хочу, чтобы меня поймали, милая, — прошептал сталкер, и в его голосе прозвучала тень усмешки. Он склонился ниже и провел кончиком носа по волосам — медленно, почти благоговейно, — вдыхая их аромат. Его дыхание, горячее и влажное даже сквозь маску, коснулось ее кожи, и она почувствовала, как желудок сжимается от омерзения. — Как же я долго ждал этого момента. Как же долго я представлял, как ты будешь стоять передо мной. Одна. Без своих защитников. Без своего мотоциклиста. Только ты и я.       Даниэль резко обернулась, вырываясь из его прикосновения, и отступила на шаг назад. Фонарик в руке дернулся, и луч света ударил прямо в фигуру перед ней. Но он не осветил ничего. Тело сталкера было полностью закрытым — высокая фигура, облаченная во все черное. Плотная куртка с капюшоном, темные брюки, тяжелые ботинки. Глаза скрыты за темными линзами маски, лицо — за плотной тканью, руки — в черных перчатках. Ни единого участка открытой кожи. Ни единой зацепки. Только темный, безликий силуэт, напоминающий саму смерть. Он стоял неподвижно, и его фигура в свете фонарика отбрасывала на стену длинную, искаженную тень, что тянулась к алтарю, словно черная душа этого проклятого места.       — Кто ты? — прошептала Хейз. — Почему я? Почему ты выбрал меня?       Сталкер медленно склонил голову набок, и в этом жесте было что-то почти детское, любопытное.       — Ты действительно не понимаешь? — спросил он, и голос прозвучал почти обиженно. — Ты — моя миледи. Всегда была моей. Задолго до того, как этот мотоциклист посмел приблизиться к тебе. Задолго до того, как твой друг детства решил, что имеет на тебя какие-то права. Ты принадлежишь мне. И сегодня ты наконец это поймешь.       — Вот она я, здесь, — твердо сказала Даниэль, и голос, хотя и дрожал где-то в самой глубине, прозвучал на удивление ровно. Она расправила плечи и подняла голову, глядя прямо в темные линзы его маски. Не собиралась ломаться. Не перед ним. — Я пришла, как ты хотел. Одна. Без полиции. Без остальных. Отпусти моих друзей. Они ни в чем не виноваты перед тобой.        — О нет, — протянул сталкер, и его смех эхом разнесся под сводами церкви, отражаясь от каменных стен и возвращаясь обратно, многократно усиленный. Он смеялся долго, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни капли веселья — только безумие, чистое, концентрированное, как яд. — Они еще как виноваты, миледи.        Он резко оборвал смех и шагнул к ней — так быстро, что Хейз не успела отступить. Теперь он стоял вплотную, нависая над ней, и девушка чувствовала жар его тела даже сквозь плотную ткань его одежды. Его дыхание, искаженное маской, было частым и рваным.       — Этот художник, — прошипел сталкер, и в голосе зазвучала такая ненависть, что Даниэль невольно вздрогнула. — Он улыбался тебе. Каждый день. На каждой лекции. Он рисовал тебя в своем блокноте — ты знала об этом? Нет? А я знал. Я видел. Он прикасался к тебе, когда обнимал на прощание. Он смел положить свои руки на твои плечи!       Его голос сорвался на крик, и эхо заметалось под сводами, как испуганная птица.       — А твой друг детства, — продолжил он, чуть понизив голос, но от этого стал только страшнее. — Ёнджун. Всегда рядом. Всегда с тобой. С самого детства. Ты думаешь, я не знаю, как он смотрит на тебя? Как он обнимал тебя в парке, когда ты плакала?        Он снова шагнул вперед, и она отступила, упершись спиной в холодную каменную колонну. Бежать было некуда.       — Никто не смеет прикасаться к тебе, кроме меня! — крикнул сталкер и его голос, даже искаженный фильтром, был полон такой ярости, что Даниэль почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Никто не смеет улыбаться тебе! Никто не смеет называть тебя по имени! Ты — моя! Ты всегда была моей! И сегодня ты наконец это поймешь, даже если для этого мне придется заставить тебя смотреть, как умирают те, кто посмел к тебе приблизиться!       Даниэль смотрела на него — на эту высокую, безликую фигуру, трясущуюся от ярости, — и внутри нее боролись страх и холодная, отчаянная решимость. Она не могла достучаться до него. Не могла договориться. Он был безумен.        — Если ты убьешь их, — произнесла Хейз медленно, четко, словно обращаясь к ребенку или дикому зверю. — Ты никогда не получишь меня. Слышишь? Никогда. Я скорее умру, чем буду принадлежать тебе после этого. Ты хочешь, чтобы я была твоей? Тогда докажи, что ты способен на милосердие. Отпусти их. И я останусь с тобой. Добровольно. Без борьбы. Без побегов. Обещаю.       Сталкер замер. Его дыхание, частое и рваное, постепенно выравнивалось. Он склонил голову набок, изучая, и в этом жесте было что-то до жути похожее на любопытство. Тишина в церкви стала такой глубокой, что Даниэль слышала, как где-то в разбитом окне бьется о стекло снежинка.       — Тэхена я отпущу, — вдруг выдал сталкер, склоняя голову набок. Его голос прозвучал почти задумчиво, почти мирно, и от этого резкого перехода от ярости к спокойствию Даниэль стало еще страшнее. Он напоминал ребенка, который решает, какую игрушку оставить, а какую сломать. — Он всего лишь художник. Глупый, наивный мальчишка, который рисовал тебя в своем блокноте. Могу проявить милосердие. Но Ёнджуна... — сталкер сделал паузу, и в его голосе прорезалась сталь, — Ёнджуна я никак не могу отпустить, извини, миледи. Он слишком долго был рядом с тобой. Слишком много раз прикасался. Слишком много раз называл тебя своей подругой. Этого простить не могу. Он должен заплатить.       — Нет! — выкрикнула Даниэль, и ее голос сорвался на крик. — Ты обещал! Ты сказал — я прихожу, и ты отпускаешь обоих! Я здесь, выполнила твое условие, теперь твоя очередь! Покажи мне их! Обоих!       — Не смей мне указывать! — взревел сталкер, и его голос, даже искаженный фильтром, был полон такой внезапной, ослепляющей ярости, что Даниэль инстинктивно вжала голову в плечи.       Его рука взметнулась в воздух, и прежде чем девушка успела среагировать, пощечина обрушилась на ее щеку — резкая, хлесткая, обжигающая. Звук удара эхом разнесся по пустой церкви, и на мгновение все вокруг затихло. Голова Даниэль дернулась в сторону, и она почувствовала, как кожа на щеке вспыхнула огнем — сначала онемела, а затем запульсировала острой, жгучей болью. На глазах выступили слезы, но она закусила губу, отказываясь плакать перед ним.       — После всего, что ты сделала, — прорычал он, нависая над ней, — после всей боли, которую ты мне принесла... Ты смеешь мне указывать? Ты смеешь требовать?       Он грубо схватил Хейз за руку, сжимая запястье с такой силой, что она вскрикнула. Его пальцы, облаченные в черную перчатку, впились в кожу, словно тиски, и почувствовала, как кости хрустнули под этим давлением. Он потянул ее на себя, и, споткнувшись, едва не упала, но он удержал — не из заботы, а чтобы снова приблизить к себе, так близко, что она чувствовала его горячее дыхание даже сквозь маску.       — Ты поняла меня? — прошипел сталкер, и его голос дрожал от бешенства. — Ты больше никогда не будешь мне указывать. Будешь подчиняться. Будешь благодарить меня за то, что я вообще оставил тебе жизнь после всего, что ты сделала.       Даниэль не отвечала. Она смотрела на него — на эту безликую маску, за которой скрывался человек, разрушивший ее жизнь, — и в глазах, несмотря на боль, горел все тот же упрямый, непокорный огонь.        — Хочешь увидеть, где твой друг? — внезапно произнес сталкер, и голос снова стал почти спокойным, почти ласковым. Перепад был таким резким, что у Даниэль закружилась голова. — Хочешь увидеть, что я сделал с твоим драгоценным Ёнджуном? Тогда пойдем. Я покажу тебе. И, может быть, если ты будешь хорошей девочкой, я даже позволю тебе попрощаться с ним. Прежде чем он умрет.       — Лучше умру я, — прошипела Хейз, и голос, полный яда и решимости, разрезал тишину церкви, словно лезвие.       Она больше не боялась. Страх, который до этого сковывал движения и мысли, вдруг отступил, уступив место чему-то другому — холодной, испепеляющей ярости, что копилась в ней неделями. Ярости за Чейза, которого убили только за то, что он сидел рядом. Ярости за тех двоих на заводе, чьи лица были изуродованы до неузнаваемости. Ярости за Тэхена и Ёнджуна, которые сейчас где-то в этом проклятом месте ждали спасения. Ярости за Чонгука, которого она заперла в собственной спальне и который сейчас, наверное, сходил с ума от беспокойства. Ярости за себя — за месяцы страха, за бессонные ночи, за каждое письмо, начинающееся со слова «миледи».       — Ты ублюдок, который плюет на жизни других людей, — выплевывала она, и каждое слово било, как пощечина. Глаза, еще минуту назад полные слез, теперь горели сухой, лихорадочной решимостью. — Монстр, который убил троих ни в чем не виновных людей только потому, что они оказались рядом со мной. Злостный манипулятор, который играет с людьми, как с пешками. Жаждешь власти? Хочешь, чтобы я стала твоей?       Она сделала шаг к нему — не назад, а вперед, — и голос зазвенел под сводами церкви, как набат. Запястье все еще было зажато в его тисках, но она словно не замечала боли.       — Этого никогда не будет! — крикнула Хейз. — Потому что такого, как ты, я никогда не полюблю. В моей жизни уже есть человек, которого я люблю. Человек, который ценит меня. Который оберегает, защищает, не требует ничего взамен. А ты — ты лишь тварь, причиняющая мне и моим близким боль! Сталкер замер. Его хватка на мгновение ослабла — то ли от удивления, то ли от того, что ее слова достигли цели. И в этот самый момент, собрав все оставшиеся силы, Даниэль со всей силы ударила его коленом между ног. Удар пришелся точно в цель.       Сталкер издал сдавленный, животный вопль и скорчился от боли, хватаясь за пострадавшее место. Его пальцы разжались, освобождая запястье, и он согнулся пополам, тяжело дыша. Даниэль не теряла ни секунды — со всей силы оттолкнула его обеими руками, и он, потеряв равновесие, рухнул на каменный пол. Звук падения эхом разнесся по церкви.       А девушка уже бежала. Ее ботинки скользили по пыльному каменному полу, луч фонарика бешено метался по стенам, выхватывая из темноты то обрушенные скамьи, то остатки фресок, то покосившийся алтарь. Она неслась вглубь церкви, не разбирая дороги, и сердце колотилось где-то в горле — не от страха, а от адреналина, бурлящего в крови.       — Ты заплатишь за это, миледи! — раздался позади нее крик сталкера, полный боли и ярости.        Он уже поднимался на ноги, и его шаги — тяжелые, неровные — зазвучали где-то позади. Но Хейз не оглядывалась. Бежала вперед, в темноту, в неизвестность, надеясь найти своих друзей раньше, чем он настигнет ее.       Даниэль бежала сквозь темноту старой церкви, и каждый шаг отдавался гулким эхом под высокими каменными сводами. Луч фонарика прыгал по стенам, выхватывая из мрака облупившиеся фрески, покосившиеся деревянные скамьи, покрытые толстым слоем пыли, и осколки витражей, что хрустели под ногами. Сердце колотилось где-то в горле, а дыхание вырывалось из груди рваными, обжигающими облачками пара. За спиной, где-то в темноте, раздавались тяжелые, неровные шаги сталкера — он оправился от удара и теперь преследовал ее, и от этого звука кровь стыла в жилах.       Но в голове, перекрывая страх, билась одна-единственная, спасительная мысль: Чонгук. Она знала — он не остался сидеть сложа руки. И что прямо сейчас, в эту самую минуту, полицейские машины мчатся сквозь метель к заброшенной церкви. Ей нужно было только продержаться. Потянуть время. Выжить. И тут, как будущий агент ФБР, она осознала: свет фонарика — это не просто помощь, это маячок, который выдает ее с головой. Сталкер видит каждый шаг, каждый поворот, потому что она сама ведет его за собой. С этой мыслью Хейз, не сбавляя бега, резким движением выключила фонарик, а затем швырнула его в противоположную сторону — в темноту, туда, где угадывался боковой придел. Пластиковый корпус с глухим стуком ударился о каменный пол и покатился, затихая где-то в углу.       В тот же миг Даниэль нырнула за массивную каменную колонну, прижимаясь к ней спиной и пытаясь отдышаться. Холодный камень обжег даже сквозь дубленку, но не обратила внимания. Вокруг сгустилась полная, абсолютная темнота. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах звенела тишина — только шаги сталкера, которые замедлились, стали неуверенными. Он, кажется, потерял её из виду и теперь рыскал где-то в другой части церкви, как хищник, упустивший добычу. Трюк с фонариком сработал.       — Миледи-и-и, — протянул его голос откуда-то издалека, искаженный фильтром и многократно усиленный эхом. — Ты думаешь, что сможешь спрятаться от меня? В моем собственном доме? Я знаю здесь каждый угол. Каждую трещину в камне. Ты не уйдешь.       Даниэль зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя дыханием, и лихорадочно огляделась. Церковь внутри была огромной — гораздо больше, чем казалось снаружи. Помимо основного зала с алтарем, здесь были боковые приделы, узкие лестницы, ведущие на хоры, и, кажется, подвал. Ей нужно было найти место, где можно укрыться хотя бы на несколько минут. Пока детектив Мин и его люди не доберутся сюда.        Она осторожно, на ощупь, двинулась вдоль стены. Пальцы скользили по холодному, шершавому камню, нащупывая проход. Где-то впереди едва заметно брезжил свет — не от фонаря, а естественный, лунный, пробивающийся сквозь разбитое окно. Она двинулась туда и оказалась в небольшой боковой часовне. Здесь было чуть светлее. У стены стояла старая деревянная исповедальня — покосившаяся, с выбитой дверцей, — а за ней, в тени, виднелась узкая лестница, ведущая куда-то вниз. Возможно, в крипту. Возможно, в подвал, где держали друзей.       Даниэль скользнула в тень, опустилась на корточки за перевернутой скамьей и вытащила телефон. Яркость экрана она убавила до минимума, чтобы свет не выдал ее. Сообщение от Чонгука. Всего два слова: «Держись. Едем». И значок геолокации — он отследил ее телефон. Сердце пропустило удар, и она прижала телефон к груди, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. Они едут. Они уже в пути. Нужно продержаться еще немного.       Шаги сталкера раздались ближе — теперь он был где-то у алтаря, в нескольких десятках метров от нее. Хейз слышала, как тот тяжело дышит, как его ботинки скребут по каменному полу. Сталкер что-то бормотал себе под нос — обрывки фраз, перемежающиеся с тихим, безумным смехом.       — Ты думаешь, что твой мотоциклист спасет тебя? — проговорил он, и его голос разнесся под сводами. — Ты думаешь, я не знаю, что полиция уже в пути? Я все знаю, миледи. Я всегда все знаю. Но они не успеют. Ты — моя. И сегодня ты наконец это примешь.       Даниэль зажмурилась и прижалась спиной к холодному камню. Она сжимала телефон в руке, как талисман, и повторяла про себя: «Они едут. Они успеют. Я продержусь». А потом, глубоко вздохнув, она заставила себя подняться. Нет, она не выйдет к нему. Не сдастся. Не станет его послушной миледи. Она будет бороться.       Хейз снова скользнула в тень, стараясь двигаться как можно тише. Старая церковь была единственным укрытием, и использовала каждую колонну, каждую трещину в камне, каждый темный угол. Ее пальцы нащупали в кармане дубленки маленький предмет — тревожную кнопку, которую дал ей Мин перед операцией на заводе. Она так и не использовала ее тогда. Но сейчас, возможно, это был единственный шанс. Она нажала кнопку, молясь про себя, чтобы сигнал прошел сквозь толстые каменные стены.       Даниэль стиснула зубы и, выглянув из-за колонны, принялась высматривать местоположение сталкера. Он был совсем близко — его высокая темная фигура мелькала между обрушенными скамьями, и луч его фонарика, которым он, по-видимому, обзавелся, пока пряталась, шарил по стенам, выхватывая из темноты скорбные лики святых. Сталкер был уже у алтаря, в каких-то десяти метрах от нее. Достаточно близко, чтобы она слышала его дыхание — тяжелое, с присвистом, искаженное фильтром маски.       Хейз замерла, вжимаясь в холодный камень. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был услышать его стук. Но не слышал. Он все еще рыскал впереди, уверенный, что она прячется где-то там. И тогда, собрав всю свою волю в кулак, двинулась.       Тихо, словно мышка, Даниэль отлепилась от колонны и скользнула в тень. Каждый шаг был выверен до миллиметра — ступала на носки, избегая хрустких осколков витражей, что усеивали пол. Ее дыхание стало поверхностным, почти беззвучным, а глаза, привыкшие к темноте, различали очертания предметов: вот старая исповедальня, покосившаяся, с выбитой дверцей, а за ней — узкая лестница, ведущая вниз, в спасительную темноту.       Хейз достигла исповедальни в несколько бесшумных шагов, и, прежде чем нырнуть в проем, бросила последний взгляд через плечо. Сталкер все еще стоял у алтаря, и его фонарь освещал облупленную позолоту. Девушка не знала, сколько еще времени у нее есть, но этот момент — этот крошечный просвет — был шансом. Она шагнула на лестницу и начала спускаться, стараясь не дышать.       Ступени были узкими, стертыми, и каждый шаг давался с трудом — камень крошился под ногами, а стены были такими тесными, что плечи едва помещались. Спустившись на несколько ступеней, замерла и прислушалась. Голос сталкера по-прежнему звучал где-то наверху — приглушенный расстоянием и толщей камня, но все такой же вкрадчивый, полный ледяного торжества.       — Миледи, ты только оттягиваешь неизбежное. Я все равно найду тебя. Ты же знаешь, что всегда тебя нахожу.       Хейз закрыла глаза и глубоко вздохнула, прижимая телефон к груди. Подвал встретил запахом сырой земли и плесени, а тишина здесь была такой глубокой, что казалась почти осязаемой. Но это была безопасная тишина. Та, в которой можно было перевести дух и дождаться помощи. А помощь уже была в пути — она знала это так же твердо, как то, что Чонгук сейчас, наверное, гонит сквозь метель, проклиная ее за побег и молясь, чтобы она была жива.

***

      Чонгук нервно перебирал пальцы, не в силах оторвать взгляд от окна. За стеклом бушевала метель — снежные вихри кружились в свете фар, создавая иллюзию бесконечного белого тоннеля, из которого, казалось, нет выхода. Пальцы его, обычно такие уверенные, сейчас дрожали, и то сжимал их в кулаки, то снова разжимал, не в силах найти себе места. Каждая минута тянулась как вечность.       Они ехали в машине детектива Мина — старом седане, что ревел двигателем, пробиваясь сквозь заносы. Чонгук сидел на переднем пассажирском сиденье, рядом с детективом, который молча вглядывался в дорогу, сжимая руль. На заднем сиденье, непривычно тихий, расположился Чимин. Он не шутил, не пытался разрядить обстановку своей обычной болтовней — только смотрел в окно, и в его глазах застыла та же тревога, что терзала всех.       — Она специально заперла меня, — произнес Чонгук, и его голос прозвучал глухо, словно через силу. Он все еще не мог поверить в это. — Знала, что я не отпущу одну. Знала и все равно ушла.       — Она сделала то, что считала правильным, — тихо ответил Чимин с заднего сиденья. — Ты же знаешь Даниэль. Она не могла рисковать Тэхеном и Ёнджуном. Не могла сидеть сложа руки.       — Я должен был быть там, — процедил Чонгук и ударил кулаком по приборной панели. Глухой стук разнесся по салону. — Я должен был ее защищать.       — Ты ее защищаешь, — спокойно произнес Мин, не отрывая взгляда от дороги. Его голос, как всегда, был холодным и уверенным. — Ты дал нам местоположение, первым позвонил мне. Если бы не ты, мы бы даже не знали, куда ехать. Так что хватит винить себя. Сейчас главное — успеть.       Чонгук замолчал и снова уставился в окно. Перед его глазами стояло ее лицо — в тот самый момент, когда их взгляды встретились. Он выбежал босиком на снег, а она смотрела на него из машины. В глазах были слезы и решимость. И что-то еще, что Чон не успел прочитать. «Прости меня», — кажется, прошептала она. Или ему просто показалось? Он до сих пор чувствовал холод снега на босых ступнях и жгучую, разъедающую изнутри беспомощность.       — Она сильная, — нарушил тишину Чимин. — Даниэль справится. Все же будущий агент ФБР, забыл? Профессор Ким нахвалиться не может. Она продержится.       — Бунтарка должна продержаться, — прошептал Чонгук. — Если с ней что-то случится... если этот ублюдок тронет хоть пальцем... я его убью. Без суда. Без приговора. Просто убью.       Мин бросил на него короткий взгляд и ничего не сказал. Он понимал. И, возможно, даже разделял это чувство.       Машина продолжала нестись сквозь метель, разрезая фарами белую пелену. Где-то там, впереди, в темноте заброшенной церкви, Даниэль сражалась за свою жизнь и за жизни своих друзей. А они ехали к ней, молясь только об одном — успеть.       Они мчались сквозь метель, и свет фар их автомобиля был единственным маяком в этой белой круговерти. Но если приглядеться в зеркало заднего вида, можно было заметить, как из снежной пелены одна за другой выплывают еще четыре пары огней. Позади, выстроившись в колонну, следовали четыре полицейские машины — внедорожники с выключенными мигалками, скрытые темнотой и снежной завесой.       Детектив Мин бросил короткий взгляд в зеркало и удовлетворенно кивнул. Его люди. Лучшие. Те, кто участвовал в десятках операций и не раз выходил из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Они не подвели и в этот раз. Четыре машины, полные вооруженных офицеров в бронежилетах, готовых к штурму. Четыре экипажа, что были подняты по тревоге в тот самый момент, когда Чонгук позвонил Мину и сообщил, что Даниэль уехала одна.       Чимин, сидевший сзади, обернулся и всмотрелся в темноту за задним стеклом. Фары четырех машин расплывались в метели бледными, дрожащими пятнами, но в этой картине было что-то почти величественное. Помощь. Серьезная, настоящая помощь. Та, что внушала трепет и заставляла сердце биться чаще — но уже не от страха, а от надежды.       — Ничего себе, — прошептал Пак, и в голосе впервые за долгое время послышалось что-то кроме тревоги. — Да тут целая армия. Мин, вы когда успели собрать столько людей?       — Как только мисс Хейз пропала, я поднял по тревоге всех, кто был на смене, — коротко ответил детектив, не отрывая взгляда от дороги. — И тех, кто не был на смене. Учитывая три трупа и похищение, дело получило высший приоритет. Мы не можем позволить себе потерять еще кого-то.       Чонгук молча смотрел в боковое зеркало, где отражались фары машин. Внутри у него все еще кипела ярость — на сталкера, на себя, на саму ситуацию. Но где-то глубоко, под слоями этой ярости, затеплилась крошечная искорка надежды. Эти люди — профессионалы. Они знают, что делают. Вооружены, обучены, готовы ко всему. И может быть они успеют.       Чон сидел прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном проносились заснеженные поля, но он не видел их. Перед его глазами снова и снова прокручивался тот момент , когда дверь захлопнулась перед ним, отрезая его от нее. Чон снова слышал щелчок замка, снова чувствовал, как ручка не поддается, как он бьет плечом в дерево, а оно не поддается.       А потом — голос. Тихий, дрожащий, едва слышный сквозь толщу двери. Он был так взбешен тогда, так сосредоточен на том, чтобы вырваться, что не сразу разобрал слова. Но теперь, в тишине машины, нарушаемой лишь гулом двигателя и завываниями метели, ее голос зазвучал в его голове снова. Как эхо, которое невозможно заглушить.       «Я люблю тебя».       Она сказала это. Не крикнула. Не бросила в лицо. Прошептала — тихо, словно это была самая сокровенная тайна, которую не решалась доверить никому. И адресовала ему.        Чонгук зажмурился и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Сердце пропустило удар, а затем забилось с новой силой — но теперь не от ярости, а от чего-то совсем другого: от боли, страха, любви — той самой, которую он сам еще не решался назвать вслух.       — Она сказала... — прошептал Чон, и его голос сорвался. — Когда запирала меня... она сказала, что любит меня. Я не сразу понял. Был слишком зол, слишком напуган и не слышал. Но она сказала это. Я уверен.       Чимин, сидевший сзади, замер. А затем медленно положил руку на плечо друга.       — Значит, у нее есть еще одна причина вернуться, — тихо произнес Пак. — И у тебя есть причина ждать. Держись за это, Чонгук. Держись за нее. Чон не ответил. Он просто смотрел в окно, где за метелью угадывались очертания старой церкви, и мысленно повторял ее слова, как молитву. «Я люблю тебя». Она сказала это. И девушка вернется. Чонгук не позволит судьбе распорядиться иначе.

***

      Даниэль шла по коридорам подвала, и каждый шаг отдавался глухим, вязким эхом, которое словно поглощалось каменными стенами, не возвращаясь обратно. Здесь, внизу, под толщей старой церкви, царила абсолютная, почти первобытная тьма. Темнота была настолько густой и плотной, что, казалось, к ней можно было прикоснуться — девушка обволакивала со всех сторон, давила на плечи, заставляя сердце биться чаще. Единственным источником света был экран телефона, который она вытащила из кармана и теперь держала в вытянутой руке, убавив яркость до минимума. Слабый, голубоватый отблеск выхватывал из мрака лишь ближайшие сантиметры пространства: неровный каменный пол под ногами, кусок облупившейся штукатурки на стене, край старой деревянной двери, за которой скрывалась неизвестность.       Коридор был узким, с низким сводчатым потолком, и по обеим сторонам тянулись двери — бесконечная анфилада старых, рассохшихся дверей, что вели в неизвестность. Одни были приоткрыты, и оттуда тянуло ледяным сквозняком, другие — наглухо закрыты, и их темное дерево потрескалось от времени. Хейз не знала, что скрывается за каждой из них: пустые кельи, заброшенные кладовые, залы для молитв, а возможно — и ловушки, расставленные сталкером. Ее воображение рисовало самые страшные картины, но она заставляла себя идти вперед.       В темноте было сложно разобрать некоторые тени предметов. Каждый выступ стены, каждая груда осыпавшегося камня казались притаившейся фигурой. Луч фонарика, которого у нее больше не было, сейчас бы очень пригодился. Она жалела, что выбросила его там, наверху, но понимала: это было правильное решение. Сейчас же приходилось полагаться только на слабый свет телефона и собственное чутье, которое кричало ей: «Будь осторожна. Он где-то рядом». Хейз остановилась у очередной двери и прислушалась. Тишина. Только где-то далеко наверху, приглушенный толщей камня, все еще раздавался голос сталкера. Он что-то кричал, но слов было не разобрать. Это придало ей немного уверенности: сталкер все еще там, наверху, обыскивает главный зал. Даниэль могла использовать это время, чтобы найти своих друзей.             Она толкнула ближайшую дверь, и та отозвалась протяжным, душераздирающим скрипом, который, казалось, разнесся по всему подвалу. Даниэль замерла, вжимаясь в стену и молясь, чтобы сталкер не услышал. За дверью оказалась крошечная комната — пустая, если не считать старого деревянного стола, покрытого слоем пыли, и опрокинутого подсвечника на полу. Никого.       Хейз продолжила свой путь, и каждый шаг давался ей с трудом — не физически, а морально. Следующая дверь. Еще одна. И еще. Они тянулись бесконечной чередой, и каждая казалась последней — за той, за этой, за следующей, — но за ними снова была пустота и темнота. Ее пальцы, сжимающие телефон, дрожали так сильно, что свет на экране плясал по стенам, создавая причудливые, пугающие тени. Дыхание стало поверхностным и рваным, каждый вдох давался с усилием, словно воздух в подвале был пропитан не только сыростью, но и страхом. Каждый скрип, каждый шорох — осыпавшаяся штукатурка, капля воды, упавшая откуда-то сверху, — заставляли ее вздрагивать и прижиматься к стене, молясь, чтобы это оказался не сталкер.       Девушка толкнула очередную дверь — тяжелую, дубовую, с проржавевшими петлями, — и та отозвалась все тем же протяжным, душераздирающим скрипом. Но в этот раз за дверью оказалась не пустота. Слабый голубоватый свет телефона выхватил из темноты силуэт, привязанный к ржавой балке. Человек сидел на холодном бетонном полу, опустив голову на грудь, и его поза была такой безжизненной, что сердце Даниэль на мгновение остановилось.       Хейз направила свет прямо на него — и увидела Тэхена. Он был жив. Его веки дрогнули, и прищурился от яркого света, попытался поднять голову. Его лицо, обычно такое живое и выразительное, сейчас было покрыто ссадинами и запекшейся кровью. Губа разбита, на скуле — огромный синяк, а волосы слиплись от пота и грязи. Его запястья, стянутые тугими веревками, были стерты до крови, и на бетоне вокруг него темнели бурые пятна. Но он был жив. Он смотрел на нее — и в его глазах, этих бездонных глазах, которые всегда сияли, когда говорил о своих картинах, сейчас плескалась такая надежда, что у Даниэль перехватило дыхание.       — Тэхен, — облегченно прошептала Хейз, и голос сорвался на полуслове. Она бросилась к другу, упала на колени прямо на холодный бетон и крепко, насколько хватало сил, обняла его, прижимая к себе. Ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он был здесь. Живой.       — Даниэль, — с надеждой прошептал Ким, уткнувшись лицом в плечо подруги. Его голос, обычно такой звонкий и мелодичный, сейчас был хриплым и слабым, но в нем звучала такая искренняя радость, что она не выдержала и всхлипнула. — Я так рад видеть тебя. Ты даже не представляешь... я уже думал, что не выберусь.       — А я-то как рада, что ты жив, — со слезами на глазах прошептала девушка и принялась осматривать его. Ее пальцы, дрожащие и торопливые, ощупывали лицо, плечи, грудь — везде, где могла дотянуться, — и везде находили следы побоев. — Ты весь в крови... Прости... прости меня, Тэхен...       Слова полились из нее неконтролируемым потоком — она просила прощения за то, что втянула его в это, за то, что из-за нее оказался здесь, в этом ужасном месте, за то, что не пришла раньше. Но Тэхен, даже избитый и обессиленный, нашел в себе силы улыбнуться.       — Глупышка, ты не виновата, — улыбнулся Ким сквозь боль. Его разбитые губы растянулись, и из трещинки выступила свежая кровь, но даже не заметил этого. — Это все он. Тот псих. А ты... ты пришла за мной. Ты нашла меня. Это главное.       — Ты как? Что-то болит? Он тебя ранил? — спрашивала Хейз, продолжая осматривать его, и голос дрожал от смеси тревоги и облегчения.       — Да все в порядке, — отмахнулся Тэхен и даже попытался пожать плечами, но веревки не дали. — Получил парочку ударов по лицу, животу и голове, а в целом — в норме. Правда, проголодался чутка. Этот упырь даже не кормил. Представляешь? Ни крошки. Ни глотка воды. Я ему говорил: «Слушай, если ты меня убьешь, то хотя бы покорми напоследок, как положено». А он только смеялся. Даниэль невольно всхлипнула от смеха — нервного, истеричного, — и покачала головой.       — Ты неисправим, — прошептала Хейз и, вытерев слезы рукавом дубленки, принялась за веревки. — Я сейчас освобожу тебя, и пойдем искать Ёнджуна.       — Он тоже здесь? — удивился Тэхен, и в его глазах промелькнула тревога. — Я думал... я надеялся, что его не схватили.       — Вас похитили вдвоем, — ответила Хейз, и пальцы, все еще дрожащие, принялись распутывать тугие узлы на его запястьях. Веревки были нейлоновыми, жесткими, и они впились в кожу так глубоко, что, развязывая их, то и дело задевала ссадины. Тэхен морщился, но не издал ни звука. — Он прислал мне видео... вы оба были там, на заводе. Ты и Ёнджун. Избитые, привязанные... Я так испугалась за вас. Думала, что потеряю вас обоих.       — Я помню, что в ночь похищения мы с ним шли из кафе, — заговорил Тэхен, пока девушка боролась с узлами. Его голос стал задумчивым, словно восстанавливал в памяти события. — Мы засиделись допоздна, обсуждали его курсовую и мои эскизы. А потом вышли на улицу, и дальше — удар. Резкая боль в затылке, темнота. Потом я очнулся на заброшенном заводе, привязанный к стулу. Помню, как он смеялся, как снимал меня на камеру... А потом снова вырубил меня — кажется, чем-то ударил, — и очнулся уже здесь. Опять привязанный. Опять в темноте. Даже не знал, сколько времени прошло.       — Видимо, он нашел способ похитить вас обоих по очереди, — вздохнула Даниэль и, наконец, развязав руки друга, принялась распутывать веревки на его лодыжках. Пальцы горели от напряжения, но не останавливалась ни на секунду. — Выследил, когда вы были одни, и напал.        Хейз замолчала, осознав горькую правду: сталкер все это время следил не только за ней, но и за всеми друзьями. Он ждал удобного момента. И дождался. Как только с веревками было покончено, Даниэль помогла другу подняться на ноги. Тэхен оперся на нее всем телом, и девушка почувствовала, как он дрожит — то ли от холода, то ли от слабости. Его ноги, стянутые веревками несколько часов, затекли так сильно, что едва стоял, и каждый шаг давался ему с огромным трудом. Но Ким не жаловался — только стискивал зубы и пытался шутить.       — Знаешь, — прошептал Тэхен, пока она помогала ему выпрямиться. — Если бы мне сказали, что я буду спасен из подвала заброшенной церкви прекрасной девой в дубленке, я бы, наверное, засомневался. Но реальность превзошла ожидания.       — Тэхен, заткнись, — беззлобно ответила Даниэль, но уголки ее губ дрогнули в улыбке.       И тут наверху раздались три выстрела. Резкие, гулкие, они прокатились по каменным сводам и эхом разнеслись по подвалу, заставив обоих замереть на месте. Сердце Даниэль пропустило удар. Тэхен вскинул голову, и их взгляды встретились.       — Неужели детектив подоспел? — предположила Даниэль, и в голосе прозвучала осторожная надежда. Она знала, что Чонгук вызвал подмогу. Знала, что помощь уже в пути. Но три выстрела — это не просто прибытие. Это бой.       — Ты здесь одна? — ужаснулся Ким, и его глаза расширились от осознания. — Ты пришла за нами одна?! Даниэль, ты с ума сошла!       — Потом тебе расскажу, а сейчас нам нужно выбираться, — твердо проговорила Хейз, не давая ему развить эту тему. Она положила его руку на свое плечо, а второй рукой обхватила его за талию, помогая выбраться из комнаты. Вдвоем они заковыляли к выходу.       Как только оказались в коридоре, они услышали шаги. Тяжелые, медленные, они раздавались где-то впереди, в темноте. Оба замерли в ожидании. Страх сковал все тело Даниэль — она не знала, кто это. Сталкер? Полицейский? Еще один пленник? Она затаила дыхание, готовая ко всему. Тэхен рядом с ней напрягся, и его рука на ее плече сжалась сильнее. Девушка уже мысленно распрощалась со своей жизнью, представляя, как из темноты появится знакомая темная фигура с пистолетом в руке и положит конец всему.       Но из мрака, держась за бок и тяжело опираясь на стену, вышел Ёнджун. Его лицо было в ссадинах, одежда пропитана кровью, а на боку, там, где он прижимал ладонь, расплывалось темное пятно. Он шел медленно, с трудом переставляя ноги, и когда поднял глаза и увидел их, на его лице промелькнуло выражение искреннего, неподдельного изумления.       — Даниэль? — выдохнул Чхве, и его голос, хриплый и слабый, был полон такого удивления, словно увидел призрака.       Слезы мигом потекли по щекам девушки — горячие, безудержные, те, что она сдерживала все это время. Оба близких человека были живы. Избитые, израненные, но живые. Ёнджун медленно подошел к ним, и она, не выдержав, бросилась к нему, обнимая обоих сразу — Тэхена, все еще висящего на ее плече, и Ёнджуна, что едва стоял на ногах. Они втроем замерли в этом объятии посреди темного коридора, и на мгновение весь мир перестал существовать.       — Ты даже не поверишь... как же я рада, что вы оба живы, — искренне улыбнулась Хейз, и слезы катились по щекам, смешиваясь с грязью и кровью.       — Я тоже рад, — улыбнулся сквозь боль Ёнджун и перевел взгляд на Тэхена. — Не знал, что ты тоже здесь. Но рад, что ты в порядке.       — Поверь, я тоже не знал, — усмехнулся Ким, морщась от боли в затекших ногах. — А что за выстрелы были наверху? Мы слышали три.       Лицо Ёнджуна стало серьезным. Он тяжело вздохнул и, превозмогая боль в боку, заговорил:       — Мне удалось развязать веревки. Пришлось помучиться с этим — он затянул их так туго, что пальцы до сих пор немеют. Как только выбрался, я поднялся наверх и наткнулся на этого отпрыска. Он напал на меня сразу, без предупреждения. Достал пистолет и выстрелил мне в бок — я даже увернуться не успел. У нас завязалась драка, прямо у алтаря. Он был сильным, но смог выхватить пистолет. — Чхве замолчал, глядя куда-то в темноту, и голос стал тише. — И выстрелил в него. Дважды. Он упал.       — То есть... сталкер мертв? — прошептала Даниэль, и в голосе смешались надежда и ужас.       — Да, — кивнул Ёнджун, и лицо исказилось от боли, когда попытался выпрямиться. — С ним покончено. Он больше никому не причинит вреда.       И тут, словно в ответ на его слова, где-то наверху раздался множественный топот шагов — уверенных, быстрых, — и знакомый голос детектива Мина, усиленный эхом, разнесся под сводами церкви:       — Полиция! Всем оставаться на местах! Чонгук, проверь алтарь, Чимин — за мной!       У Даниэль подкосились колени, и, все еще обнимая своих друзей, тихо всхлипнула — теперь уже от облегчения. Они были спасены. Все. Тэхен, Ёнджун, она сама. Кошмар закончился.       — Мы здесь! — крикнула Хейз из последних сил, и голос, сорванный и охрипший, эхом разнесся по подвалу. — Мы внизу! Все живы!       Шаги наверху замерли на мгновение, а затем стали стремительно приближаться. Первым в проеме лестницы показался Чонгук — растрепанный, с безумными глазами, все еще в той же футболке, в которой выбежал из дома, — и, увидев Даниэль, он замер. А затем в два прыжка оказался рядом и сгреб девушку в объятия, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет.       — Никогда больше так не делай, — прошептал Чон ей в волосы. — Никогда, слышишь?       — Не буду, — пообещала Хейз и уткнулась лицом в его плечо. Вслед за Чонгуком в подвал спустился Мин, за ним — Чимин, который тут же бросился к Тэхену и Ёнджуну, помогая им подняться. Медики уже ждали наверху, и коридоры старой церкви наполнились светом фонарей, голосами полицейских и обещанием скорой помощи. Кошмар закончился.

***

      Скорая, криминалисты, полиция — все, кто мог, заполонили территорию заброшенной церкви. Красные и синие огни мигалок разрывали ночную тьму, отбрасывая пляшущие тени на древние каменные стены. Радиостанции трещали, люди в форме перекрикивались, раздавая приказы и координируя действия. В воздухе смешались запахи выхлопных газов, свежего снега и металлический привкус крови. Метельная пелена, что так яростно бушевала последние часы, наконец начала стихать, и теперь лишь редкие снежинки лениво кружились в свете фар.       Даниэль сидела на капоте машины детектива Мина, укутанная в плотный шерстяной плед, который ей выдали медики. Плед был колючим и пах чем-то казенным — больницей, антисептиком, — но ей было все равно. Холод, что сковал тело в подвале церкви, до сих пор не отпускал, и девушка дрожала, несмотря на все попытки согреться. Ее глаза, опухшие от слез, были устремлены куда-то вдаль — туда, где за пеленой снега угадывались огни уезжающей скорой помощи. Тэхен и Ёнджун были внутри. Их, бледных и израненных, сразу посадили в машину и повезли в больницу. Чимин, верный друг, отправился вместе с ними, бросив на прощание: «Я за ними присмотрю. Ты пока... просто дыши, ладно?». Она кивнула тогда, не в силах вымолвить ни слова.       Хейз проводила скорую взглядом и только теперь позволила себе осознать: они живы. Оба. Избитые, израненные, но живые. Эта мысль наполняла облегчением, что хотелось плакать, но слез больше не осталось. Девушка сидела, обхватив колени руками, и чувствовала внутри странную, звенящую пустоту. Все закончилось. Сталкер мертв. Ее друзья спасены. Можно было выдохнуть. Но почему-то не получалось. Что-то внутри нее — то ли интуиция будущего агента ФБР, то ли просто въевшийся за последние дни страх — продолжало твердить, что расслабляться рано. Что-то не так. Но она гнала эти мысли прочь. Сейчас не время.        Чонгук появился из темноты — она не слышала его шагов, просто вдруг почувствовала его присутствие рядом. Он подошел и остановился перед ней, протягивая термос. Его лицо все еще было бледным, а в глазах плескалась тревога, которую она видела там с того самого момента, как они получили видео с похищенными друзьями. Но теперь к этой тревоге примешалось нечто еще. Облегчение. И... нежность.       — Держи, — сказал Чон, и его голос прозвучал хрипло, словно сорвал его, крича или отдавая приказы. — Горячий чай. Медики сказали, тебе нужно согреться. Ты вся дрожишь.       Она приняла термос обеими руками. Пальцы, все еще непослушные, сомкнулись на теплом металле, и тепло побежало по венам, постепенно возвращая к жизни. Хейз поднесла крышку к губам и сделала глоток. Чай был обжигающе горячим, чуть сладким — кажется, кто-то добавил туда сахар, зная, что ей это нужно. Она не знала, кто именно, но была благодарна.       — Спасибо, — прошептала она, и голос, сорванный и охрипший, был едва слышен в шуме ветра.       Парень приобнял девушку, утыкаясь носом в ее волосы. Они пахли снегом, холодом, пылью старой церкви и еще чем-то — тем самым кокосовым шампунем, который он впервые почувствовал несколько дней назад в своем доме, когда только переехала. От этого знакомого запаха у него перехватило горло. Его руки обвились вокруг нее, прижимая настолько крепко, насколько хватало сил — Чон боялся отпустить, словно девушка вновь могла исчезнуть, раствориться в метели, ускользнуть, как ускользнула несколько часов назад, оставив его одного в запертой комнате. Его пальцы впились в ткань пледа, сжимая плечи, и чувствовал, как она дрожит — мелкой, непрекращающейся дрожью, которую не мог унять даже горячий чай.       — Я так испугался, бунтарка, — прошептал Чон, и его голос надломился на полуслове. Парень говорил тихо, почти неслышно, уткнувшись лицом в ее макушку, и каждое слово было пропитано той болью, которую носил в себе последние часы. — Когда ты заперла меня... когда я увидел, как ты уезжаешь... я думал, что сойду с ума.  Не мог дышать. Не мог думать. Я просто... так боялся не успеть.       Чонгук замолчал на мгновение, пытаясь справиться с эмоциями, которые захлестывали его, как волны. Его ладони скользнули вверх по ее плечам, сжали их, словно хотел убедиться, что она настоящая. Что она здесь. Что она жива.       — Я представлял самое страшное. Каждую секунду, пока мы ехали. Каждый гребаный километр этой проклятой дороги думал только о том, что могу опоздать. Что приеду, а тебя уже... — парень осекся и зажмурился, прогоняя эти образы.       — Но ты успел, — улыбнулась Хейз, и замерзшие губы дрогнули в слабой, но искренней улыбке. Она подняла руку и коснулась его щеки — холодными пальцами, которые все еще дрожали, — и Чон прижался к ее ладони, как к спасательному кругу. — Ты спас меня. Привез помощь, детектива Мина. Если бы не ты... я бы, наверное, не справилась. Ты снова меня спас.       — Я бы не простил себе, если бы с тобой что-то случилось, — прошептал Чонгук, глядя ей в глаза. — Ты слышишь меня, бунтарка? Никогда больше так не делай. Никогда не запирай меня снова. Мы справляемся вместе. Ты и я. Вместе.       — Вместе, — эхом повторила Хейз и, приподнявшись на цыпочки, легко коснулась губами его щеки. Затем снова опустилась на капот, укутываясь в плед, но теперь его рука осталась лежать на ее плече — теплая, тяжелая, надежная. И тишина, что повисла между ними, была уже не гнетущей, а умиротворенной. Тишина после бури. Тишина, в которой слышалось обещание: все будет хорошо.

***

      Утро окутало дом Чонгука тишиной — той самой, какая бывает только после бури. За окнами медленно разгорался хмурый декабрьский рассвет, и первые робкие лучи солнца пробивались сквозь заснеженные ветви старого дуба, рисуя на стенах гостиной длинные, золотистые полосы. Снегопад наконец прекратился, и мир за стеклом казался умытым, чистым, почти невинным — словно и не было этой ночи, не было заброшенной церкви, не было выстрелов и крови. Но те, кто пережил этот кошмар, знали: ничего уже не будет прежним.       Дом снова был наполнен теплотой и уютом. Старые радиаторы мерно дышали жаром, и в воздухе витал едва уловимый запах хвои от гирлянды, которую Чимин повесил в гостиной еще до всех этих событий. Все здесь дышало покоем, и этот контраст с тем, что они пережили несколько часов назад, был настолько разительным, что казался почти нереальным. Дом встретил их, как старый друг — распахнутыми дверями, мягким светом, тишиной, — и Даниэль, переступив порог, на мгновение замерла, вдыхая знакомый запах.        Чимин все еще был в больнице вместе с Тэхеном и Ёнджуном. Он позвонил час назад и сообщил, что обоих друзей осмотрели, обработали раны, наложили швы туда, где это требовалось, и теперь они спят под присмотром врачей. Сотрясение у Тэхена, трещина в ребре у Ёнджуна, пулевое ранение, но жизненно важные органы не задеты, множественные ушибы у обоих — но они будут жить. Будут в порядке. Эта новость, короткая и сухая, стала для Даниэль лучшей за все это время.       Домой вернулись только Чонгук с Даниэль. Она все еще куталась в тот самый колючий плед, который ей выдали медики, и двигалась медленно, словно тело все еще не до конца поверило, что опасность миновала. Чонгук шел рядом, не отходя ни на шаг, и его ладонь то и дело касалась ее спины — легкие, почти невесомые прикосновения.       Он помог ей снять дубленку — та была вся в пыли, в снегу, с темным пятном на рукаве, происхождение которого Даниэль не могла вспомнить, — и повесил на вешалку. Затем, не говоря ни слова, взял ее лицо в свои ладони. Его прикосновение было теплым, почти горячим после холода, что все еще держался в коже. Он долго смотрел в глаза — в самую глубину, — словно пытался запомнить каждую черточку, каждую ресницу, каждую искорку. Его большие пальцы скользнули по ее скулам — нежно, почти благоговейно, — стирая остатки замерзших слез, которые она и не заметила.       — Те слова, что ты мне сказала за дверью, это правда? — спросил Чонгук, и его голос, низкий и хрипловатый, дрогнул на последнем слове. Он смотрел в глаза девушки с надеждой, которую так долго прятал, и теперь, когда все закончилось, больше не хотел скрывать.       — Ты про какие именно? — издевалась Хейз, и в усталых глазах на мгновение промелькнули озорные искорки, которые он так любил. Даже сейчас, после всего, что она пережила, не могла упустить шанс подразнить его.       — Бунтарка, не вынуждай меня, — шутливо прищурился Чон, но его пальцы чуть крепче сжали ее лицо, а в глазах плескалось что-то гораздо более глубокое, чем просто игра.       — Не понимаю, о чем ты, — улыбнулась Даниэль, но улыбка тут же растаяла, когда увидела, как он смотрит на нее. С такой нежностью, любовью, жаждой, которую больше не мог сдерживать.       И в эту же секунду Чонгук прильнул к ее губам, вовлекая в поцелуй — самый долгожданный, сладкий, настоящий. Его губы были теплыми и мягкими, и в этом поцелуе было все: страх, который испытал, когда она уехала; облегчение, которое накрыло его, когда увидел ее живой и невредимой; любовь, которую так долго носил, не решаясь признаться даже самому себе.       Девушка опешила на долю секунды — ее глаза расширились, а дыхание перехватило, — но уже в следующее мгновение ответила взаимностью, приподнимаясь на цыпочки и обвивая руками его шею. Ее пальцы зарылись в его волосы, все еще влажные после того, как он выбегал на мороз без шапки, а он притянул ее ближе, обхватывая за талию, словно пытаясь слиться с ней в одно целое. Поцелуй был нежным, но настойчивым, полным той страсти, которую они оба так долго подавляли. Время замерло. Исчезли и церковь, и метель, и страх. Остались только они двое — в теплом доме, в тишине утра, — и этот поцелуй, который был лучше любых слов.       Когда они наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша и все еще не размыкая объятий, Чонгук прижался лбом к ее лбу и прошептал:       — Я люблю тебя, бунтарка. Слышишь? Люблю больше жизни. И никуда больше не отпущу.       — Я тоже тебя люблю, — прошептала Даниэль в ответ, и губы, еще хранившие вкус его поцелуя, растянулись в счастливой, усталой улыбке. — И больше никуда не убегу. Обещаю.       Парень подхватил девушку на руки одним уверенным движением — так легко, словно она ничего не весила, — и понес на второй этаж. Даниэль тихо ахнула от неожиданности и инстинктивно обвила руками его шею, прижимаясь ближе. От него пахло морозом, который все еще держался в волосах после долгой ночи, и тем самым древесным одеколоном, что запомнила с первой встречи на кухне у Софии. Его руки, сильные и надежные, держали так бережно, словно она была самой драгоценной вещью в мире.       — Чонгук, что ты делаешь? — прошептала она, хотя ее улыбка говорила совсем о другом. Ей не хотелось, чтобы он останавливался.       — Несу тебя в постель, — ответил он просто, поднимаясь по лестнице. Его голос звучал низко и чуть хрипло, а в глазах плясали искорки, которые она так любила. — Ты едва на ногах стоишь после этой ночи. И если ты думаешь, что я позволю тебе споткнуться на лестнице и снова куда-то исчезнуть, ты меня плохо знаешь.       — Я никуда не исчезну, — пообещала Хейз и прижалась щекой к его плечу.       Лестница мягко поскрипывала под его шагами, и этот звук, такой знакомый и домашний, странным образом успокаивал. Наверху было тихо — только приглушенный свет ночника пробивался из приоткрытой двери ее спальни. Той самой спальни, где она провела последние ночи, закутавшись в серый плед, и где он сидел в кресле, охраняя ее сон. Теперь все было иначе. Теперь они были вместе — по-настоящему. Чонгук толкнул дверь плечом и вошел внутрь, осторожно опуская ее на кровать. Она села, все еще не размыкая рук на его шее, и потянула его за собой. Он не сопротивлялся — опустился рядом, и матрас прогнулся под его весом.       — Знаешь, — прошептала Даниэль, глядя ему в глаза. — Когда запирала тебя в этой комнате, я думала, что больше никогда тебя не увижу. И это было самым страшным.       — А когда я ломал эту дверь, — ответил Чонгук, проводя ладонью по ее волосам. — Думал только о том, что, если с тобой что-то случится, я никогда себе этого не прощу. Никогда.       Она подалась вперед и снова коснулась губами его губ — на этот раз сама, первая. Поцелуй был медленным, тягучим, полным той нежности, которую они оба так долго копили в себе. Его ладонь скользнула по ее спине, прижимая ближе, а она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как он вздрагивает от ее прикосновений. За окнами медленно разгорался рассвет, но они не замечали его. В этом моменте, в этой комнате, в этих объятиях было все, что им нужно. И они знали: что бы ни случилось дальше, они справятся. Вместе.

***

      Дверь в дом Чонгука тихо открылась, и на пороге появился Чимин. Он вошел бесшумно, стараясь не потревожить тишину, что окутала дом в этот ранний час. Парень не стал стучать или звонить — он знал, что друзья, скорее всего, спят после безумной ночи, и не хотел нарушать их покой. Его движения были медленными, усталыми — бессонная ночь в больнице давала о себе знать. Пак устало потянулся, разминая затекшие плечи, и длинный, протяжный зевок вырвался из его груди. Затем, скинув ботинки у порога и повесив куртку на крючок — ту самую, в которой он просидел несколько часов в холодном коридоре больницы, ожидая новостей о состоянии Тэхена и Ёнджуна, — на цыпочках поднялся на второй этаж.       В коридоре было тихо и сумрачно — только слабый утренний свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Чимин уже собирался пройти в гостевую спальню, чтобы наконец-то рухнуть на кровать и забыться сном, как вдруг заметил, что дверь в комнату Даниэль приоткрыта. Он замер на мгновение, а затем, движимый любопытством и все еще не до конца утихшей тревогой за подругу, осторожно заглянул внутрь.       То, что Чимин увидел, заставило его остановиться и замереть на пороге. В комнате царил полумрак, разбавленный мягким золотистым светом начинающегося дня, что просачивался сквозь шторы. На кровати, укрытые одним одеялом, спали Чонгук и Даниэль. Они лежали в обнимку — так крепко и так естественно, словно были созданы друг для друга. Его рука покоилась на ее талии, а голова девушки уютно устроилась на его плече. Лишь обнаженные участки ног и плеч виднелись из-под одеяла — длинные, переплетенные, замершие в этом невинном, но таком интимном жесте. Их лица, умиротворенные, были безмятежными — ни следа вчерашнего страха, ни тени пережитого ужаса. Только покой.        Чимин почувствовал, как уголки его губ сами собой ползут вверх. Он знал с самого начала — с той самой вечеринки у Софии, где Чонгук впервые спросил, придет ли Даниэль. Знал, когда Чонгук сломал нос Крису за одно оскорбление в ее адрес. Знал, когда тот сидел у ее кровати каждую ночь, охраняя ее сон. И теперь, глядя на них — спящих, умиротворенных, наконец-то вместе, — Пак почувствовал искреннюю радость и облегчение. .       Он тихо, стараясь не издать ни звука, прикрыл дверь и, все еще улыбаясь, направился в комнату. Пусть спят. Они заслужили этот покой больше, чем кто-либо. 

***

      Прошла неделя с того момента, как мир сжался до размеров больничной палаты, а воздух стал густым от недосказанных страхов и тревожных взглядов. Семь бесконечно длинных дней и семь таких же бесконечно ночей, за которые зима окончательно и бесповоротно вступила в свои права, укрыв Клэрмонт тяжелым белым одеялом, под которым город казался притихшим, затаившим дыхание, словно в ожидании чего-то неотвратимого.       За это время ребята постепенно, каждый по-своему, восстанавливались после произошедшего — не столько телом, сколько душой, все еще вздрагивая от резких звуков и непроизвольно оглядываясь через плечо в темных переулках. Страх не ушел, он лишь затаился где-то глубже, под ребрами, став почти привычным, почти своим. Они учились жить с ним — так же, как учатся жить со старым шрамом, который ноет к непогоде.       Тэхена выписали из больницы. Сотрясение мозга второй степени сильно повлияло на него — гораздо сильнее, чем он сам готов был признать. Первые дни превратились в один долгий, мучительный сон наяву, полный сильных головокружений, когда стены вдруг начинали плыть и крениться, а пол уходил из-под ног. Тошнота накатывала внезапными, удушающими волнами, заставляя его замирать на постели и судорожно сжимать простыни, пережидая очередной приступ. Спутанность сознания пугала больше всего: он тянулся за простым словом, за элементарной мыслью — и натыкался на пустоту, вязкую и безмолвную, как декабрьский туман над замерзшей рекой. А стоило закрыть глаза, как перед ними вспыхивали надоедливые, пульсирующие звездочки, рассыпаясь по темноте белым шумом.       Но сейчас, спустя неделю, ему уже было получше. Головокружения отступили, тошнота стала лишь горьким воспоминанием, и даже мысли понемногу перестали путаться, возвращаясь в привычное русло. Он лежал и восстанавливался дома, в своей комнате, где над кроватью все еще висели плакаты с любимыми группами, а на подоконнике громоздились стопки потрепанных скетчбуков, которые он пока не мог открыть — врачи запретили напрягать зрение. За ним приглядывала бабушка — сухонькая, строгая, с удивительно теплыми руками и удивительно острым языком. Она заходила в комнату каждый час, поправляла одеяло, ставила на тумбочку очередную чашку травяного чая и ворчала, что «в наше время молодежь совсем себя не бережет». Но в ворчании было столько нерастраченной любви, что у Тэхена каждый раз теплело в груди.       Ребята ездили к нему через день, а то и чаще, хотя старались сильно не беспокоить, чтобы дать возможность восстановиться другу. Они понимали: покой сейчас важнее любых слов. Привозили фрукты, которые Чимин выбирал особенно тщательно, перебирая каждый мандарин и каждое яблоко, будто от их качества зависело что-то большее, чем просто обед. Привозили лекарства — Чонгук методично скупал все, что значилось в рецепте, и еще немного сверху, на случай, если что-то закончится. Привозили все необходимое для лечения, а заодно — частички внешнего мира, о котором Тэхен скучал больше, чем хотел признавать.       Ёнджун же вернулся обратно в общежитие, хотя Даниэль уговаривала его хотя бы на время переехать к Чонгуку, чтобы тот находился в тишине и в тепле, поскольку общежития зимой отапливались из рук вон плохо — старая система гудела, захлебывалась и все равно не справлялась с морозами, оставляя в углах комнат изморозь, а на окнах ледяные узоры. Но парень отказался — мягко, но непреклонно, с странной отстраненной улыбкой, которая в последнее время все чаще появлялась на его лице, когда он думал, что никто не смотрит. В его отказе Даниэль почувствовала что-то, чему не могла подобрать названия — не тревогу, нет, но тень, ее слабый отголосок, кольнувший сердце и тут же исчезнувший.       Чимин же вернулся обратно домой, к родителям. Те не стали задавать много вопросов — не было нужды выпытывать подробности, вытягивать признания, заставлять сына пересказывать то, о чем ему самому хотелось забыть, — поскольку детектив Мин уже ввел их в курс дела, когда их сын оказался замешан в ситуации со сталкером. Он говорил с ними сухо, по-деловому, но достаточно, чтобы в их глазах поселилась особая, глубинная тревога, какая бывает только у родителей, внезапно осознавших: их ребенок больше не в безопасности, и мир уже никогда не будет прежним.       Но Пак каждое утро заглядывал к Чонгуку с Даниэль на протяжении этих дней — приходил рано, когда над Клэрмонтом еще висел густой молочный туман, а на стеклах машин лежал ледяной узор, — и оставался до вечера, а иногда и вовсе оставался с ночевкой, сворачиваясь калачиком на диване в гостиной, укрывшись старым пледом, который пах лавандой и бесконечно домашним. Чимин не мог объяснить даже самому себе, почему не хочет уходить, почему в этой квартире, где все еще витал незримый страх, ему было спокойнее, чем в тишине родительского дома. Возможно, потому, что здесь он чувствовал себя нужным. Или потому, что здесь он был не один.       Чонгук и Даниэль остались в доме одни. Не в том смысле, в каком остаются брошенные или покинутые, а в том, в каком остаются двое людей наедине с тишиной, наедине с возможностью наконец-то выдохнуть — полной грудью, без оглядки, без вечного напряжения, сковывающего плечи последние недели. Их жизнь вошла в новое, почти нереальное русло — спокойное, размеренное, сотканное из маленьких радостей и тихих нежностей, которые они дарили друг другу, будто пытаясь наверстать все то, чего были лишены раньше.       Утро. Зимнее солнце пробивалось сквозь занавески робкими, бледно-золотыми лучами, рассыпаясь по подушкам и одеялам мягкой, почти невесомой пыльцой. Чонгук просыпался первым — его внутренние часы, заведенные годами дисциплины, не давали сбоя даже сейчас, когда спешить было решительно некуда. Он поворачивал голову на подушке и несколько минут просто смотрел на нее, спящую. Смотрел на то, как ресницы отбрасывают крошечные тени на щеки, как приоткрыты губы, как беспокойно вздрагивают пальцы — даже во сне Даниэль не умела расслабляться до конца. В эти минуты его сердце наполнялось такой щемящей, пронзительной нежностью, что становилось трудно дышать.       Чон осторожно, стараясь не потревожить ее сон, выбирался из-под одеяла и шел на кухню. Там, в тишине, нарушаемой лишь гулом старого холодильника, варил кофе — ее любимый, из тех зерен, что Чимин привез из дома. Мерный шум кофемашины, горьковатый аромат, заполняющий комнату, тепло кружки в ладонях — это стало его утренним ритуалом, его личной формой заботы. Он возвращался в спальню с той самой кружкой — синей, с отколотым краешком, которую она почему-то любила больше остальных, — ставил ее на тумбочку и опускался на край кровати.       А потом будил. Не словами — слова были слишком громкими для этого хрупкого утреннего часа. Не прикосновениями к плечу — это было бы слишком обыденно. Парень будил ее поцелуями. Нежными, почти невесомыми, как прикосновение крыльев бабочки. Сначала в лоб — туда, где во сне пролегла едва заметная морщинка, которую хотел разгладить. Потом в веки — поочередно, чувствуя, как вздрагивают ее ресницы. В скулы, в переносицу, в уголки губ, которые уже начинали растягиваться в смущенной, еще сонной улыбке. Даниэль, просыпаясь под этим дождем поцелуев, всякий раз испытывала одно и то же: острое, почти болезненное счастье, смешанное с уязвимостью, которую так не любила показывать. Хейз сжималась, зарывалась носом поглубже под одеяло, прятала лицо в подушку — не от него, а от этого чувства, слишком большого, слишком сильного, чтобы вместить его в груди. А Чонгук смеялся — тихо, хрипловато со сна, — и целовал в макушку, торчащую из-под одеяла, и от его смеха в комнате становилось светлее.       Дни текли размеренно и покойно. По утрам к ним заглядывал Чимин — шумный, взъерошенный, с пакетом пива и неизменной улыбкой, которая так и не померкла за эти дни. Иногда приходил Ёнджун — тихий, незаметный, он усаживался в углу дивана с бутылкой в руке и наблюдал за компанией с той странной полуулыбкой, значения которой никто не понимал. Они устраивались в гостиной: свет приглушали, включали какую-нибудь комедию, от которой Чимин хохотал в голос, запрокидывая голову, а Ёнджун лишь загадочно улыбался. Или ставили ужастик — и тогда уже смеялась Даниэль, глядя, как Чонгук, всегда такой серьезный и мужественный, вздрагивает от резких звуков и старательно делает вид, что ему ни капли не страшно.       Они играли в настольные игры до глубокой ночи. Монополия превращалась в настоящее поле битвы: Чимин блефовал и жульничал с таким азартом, что скидывал фишки со стола, Ёнджун скупал все с холодной расчетливостью прирожденного стратега, а Даниэль и Чонгук, сами того не замечая, играли в одной команде, обмениваясь понимающими взглядами и едва заметными прикосновениями пальцев под столом. В эти часы комната наполнялась смехом — искренним, громким, почти забытым за последние дни. И этот смех был лучшим лекарством. Лучше любых таблеток, лучше любых успокоительных.       По утрам, когда мороз рисовал на окнах замысловатые ледяные узоры, а воздух становился хрустящим и звонким, пара часто выбиралась на прогулку. Клэрмонт в декабре преображался. Рождественские улочки сияли гирляндами — теплыми, желтыми, красными и зелеными огоньками, опутывавшими деревья, фонари, витрины магазинов. Снег, выпавший за ночь, лежал нетронутым белым покрывалом и скрипел под ногами — тот самый звук, чистый и ясный, который бывает только в сильный мороз. Даниэль и Чонгук шли, держась за руки, затянутые в теплые варежки, и пар из их дыхания смешивался в воздухе.       Они заходили в маленькие книжные лавки, где пахло старой бумагой и корицей, и Чонгук подолгу рассматривал какие-то потрепанные томики, пока Даниэль с улыбкой наблюдала за ним из-за стеллажа. Забредали в уютные кофейни, где бариста уже запомнила их заказ и начинала готовить его, едва завидев знакомые лица в дверях. Они сидели у окна, смотрели, как за стеклом кружатся снежинки, и говорили обо всем на свете. О будущем. О планах на Рождество. О том, какую елку поставят в следующем году. Им было легко, хорошо. Свобода, которую они обрели, пьянила сильнее любого алкоголя.       Под этой свободой, под этим смехом и этими поцелуями, под всеми уютными вечерами и утренними прогулками — там, глубже, куда Даниэль боялась заглядывать даже мысленно, — зрело что-то еще. Что-то темное, липкое, неоформленное, как грозовая туча на горизонте. Девушка чувствовала это не разумом, а чем-то более древним, инстинктивным. Той самой интуицией, которую так ценил ее наставник Джин.       Хейз не могла объяснить, не могла облечь в слова, не могла указать пальцем. Это не было похоже на страх — страх имел причину, страх можно было назвать по имени. Это было иначе: смутное, подкожное ощущение чужого присутствия. Легкий холодок на загривке, когда она шла по улице. Тень за углом, которая исчезала, стоило обернуться. Случайные звуки в телефонной трубке, когда она разговаривала с кем-то из друзей. Мелочи, которые по отдельности ничего не значили, но вместе складывались в пугающую мозаику.       Ей казалось, будто слежка за ней продолжается. Будто кто-то по-прежнему наблюдает. Ждет. Выжидает. Иногда, проснувшись среди ночи в теплых объятиях Чонгука, она вдруг замирала и прислушивалась к темноте, и ей чудилось, что за окном кто-то стоит — неподвижно, терпеливо, не дыша. Она лежала, широко раскрыв глаза, и сердце колотилось где-то в горле, а потом, не выдержав, вставала и подходила к окну. За стеклом не было ничего, кроме снега и ночи. Но ощущение не проходило. И самое страшное — девушка никому не говорила. Ни Чимину с его участливой заботой, ни Тэхену, который все еще восстанавливался и которого нельзя было волновать, ни даже Чонгуку. Чонгуку — в первую очередь. Она видела, как он расслабился за эту неделю, как ушла из его глаз та загнанная, отчаянная тревога, которая мучила его после нападения. Как он улыбается. Как смеется над глупыми шутками Чимина. Как мирно спит по ночам, обнимая ее. Даниэль не могла разрушить это.       Хейз убеждала себя, что все в порядке. Что это просто нервы. Что после пережитого любому будет казаться, будто за ним следят. Что посттравматический синдром — обычное дело, и ей просто нужно больше времени.       Девушка почти верила в это. Но где-то там, за рождественскими огнями Клэрмонта, в морозной декабрьской тьме, кто-то действительно смотрел. И этот кто-то был гораздо ближе, чем она могла себе представить.