Связанные

Она проснулась от холода. Не того, который шёл от стен или пола — другого. Внутреннего, как будто из неё вынули что-то тёплое, что было здесь, пока она спала, и теперь пустота засасывала, сжималась вокруг рёбер. Лира открыла глаза. Кресло. Библиотека. Свет за окном — застывший, золотистый, неподвижный. Время всё ещё не двигалось. Пса не было. Она резко села, огляделась. Пусто. Только она, книги, пыль и тишина, которая стала плотной, почти осязаемой. На полу, там, где ночью (днём? веком?) сидел он, осталась только вмятина на ворсе ковра — и больше ничего. Ни следа, ни запаха озона, ни записки. Он ушёл. Мысль пришла холодная, ровная, без паники. Только констатация. Она не знала, сколько прошло времени — минуты, часы. И не знала, почему удивилась. Он не обещал остаться. Он просто был — пока мог. Лира попыталась встать. Ноги слушались лучше, чем в прошлый раз — головокружение было слабее, тошнота отступила. Она сделала шаг, другой, обходя кресло. На полу, у ножки, лежало зеркальце. Она замерла. Он оставил его. На том же месте, где она его не взяла. Не убрал, не забрал с собой — просто оставил, как… как что? Напоминание? Приманку? Или надежду, что она возьмёт сама? Она не тронула его. Прошла мимо. Библиотека встретила её тишиной, но не той, мёртвой — настороженной. Словно воздух ждал, когда она сделает неверное движение, чтобы снова треснуть. Лира посмотрела на стены. Трещины стали глубже. Они расходились от того места, где вчера (тогда, когда он сидел рядом) она закрыла глаза — тонкие, чёрные линии, которые тянулись к потолку, к полу, к окнам. Некоторые пересекались, образуя причудливую сеть, похожую на паутину или на высохшие вены. Штукатурка вокруг них осыпалась, обнажая тёмную, пульсирующую пустоту. Она подошла к одной, провела пальцем по краю. Крошка посыпалась на пол, и из глубины пахнуло холодом и чем-то сладковатым, тошнотворным. «Это я», — поняла она. — «Мой страх. Моя боль. Моё… всё, что он сломал». Она отдёрнула руку. Пёс появился из-за стеллажа — бесшумно, как тень. Подошёл, ткнулся носом в её ладонь, лизнул. Его шерсть была тёплой, живой, глаза — жёлтыми, спокойными. — Где он? — спросила Лира. Пёс не ответил. Только вздохнул и посмотрел в сторону двери. Она не знала, звать ли. Не знала, хочет ли, чтобы он вернулся. Часть неё — та, что всё ещё помнила его руки на своей талии, его голос, шепчущий «доверься», — кричала «нет». Другая часть — та, что видела, как он опустился перед ней на колени, как обнял, как сделал температуру тела тёплой, — молчала. Не прощала. Просто молчала. Лира подошла к окну. Сад был зелёным, залитым солнцем, но цветы на клумбах поникли — не засохли, а именно поникли, как будто устали. Деревья стояли неподвижно, и даже ветер, который всегда гулял между стволами, замер. Только где-то далеко, за оградой, клубился багровый туман — напоминание о том, где она на самом деле. — Он ушёл, — сказала она псу. Не вопрос — факт. Пёс сел рядом, положил голову ей на бедро. Она постояла так, глядя на мёртвый сад, и вдруг поняла: она больше не боится, что он вернётся. Она боится, что он не вернётся. Что этот странный, невозможный момент — когда он сидел на полу, а она закрывала глаза, и между ними не было ничего, кроме тишины, — был единственным, и больше не повторится. Мысль была непрошеной, почти предательской. Она сжала зубы, отогнала её. — Идём, — сказала она псу. — Нам нужно найти… что-нибудь. Что-нибудь, что объяснит, почему я здесь. Они вышли в коридор. Дом изменился. Не сильно — те же портреты на стенах, та же тяжёлая мебель, те же люстры. Но тени стали длиннее, а в углах, там, куда не доставал свет, что-то мерцало — не глаза, не фигуры, просто… присутствие. Как будто дом помнил, что здесь только что был он, и теперь тосковал. Лира шла, и пёс шёл рядом. Она не знала, куда идёт. Не знала, что ищет. Но остановиться не могла — потому что если остановится, то снова начнёт думать. А думать она не хотела. Не сейчас. В конце коридора, у поворота, она заметила дверь, которую раньше не видела. Небольшую, незаметную, в цвет стены. Пёс насторожился, замер, но не зарычал. Лира толкнула дверь. За ней была комната. Маленькая, с одним окном, выходящим в сад. В центре — письменный стол, на столе — стопка бумаг. И больше ничего. Ни пыли, ни паутины, ни запаха. Как будто комната ждала. Она подошла к столу. Бумаги были старыми — пожелтевшими, с истлевшими краями. Почерк — мелкий, аккуратный, почти каллиграфический. Она узнала его. Это был его почерк. Она не хотела читать. Но руки уже взяли верхний лист. «Сегодня я понял, что STEM может стать не просто инструментом. Это может быть новым миром. Миром, где не будет боли. Где Лаура сможет жить. Где никто не умрёт. Я сделаю это. Чего бы это ни стоило». Она перевернула страницу. «Марсело говорит, что нужны подопытные. Он прав — без тестов система нестабильна. Я буду использовать трупы. Этого достаточно». Труп. Не «люди». Труп. Она хотела отбросить бумаги, но не могла. Пальцы не слушались. «Первый подопытный — живой человек. Марсело настоял. Он сказал, что иначе мы не сможем двигаться дальше. Человек не выжил. Мозг не выдержал. Удивительно. Я думал, что смогу… перестроить его. Но тело слишком хрупкое». Ни сожаления. Ни боли. Только холодное удивление. Лира выронила листы, отшатнулась. Пёс тихо заскулил. — Это он, — прошептала она. — Это всё он. Она смотрела на бумаги, разбросанные по полу, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. Не страх. Отвращение. К нему — и к себе. Потому что где-то глубоко, на самом дне, она всё ещё помнила, как он обнял её. Как держал. Как сделал тепло. И это знание разрывало её изнутри сильнее, чем любая трещина в стенах. Лира хотела уйти. Хотела вырваться из этой комнаты, где стены давили, а бумаги пахли смертью. Но пальцы уже тянулись к следующему листу — не к тому, который она выронила, а к другому, лежащему отдельно, сложенному вчетверо, с порванным краем. Она развернула его. Почерк был другим — не тем аккуратным, почти каллиграфическим, каким он писал лабораторные заметки. Этот был рваным, нервным, с нажимом, продавливающим бумагу. Буквы прыгали, съезжали, кое-где чернила расплылись — от влаги? Или от того, что рука дрожала? Но она узнала бы эти буквы где угодно. Это писал он. Рубен. Но другой — не учёный, не Рувик, не бог системы. Тот, кто ещё был человеком и сходил с ума от потери. «ОН ЛЖЁТ! И собственному сыну, своей плоти и крови. Это чудовищно! Ушёл в лучшее место? Этот лицемер. Этот святоша-дурак. Я знаю правду. Я знаю его лучше, чем он сам знает себя. Он снова пытается наказать меня. Он всегда завидовал нашей близости. Думает, что может использовать это против меня. Он принимает меня за дурака? ЛАУРА НЕ МЕРТВА!» Лира перевела дыхание. Пальцы дрожали. «Я снова видел её там, стоящей в конце коридора. Длинные чёрные волосы, прекрасная, как всегда, с серебристыми нитями лунного света, глаза — тёмные омуты в фарфоровом лице. На ней было её любимое красное платье, словно багровый закат. Словно кровавая полоса в угасающем свете. Лаура, конечно же, ты не могла умереть». Она перечитала эти строки снова. И заметила то, что не заметила в первый раз. Не «сестра», не «родная». «Любимое платье». «Тёмные омуты». Словно он описывал не родственницу — возлюбленную. Словно в каждой букве пульсировало что-то липкое, запретное, то, что нельзя произносить вслух. Ей стало дурно. Не от крови, не от монстров — от этого осознания. Он любил Лауру не как брат. Не так, как должно. И теперь, глядя на Лиру, он искал в ней не сестру — он искал ту, кого потерял. Ту, кого хотел по-другому. Бумага выпала из рук. Лира смотрела на неё, лежащую на полу, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Не тот, от трещин. Другой. Глубокий, старый, как эта комната. Это писал он. Но не тот, кто обнимал её в библиотеке. Тот, кто ещё не сломался до конца. Тот, кто верил, что сестру можно вернуть. И верил, что имеет на неё право. Пёс ткнулся носом в её ладонь. Она не почувствовала. В этот момент из ниоткуда — из стен, из воздуха, из самой тишины — раздался голос. Его голос. Но не тот, ровный и холодный, которым он говорил в библиотеке. Другой — хриплый, срывающийся, как старая магнитная лента, которую прокрутили через плёнку слишком много раз. В нём была такая боль, такая одержимость, что у Лиры перехватило дыхание. «Всё, что у меня было, всё, что я есть, было отнято у меня после того «несчастного случая» теми, кто стремится меня поглотить. Там, в темноте, где единственным утешением и насмешкой были только призраки моего разума, я почти полностью потерял себя. Но потом я увидел её. В глубине души я знал, что она лишь призрак, но я верну себе своё лицо, восстановлю то, что у меня отняли. Верну её, мою любимую сестру, Лауру». Голос оборвался. Тишина вернулась — тяжёлая, давящая. Лира стояла, не дыша. Она узнала бы этот голос где угодно. Это был он. Рубен. Но не тот, который сидел на полу у её кресла и делал температуру тела тёплой. Тот, который потерял всё и сошёл с ума от этой потери. Тот, который создал STEM, чтобы вернуть мёртвую. Тот, чья любовь была нездоровой, одержимой, искажённой. Она опустилась на колени, подобрала бумаги, сложила их дрожащими руками. Не чтобы читать ещё — просто чтобы не оставлять здесь. Чтобы забрать с собой — как доказательство того, что он не всегда был монстром. Что он когда-то был просто сломленным мальчиком, который не мог смириться со смертью сестры. Но также — как доказательство того, что его привязанность к ней, Лире, не случайна. Она — отражение. Замена. Живой сосуд для мёртвой. «Он смотрит на меня и видит её», — подумала Лира. — «Не мои глаза, не мою улыбку. Её волосы. Её платье. Её лицо, которое у меня не такое, но он дорисовывает нужное». Внутри что-то оборвалось. Не жалость. Не страх. Тяжёлое, горькое понимание. Она никогда не будет для ним собой. Только Лаурой 2.0. И чем больше она походила на неё — длинными чёрными волосами, которые он так любил расплетать, своей мягкостью, своей эмпатией, — тем сильнее он цеплялся. Тем больше хотел обладать. А она — она сама, своим желанием помочь, своей «солнечностью» — притягивала его ещё до того, как он её тронул. Он почувствовал в ней тот же свет, что и в Лауре. И захотел присвоить. Не как человек — как коллекционер, как одержимый, который не вынес потери своего сокровища и теперь хватается за любой отблеск. Пёс тихо заскулил. Лира поднялась, прижимая листы к груди. — Идём, — сказала она. Она вышла из комнаты, не оглядываясь. Но дверь за её спиной не закрылась — осталась приоткрытой, и из щели, узкой, почти незаметной, тянуло холодом и запахом старых чернил, слёз и безумия.