Связанные

Сознание возвращалось медленно, тяжело, как сквозь слой вязкой, ледяной воды. Лира не хотела просыпаться. Она хотела остаться в пустоте, где не было ни боли, ни воспоминаний, ни этого липкого, всё ещё чувствуемого прикосновения на коже. Но тело не слушалось. Она открыла глаза. Потолок был высоким, тёмным, с тяжёлой лепниной. Та же комната. Его комната. Его кровать. Простыни — шёлковые, прохладные — обжигали кожу напоминанием. Она была здесь. Он принёс её сюда. Он сделал это здесь. На этой кровати. На этих простынях. Там, где я теперь сплю. Лира зажмурилась, и из закрытых век потекли слёзы — горячие, солёные, беззвучные. Она сжалась в комок, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Внутри всё горело, болело. Воспоминания накатывали волнами — его руки на её талии, его губы на её шее, его голос, шепчущий «Доверься мне», когда он входил в неё. Кровь. Слёзы. И ещё кое-что. Она помнила, как её тело выгнулось ему навстречу. Как её пальцы вцепились в его спину. Как она укусила его за плечо. Как она кончила. Стыд поднялся из груди, горячий, едкий, смешиваясь с желчью во рту. Она ненавидела его. Но ненавидела и себя — за то, что её тело откликнулось, за то, что в какой-то момент она перестала сопротивляться, за то, что он оказался прав: «Доверься мне» — и она доверилась. На несколько мгновений. А теперь эти мгновения жгли её изнутри. «Помочь?» — мелькнуло где-то на периферии. — «Он ведь тоже страдал...» Она тут же задушила эту мысль. Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке, всё ещё теплилась та глупая, проклятая эмпатия. И она ненавидела себя за это. «Мама говорила, что в жизни бывают чёрные полосы», — всплыло вдруг в памяти. — «Что нужно перетерпеть боль и идти дальше. Что нельзя ломаться, даже когда кажется, что сил больше нет». Она сжала зубы. Она должна выжить. Должна собрать себя заново. Не сейчас — может, не сегодня. Но когда-нибудь. Она открыла глаза и села на кровати. Голова закружилась, в висках пульсировало, но она удержалась. Её взгляд упал на большое зеркало в углу. Она попыталась встать. Ноги подкосились, и она упала — но не на жёсткий пол, а на что-то тёплое, живое, что приняло её вес и даже не шелохнулось. Лира испуганно откатилась в сторону, прижимаясь спиной к ножке кровати, и увидела пса. Он был огромным — чёрная, длинношёрстная немецкая овчарка с янтарными, почти жёлтыми глазами. Он лежал на полу и смотрел на неё спокойным, внимательным взглядом. В нём не было угрозы. Только тишина и тепло. — Ты... откуда? — прошептала она. Пёс не ответил. Он медленно поднялся, подошёл к ней и лёг рядом, положив тяжёлую голову ей на колени. Его шерсть была тёплой, густой, пахла псиной и чем-то ещё — чем-то уютным, домашним, забытым. Он лизнул её руки — шершавым, горячим языком. И это прикосновение, такое живое, разбило последнюю преграду. Лира разрыдалась, уткнувшись лицом в его шею. Пёс замер, позволяя ей плакать. Когда слёзы кончились, она почувствовала, что может дышать. Внутри было пусто и больно, но где-то на самом дне шевельнулось тихое, упрямое: «Я справлюсь. Я должна». Мамины слова. Опора, которой не было рядом, но которая жила в ней. Она подошла к зеркалу. На неё смотрела чужая девушка. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с припухшими, искусанными губами. На шее — тёмные, багровые следы — его метки. Волосы — чёрные, длинные, ниже копчика — рассыпались по плечам спутанными, грязными прядями. Он расплёл их. Он любил, когда они распущены. Она помнила его взгляд, скользящий по ним. Она перевела взгляд на коленку — ту самую, разбитую о кирпич, когда прыгала с уступа. Кожа была гладкой, чистой, без шрама. Он вылечил. Позаботился. Эта мысль была непрошеной, но она пришла. И её было трудно прогнать. Она смотрела на своё отражение, и в груди поднималось что-то тяжёлое, комком сжимающее горло. Ей хотелось разбить зеркало. Разбить это лицо, это тело, которое он трогал, которое предало её. Но она не могла пошевелиться. Вместо этого она прошептала, глядя на своё отражение: — Я не сломаюсь. Ты не сломаешь меня. Не ему — себе. Обещание. Она отвернулась и прислонилась лбом к холодной стене, восстанавливая дыхание. Зеркальце она не взяла. Не хотела. Оно лежало на столе — чистое, восстановленное, но она не хотела к нему прикасаться. Не сейчас. Пёс не отходил от неё ни на шаг. Он лежал рядом, когда она сидела на полу, провожал до ванной, ждал у двери, пока она стояла под горячими струями, смывая с себя его следы. [Она смотрела на свои руки — на запястьях темнели синяки, отпечатки его пальцев. Она тёрла их до крови, до тех пор, пока кожа не покраснела, пока не заболело по-настоящему. Она хотела стереть не только запах — саму память о том, как он держал её.] Она вытерлась пушистым полотенцем. Пёс принёс одежду — лёгкое, простое платье из хлопка, бледно-голубое, как небо за окном. Она оделась. Её пальцы, всё ещё дрожащие, собрали волосы в высокий пучок на затылке. Не в косу. Косу он расплетал. Пучок — это было что-то своё, что-то, что он не трогал. — Идём, — сказала она псу. Они вышли в коридор. Дом был тихим, пустым, но не мёртвым. Солнце проникало сквозь высокие окна, заливая лестницы и портреты золотистым светом. Всё здесь дышало спокойствием, уютом, но она не верила этому. Этот дом был таким же обманом, как и всё в системе. Она дошла до входной двери, остановилась, положила ладонь на ручку. Пёс сел рядом. Если я выйду — он подумает, что я опять убегаю. И накажет снова. Или хуже — убьёт пса. Она не могла закончить. Страх сжимал горло. — Я не могу, — прошептала она. — Я боюсь. Пёс вздохнул, лизнул её руку, и они остались сидеть так — она, сжавшаяся в комок, и он, чёрная тень.

***

Он не мог оставаться с ней. Система требовала его присутствия. Где-то там, в рушащемся городе, в катакомбах, в коридорах его памяти, продолжалось противостояние. Кидман, Себастьян, Джозеф. Лесли. Противостояние отнимало всё его время. Но даже в этой бесконечной погоне он думал о ней. Он видел её через зеркальце — как она плачет, как смывает его с себя, как сжимается в комок у двери. И внутри него, там, где ещё теплилось что-то человеческое, разрасталась холодная, колючая пустота. Она страдала. Она плакала. Она ненавидела его. И он знал это. Он знал, что сделал. Он слышал её мольбы, её крики, её сломленные «пожалуйста». Он видел её слёзы, её страх, её отчаяние. Он знал, что сломал её. Что переступил черту. Но он не мог остановиться. Не тогда. Не в тот момент, когда она стояла перед ним, такая живая, такая тёплая, такая его. Она моя, — шептал голос Рувика. — Ты сделал то, что должен был. Она привыкнет. Она ненавидит нас, — отвечал другой, человеческий, слабый. — Мы потеряли её. Нет. Она просто боится. Страх пройдёт. А боль? Боль тоже пройдёт? Рувик — та его часть, что отвечала за систему, — шептал о работе, о ловушках, о Кидман, о Себастьяне. Но Рубен — тот, кто ещё помнил, что значит быть человеком, — смотрел на её отражение в зеркальце и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Больно. Тесно. Он не знал, как это назвать. Стыд? Раскаяние? Он забыл эти слова. Он убивал людей. Он резал их, подключал к системе, превращал в монстров. Он не чувствовал ничего. А теперь — эта девушка, её слёзы, её дрожащие плечи — и что-то внутри него трещало, ломалось, кровоточило. И пёс. Чёрный пёс из её сна. Он создал его не просто так — как подарок. Как защиту. Если Лаура снова придёт, пёс отвлечёт её, задержит, пока он не появится. Лучше, чем та цепная собака у церкви. Это было лучшее, что он мог сделать для неё сейчас. И от этого становилось ещё больнее. Схватка была проще. Она не требовала смотреть в глаза тому, кого ты сломал. Но он чувствовал: её страх и отвращение просачиваются в реальность, делают мир нестабильным. Стены иногда шли мелкими трещинами, когда она плакала особенно сильно. Я должен это остановить, — подумал он. — Но как?

***

Рувик нашёл её в библиотеке. Она сидела в кресле у окна, поджав ноги, с книгой в руках. Пёс лежал у её ног, положив голову на лапы. Лира не спала — она смотрела в одну точку, не читая. Просто держала книгу, чтобы занять руки. Он появился в дверях бесшумно. Пёс поднял голову, зарычал, но не встал. Лира не обернулась. Он сделал шаг в библиотеку. Остановился. Не приближался. — Ты выходила? — спросил он. Голос — низкий, глухой, с надломленной хрипотцой. Лира в панике замотала головой, всё ещё не глядя на него. — Нет... я не... я просто... Она не знала, что он разрешил. Она знала только, что в прошлый раз, когда она переместилась к Лесли, он нашёл её и сделал то, что сделал. А теперь, если она выйдет... вдруг это снова будет неправильно? Рувик сделал паузу. Посмотрел на неё — не сквозь, а на неё. Потом перевёл взгляд на книгу в её руках, на пса, снова на неё. — Я создал это для тебя, — сказал он. Голос потерял резкость, стал глуше. — Весь этот дом. Сад. Поля. Библиотеку. Ты можешь выходить. Можешь читать. Всё, что здесь есть, — для тебя. Он помолчал. — Пёс не пустил бы тебя за ограду, — добавил он тише. — За оградой — система. Монстры. Ловушки. Там тебе не место. Лира молчала. — Зачем ты это сделал? — спросила она, и голос её дрожал. Он знал, о чём она спрашивает. Не о доме. О том, зачем вошёл в неё. Зачем сломал. Он не ответил. — Что именно? — спросил он. Она не ответила. Только сжалась сильнее. Он сделал шаг вперёд, и пёс зарычал — низко, предупреждающе. Рувик посмотрел на пса, и тот замолчал. — Я не хотел причинять тебе боль, — сказал Рувик. Голос был ровным. Но в глубине серых глаз мелькнуло что-то. — Но ты — моя. Привыкай. Она подняла на него глаза — мокрые, красные, полные ненависти и отчаяния. — Я не вещь, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он тише. — Но ты здесь. И никуда не уйдёшь. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Её лицо — искажённое страхом, отвращением. Тот самый свет, который он так любил, — исчез. Потух. — Почему ты не смотришь на меня? — спросил он тише. — Раньше ты смотрела. Она не ответила. Отвернулась. Он сделал шаг к ней, протянул руку — она отшатнулась, и в её глазах вспыхнул животный ужас. В этот момент стены библиотеки пошли мелкими трещинами. Её страх — такой сильный, такой плотный — просочился в реальность. Из штукатурки посыпалась пыль, воздух загудел. Рувик поднял руку, и трещины исчезли. Он подавил её страх — сжал, запер в невидимый кубок воли. Это стоило ему усилий. Но Лира вдруг выдохнула, плечи её опустились, напряжение схлынуло. Она устало прикрыла глаза. И он заметил — она боится уже не так отчаянно, не так слепо. Усталость пересилила страх. — Перестань, — сказал он. — Ты разрушаешь мой мир. — Твой мир? — прошептала она. — Это ты разрушил меня. Он замер. Слова ударили больнее, чем он ожидал. — Я не хотел, — повторил он, но это прозвучало глухо, неубедительно. Она не ответила. — Что болит? — спросил он. Она подняла на него глаза — мокрые, красные, полные боли и недоверия. — Всё, — прошептала она. — Всё болит. Он слышал это слово и не знал, что с ним делать. Он мог вылечить любую физическую рану, но не эту. И вдруг слёзы хлынули с новой силой — громкие, взахлёб. Она плакала не только от того, что он сделал. Она плакала от того, что ей отозвалось. Что её тело предало её. Что она кончила от его рук. Что в какой-то миг забыла, кто он, и просто чувствовала. — Я не должна была... я не хотела... но моё тело... Она не договорила. Он понял. Рувик смотрел на неё. Её плечи тряслись, она закрывала лицо руками. И в этот момент что-то внутри него дрогнуло. Не голос Рувика — тот молчал. Другое — то, что он прятал годами, то, что помнило тепло, слёзы, прикосновения совсем другого рода. Он опустился перед ней на колени. Она вздрогнула, отшатнулась, но он не двинулся дальше. И вдруг в его голове вспыхнул образ. Старый, запылённый. Девушка. Чёрные волосы, спутанные, мокрые от слёз. Она сидит на полу, обхватив колени руками, и плачет — так же, как сейчас Лира. — Я боюсь, — шепчет Лаура. — Я боюсь, Рубен. Темноты. Одиночества. Того, что никто не придёт. Он тогда не знал, что говорить. Он просто сел рядом и обнял её. Рувик моргнул. Образ исчез. Он не думал. Не просчитывал. Он просто протянул руки и обнял её. Неловко, неумело — как тогда, в детстве. Лира замерла на секунду, а потом разрыдалась ещё сильнее — не вырываясь, уткнувшись лицом в его плечо. Он чувствовал, как её тело вздрагивает, как она мокрая от слёз и горячая от стыда. Он ничего не говорил. Просто держал. И сделал температуру тела такой, чтобы ей было тепло. Не холодно, не мёртво — тепло. Тишина растянулась. Долгая, плотная, заполненная только её всхлипами. Лира постепенно затихала. Всхлипы становились реже, дыхание глубже. Она не успокоилась — она просто выдохлась. Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах всё ещё был страх. Но в этом страхе — не только ужас перед чудовищем. Ещё и стыд. И растерянность. И что-то, чему она не знала названия. Лира откинулась на спинку кресла. Пёс положил голову ей на колени. Рувик остался сидеть на полу, рядом с креслом. Не двигался. Не говорил. Просто был рядом. Она не знала, сколько это продлится. Не знала, зачем он здесь. Но сил думать не было. Лира закрыла глаза. Она не спала. Она просто не могла больше держать их открытыми. Дыхание выровнялось, плечи опустились, напряжение уходило медленно, с каждым выдохом, как вода из пробитой лодки. Рувик смотрел на её лицо — бледное, с мокрыми дорожками от слёз, с припухшими веками. Она была здесь. Живая. Дышащая. Ещё не своя, но живая. Он не знал, сколько сможет оставаться. Система уже звала, пульсировала на периферии сознания — где-то там Кидман прорывалась к ядру, Себастьян снова не умирал, Лесли кричал в очередном слое. Но он отодвинул эти импульсы, сжал, запер. Ещё немного. Пёс тихо вздохнул и закрыл глаза. Рувик не двигался. Он сидел на полу, прислонившись спиной к креслу, и чувствовал тепло её тела через тонкую ткань платья, через разделяющий их воздух. Он мог бы остаться так навсегда. Но «навсегда» в системе не существовало. Он оставался, сколько мог.