Связанные

Он стоял на крыше разрушенного здания. Ветер — горячий, сухой — трепал края его балахона, но он не чувствовал его. Белый, неестественный свет заливал город, отражаясь от битого стекла и трещин в асфальте. Город, который он создал. Город, который теперь умирал. Он чувствовал её. Не как образ — как вибрацию. Как слабый толчок в самой основе системы. Она выпала из внутреннего слоя. Он почувствовал это мгновенно — как удар в грудь, который не оставил боли, но оставил пустоту, которая начала заполняться. Она была жива. «Рубен…» Голос пришёл эхом. Тонкий, сбивчивый, почти без надежды. Она звала его. Снова. Сейчас, когда он знал, где она. Но Лесли был на другом конце города. И система уже начинала сворачиваться, сжиматься вокруг него, готовая поглотить всё, что он создал. Если он потеряет Лесли — он потеряет всё. Если он потеряет её — он потеряет себя. Он стоял на краю крыши, и в его груди — там, где давно не было сердца — что-то сжималось. Она была там. Он слышал её. Но он не мог пойти. Не сейчас. Он закрыл глаза. Всего на мгновение. Будь она кем угодно другим — он бы уже был рядом. Но она была не кем угодно. И Лесли был не кем угодно. Он не говорил с псом. Не отдавал приказов. Пёс и так знал. Он чувствовал её так же, как и Рувик. Он был частью системы, частью его воли, но в нём было что-то ещё — что-то, что принадлежало только ей. Тот самый сон, который она нарисовала в детстве. Тот самый рисунок, который он воссоздал. Рувик просто дал псу импульс — знание, где она. Остальное пёс сделает сам. Пёс сорвался с места. Его когти застучали по крыше, по стенам, по пустоте — и через секунду он уже был внизу, в разрушенном городе, бежал к ней. Рувик не двинулся. Он всё ещё чувствовал её. Не образ. Не лицо. Только слабый отклик сознания, дрожащий где-то среди рушащихся слоёв STEM. С каждой секундой этот отклик становился тише. Пространство между ними росло, а вместе с ним рос и шум системы. Сигнал растворялся среди тысяч других, пока не превратился в едва различимое эхо. Рувик остался на крыше. Один. И посмотрел в другую сторону, туда, где его ждал Лесли.

***

Голова раскалывалась. Джозеф Ода открыл глаза и сразу пожалел об этом. Белый, неестественный свет бил по глазам, заставляя щуриться, и первое, что он увидел, была трещина в асфальте в сантиметре от его лица. Она уходила вглубь, тёмная, почти живая, и казалось, что из неё сочится что-то тягучее, чёрное. Он перевернулся на спину. Небо было белым — не облачным, не серым, а просто белым, как лист бумаги, который кто-то забыл раскрасить. Где я? Он попытался сесть, и мир вокруг него качнулся. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота, но он переждал, сжал зубы и сел. В руке всё ещё был пистолет. Он не помнил, как оказался здесь, не помнил, как добрался до этого места. Последнее, что было в памяти — церковь. Лесли. Рувик. И боль. Острая, пронзительная боль в голове, когда что-то чужое пыталось войти в его сознание. А потом — пустота. Джозеф огляделся. Город был разрушен. Здания стояли с проваленными крышами, из окон торчала арматура, стены были покрыты глубокими трещинами. Машины на дороге были смяты, словно их сжал великан. Всё вокруг было мёртвым, серым, покрытым пылью и пеплом. И этот свет. Белый, безжалостный, он заливал всё, не оставляя теней, делая мир плоским и нереальным. Это сон, — подумал он. — Это не может быть реальностью. Но боль в голове была реальной. И пистолет в его руке был реальным. Он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Он сделал шаг, второй, третий — и пошёл вперёд, не зная куда. Просто чтобы идти. Чтобы не оставаться на месте, где реальность сжималась вокруг него, как мёртвая хватка. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Он прошёл через несколько кварталов, и везде было одно и то же: разруха, пустота, белый свет. И тишина. Гулкая, давящая, она заполняла пространство, не оставляя места для звуков. Но потом он услышал шаги. Джозеф напрягся, поднял пистолет, прицелился. Из-за угла вышла фигура — неуклюжая, шатающаяся, с серой кожей и пустыми глазами. Одержимый. Джозеф выстрелил, не раздумывая. Пуля вошла в голову, и тварь рухнула на асфальт, даже не успев издать звука. Он выдохнул. Прошёл дальше. Он убил ещё двоих. Они появлялись из-за углов, из окон, из трещин в стенах — медленно, неуклюже, но упрямо. Джозеф не чувствовал жалости. Только усталость. Он должен был выбраться. Он должен был найти Себастьяна. Лесли. Кого-нибудь. А потом он услышал звук. Тихий, почти неслышный, но он заставил его замереть. Кто-то плакал. Скулил. Звук доносился из разрушенного здания справа — небольшого магазина с выбитыми окнами. Джозеф осторожно подошёл, прижался к стене, заглянул внутрь. И замер. На стуле сидела девушка. В серой больничной пижаме вся в крови. Она сидела спиной к нему, но он видел её руки — они дрожали, когда она пыталась зашить себе предплечье. Рядом с ней на полу валялась игла, нитки, кусок грязной марли. Она скулила тихо, почти беззвучно, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с кровью. Джозеф узнал её. Медсестра из больницы. Лира. Он видел её всего дважды: в холле «Маяка», когда она лежала на полу, вся в крови, а он помогал ей встать, и потом — в церкви, когда она стояла между ним и Лесли. Он помнил её испуганное лицо, бледное, но живое. А теперь она сидела здесь, в пижаме, вся в крови, и пыталась зашить себе руку. Он убрал пистолет в кобуру и шагнул вперёд. — Тебе нужна помощь? Девушка дёрнулась. Она не слышала, как он вошёл, и её реакция была чисто животной — она почти подскочила на стуле, вскинула руки, защищаясь. А потом увидела его. И замерла. — Я… — голос её был хриплым, сорванным от слёз. — Я не думала, что это может быть так больно… видимо, заражение пошло… Не могу сама зашить. Джозеф подошёл ближе. Теперь он видел её лучше. Пижама была порвана, пропитана кровью — не только чужой, но и её собственной. На шее, чуть выше ключицы, он заметил странные тёмные пятна — следы сильного сдавливания. Кровоподтёки, которые не походили на обычные ушибы. Они были слишком ровными, почти симметричными, и располагались там, где кожа особенно тонкая. Джозеф нахмурился. Он видел такие следы раньше, но в других обстоятельствах. Здесь же они выглядели неправильно — на её бледной, испуганной коже они казались чужеродными, как клеймо, которого не должно было быть. Он не стал спрашивать. Не сейчас. Но запомнил. — Дай посмотрю, — сказал он, опускаясь на корточки рядом с ней. Она послушно протянула руку. Джозеф увидел рану. Швы были наложены всего несколько часов назад — аккуратно, почти профессионально. Кто-то явно знал, что делал. Но швы разошлись из-за нагрузки — края раны были красными, воспалёнными, и из глубины сочилась кровь. Он заметил, что нитки были натянуты слишком туго, а узлы завязаны с хирургической точностью. Это была работа не любителя. — Кто тебя шил? — спросил он. Швы слишком аккуратные. Не похоже, что их накладывали в панике. И точно не она сама. Лира отвела взгляд. — Я… не помню. Джозеф нахмурился. Профессиональным чутьём он чувствовал — она врёт. Или недоговаривает. Но сейчас не время допрашивать её. Он взял иглу, нитку, и начал зашивать рану. Она вскрикнула, когда игла вошла в кожу, но сжала зубы и не дёрнулась. — Как ты добралась сюда? — спросил он, не глядя на неё. — Напомни, как тебя зовут. Почему ты в пижаме? Что с тобой произошло? Лира молчала. Он почувствовал, как она напряглась, как её плечи сжались. Она не хотела отвечать. Он мог бы надавить, мог бы потребовать, но в её глазах была такая усталость, что он не стал. — Я… ничего не помню, — сказала она наконец. — Последнее, что помню — больницу. А потом… я очнулась здесь. Не знаю, как. Джозеф не поверил ни одному слову. Но он кивнул и продолжил зашивать. Когда он закончил, он поднялся и протянул ей руку. — Вставай. Здесь небезопасно. Она взяла его руку. Её пальцы были холодными и дрожали. Они вышли из здания. Джозеф оглянулся, пытаясь понять, куда идти. И в этот момент он заметил её. Больница. Маяк. Она стояла на другом конце города — целая, невредимая, её стены блестели в белом свете, а из окон лился мягкий, жёлтый свет, как маяк в ночи. Она была слишком идеальной, чтобы быть реальной. Но она была там. — Хм, — сказал Джозеф, указывая на неё. — Наверное, нам туда. Лира проследила за его взглядом и вздрогнула. Её лицо побледнело, и он заметил, как она стиснула зубы. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — ответила она слишком быстро. — Просто… воспоминания. Они направились в сторону больницы. Путь был долгим, и Джозеф уже начал думать, как им добраться быстрее, когда увидел автобусный вокзал в нескольких кварталах впереди. Жёлтые автобусы стояли на своих местах, некоторые были разбиты, но один выглядел целым. — Идём туда, — сказал он. По пути им попадались одержимые. Джозеф отстреливался, прятал Лиру за собой. Оружия он ей не давал — она выглядела слишком слабой, слишком потерянной. Да и он ей не доверял. Она молчала, шла как призрак, не задавая вопросов. Только один раз он заметил, как она коснулась своего предплечья, где он только что наложил швы, и на её лице появилась странная смесь боли и чего-то ещё — тоски? Вины? Он не знал. Они почти добрались до вокзала, когда из-за угла выскочил одержимый. Он был слишком близко к Лире, и Джозеф не успевал прицелиться. Он уже приготовился к худшему, когда внезапно из тени вылетела чёрная тень. Пёс. Огромный, чёрный, с жёлтыми, почти горящими глазами, он вцепился в горло одержимому, повалил его на землю и разорвал ему шею одним движением. Кровь брызнула на асфальт, и пёс повернулся к ним, встряхнув мордой. Джозеф направил на него пистолет. Собака в этом мире выглядела слишком адекватно, чтобы быть безопасной. Он уже собирался спустить курок, когда Лира закричала: — Стой! Я его знаю! — Что? — Джозеф не поверил своим ушам. Он смотрел, как пёс бросился к Лире, как она присела, и как он ткнулся носом в её ладонь. Пёс лизнул её руку, заскулил, и Джозефу показалось, что собака плачет. Лира гладила его, шептала что-то, а пёс вилял хвостом, как верная собака, которая нашла своего хозяина. Джозеф подошёл ближе, и пёс, заметив его, встал между ним и Лирой, зарычал. В его глазах была угроза. Он защищал её. — Нельзя! — крикнула Лира. — Он друг! Она погладила пса по голове, и он успокоился, но всё ещё напряжённо смотрел на Джозефа. — Откуда здесь собака? — спросил Джозеф. — И откуда ты её знаешь? Лира отвела взгляд. — Не знаю... Она провела ладонью по его голове. — Каждый раз, когда я думала, что уже не справлюсь... он был рядом. Джозеф чувствовал, что она что-то скрывает. Но он не стал давить. Сейчас это было не важно. — Идём, — сказал он. — Надо добраться до автобуса. Они пошли дальше, и по пути Джозеф пытался расспрашивать её. Но теперь, когда рядом был пёс, Лира ожила. Она улыбалась, когда гладила его, и её голос стал теплее. — Откуда у тебя такой красивый пёс? — спросил он, стараясь говорить мягко. — Он просто появился, — сказала она. — Из ниоткуда. Она почесала пса за ухом, и тот довольно вильнул хвостом. — Это он тебя так покалечил? — спросил Джозеф, кивая на её руку. — Нет, — ответила Лира резко. — Это монстры. Монстры этого мира. Он замолчал. Сейчас не время. Но он запомнит. — А парня в балахоне ты встречала? — спросил он небрежно, не глядя на неё. — Он тебе что-то говорил? Что-то делал? Лира замерла. Он не видел её лица, но чувствовал, как она напряглась. — Не понимаю, о чём ты, — сказала она. Джозеф покосился на неё. Она явно что-то скрывала. Следы на шее, шрамы, ужас в глазах. Она видела этого психопата. Не просто видела — он был с ней. И он что-то сделал с ней. Но она молчала. Он ничего не сказал.

***

Они добрались до автобусного вокзала. Джозеф нашёл жёлтый автобус, который выглядел почти целым. Он проверил двигатель, бензин — работало. Он велел Лире сесть внутрь и ждать. — Там безопаснее, — сказал он. Но он не верил в безопасность. Он просто не хотел, чтобы она мешалась. Она послушно зашла в автобус, села у окна, прижимая к себе пса. Пёс положил голову ей на колени. Он казался уставшим. Или просто охранял её. Джозеф начал осматривать автобус, когда услышал шаги за спиной. Он резко обернулся, вскинув пистолет — и замер. Из тени вышел Себастьян. — Себ? — выдохнул он. — Джо, — сказал Себастьян, и в его голосе была такая усталость, что Джозеф почувствовал, как его собственное тело начинает откликаться на эту усталость. Они посмотрели друг на друга. Секунду. Потом Себастьян хлопнул его по плечу и улыбнулся. — Живой, гад. — Ты тоже. Они зашли в автобус. Себастьян увидел Лиру. — Лира? — удивлённо спросил он. — Ты жива? Она улыбнулась ему — слабой, но искренней улыбкой. — Я нашёл её в городе, — сказал Джозеф, голос его был ровным, почти безразличным. — У неё разорвано предплечье. Мы наложили швы поверх старых. Он прищурился, когда произносил это. Лира поежилась. — Да, — сказала она, сжимая руку. — Я… я рада, что вы живы. Себастьян повернулся к нему. — А она заведётся? — спросил он, кивая на автобус. — Сейчас узнаем, — ответил Джозеф. Он уже собирался подойти к кабине, когда дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ворвалась Кидман. — Чёрт, чёрт, чёрт! — закричала она, влетая в кабину и пытаясь завести автобус. — Что ты делаешь? — спросил Себастьян. — Отвечай! Автобус дёрнулся, и Джозеф почувствовал, как его тело вжимается в сиденье. Кидман нажала на газ — и в этот момент их тряхнуло. Лира вскрикнула, вжалась в сиденье, а Джозеф увидел, как в окно начало просачиваться что-то тёмное, волосатое. Лапы. Гигантские, паучьи лапы обхватили автобус. Кидман не раздумывая вдавила педаль в пол. Автобус рванул вперёд, оставляя монстра позади. Пёс залаял, начал метаться по салону, Лира пыталась удержать его, но он вырвался и побежал в конец автобуса. Джозеф смотрел в зеркало заднего вида. Монстр не отставал. Он бежал за ними, его длинные лапы скребли по асфальту, оставляя глубокие борозды. А потом он дотянулся — и просто снял крышу автобуса, как скальпелем. — Чёрт! — заорал Себастьян. Они были открыты, как консервная банка. Монстр нависал над ними, и Джозеф уже поднимал пистолет, когда увидел, что происходит в конце автобуса. Пёс остановился. Он смотрел на монстра. А потом он начал меняться. Его тело вытянулось, стало массивным, покрытым грязной, свалявшейся шерстью, сквозь которую проглядывала обнажённая плоть и старые шрамы. Морда деформировалась — кости черепа будто ломали и собирали заново. Пасть раскрывалась неестественно широко, почти вертикально, обнажая несколько рядов острых, кривых зубов. Вдоль спины торчали металлические штыри и обрывки колючей проволоки. — Ахуеть, — выдохнули они оба. — Нет! — закричала Лира. — Стой! Пожалуйста! Но было поздно. Пёс бросился вперёд, вцепился в лапу монстра, и они покатились по асфальту, ломая машины, поднимая пыль. Пёс был быстрым, яростным, он рвал паучью плоть, и монстр ревел, пытаясь сбросить его. Джозеф и Себастьян начали отстреливаться, пытаясь помочь псу, но монстр был слишком большим, слишком быстрым. Пули почти не причиняли ему вреда. Автобус продолжал мчаться вперёд. Лира смотрела, как пёс и монстр сражаются. Монстр был сильнее, но пёс — быстрее. Он уклонялся, вгрызался, отступал и снова атаковал. Но в какой-то момент он замешкался. Одна из лап монстра пронзила его насквозь. Пёс заскулил. Его тело дёрнулось в последний раз, и он упал на асфальт, прижатый к земле. Его глаза всё ещё были открыты. Он смотрел в сторону уезжающего автобуса. В сторону Лиры. Автобус уносил её всё дальше и дальше. Она видела, как монстр отбросил тело пса в сторону, как он остался лежать на дороге, неподвижный, и как она отдалялась от него с каждым метром. Что-то оборвалось. Будто в городе стало ещё тише. Будто холод, к которому она успела привыкнуть, исчез окончательно. Она вдруг поняла, что больше не чувствует его. Она сидела на полу автобуса, смотрела на пустую дорогу позади, и внутри неё что-то обрывалось. Не боль. Не страх. Просто пустота. Ещё одна пустота, которую она не знала, чем заполнить. Она не слышала криков детективов. Не видела, как они отстреливаются от монстра. Она слышала только тишину. Ту самую тишину, которая наступает, когда ты теряешь того, кого не должен был терять. Монстр отстал. Автобус мчался по пустым улицам. И Лира, всё ещё сидя на полу, закрыла уши, обняла свои ноги, спрятала лицо в коленях и заплакала. Тихие, беззвучные рыдания сотрясали её тело. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Она не слышала, как Себастьян кричал ей что-то. Она не слышала, как Джозеф ругался, отстреливаясь от одержимых. Она ничего не слышала. Только когда Себастьян начал трясти её за плечи, она подняла глаза. — Лира! — кричал он. — Джозефа ранили! Я сбегаю за аптечкой, зажми ему рану! Она моргнула. Слова медленно проникали в её сознание. Джозеф. Ранен. Она посмотрела в сторону детектива. Он лежал на полу, прижимая руку к животу, и сквозь его пальцы сочилась кровь. Кидман стояла рядом, пыталась помочь, но её руки дрожали. Что-то внутри Лиры щёлкнуло. Не потому, что она хотела жить. Потому что привычка. Годы работы медсестрой не спрашивали разрешения. Она поднялась, подошла к нему, упала на колени. Её руки дрожали, но она делала это. Она зажала рану, надавила, стараясь остановить кровь. Она не чувствовала боли. Она не чувствовала ничего. — Держись, — сказала она. Голос был пустым, механическим. — Держись, пожалуйста. Себастьян принёс аптечку. Он помогал ей перевязать рану. Она делала это механически, как робот. Пёс был мёртв. Монстр ушёл. Одержимые окружали автобус. — Надо валить, — сказал Себастьян. Кидман протаранила машины и выехала на трассу. В следующую секунду его подняло вверх. Автобус оторвался от земли, и Лира почувствовала, как её тело вжимается в пол. Кто-то кричал. Может, Кидман. Может, Себастьян. Она не знала. Она просто чувствовала это. Знакомый холод. Тот самый, который она носила в себе с того самого дня в больнице. Она подняла голову и посмотрела в лобовое стекло. Впереди, посреди дороги, стояла фигура. Длинный светлый балахон. Она не видела лица. Она не видела черт. Она просто знала. Рубен. Она не сказала это вслух. Она просто чувствовала его присутствие — и в этом присутствии было всё. Он не пришёл, но теперь он был здесь. Автобус завис в воздухе на мгновение, а потом его швырнуло в сторону. Стекло разлетелось вдребезги. Лира ударилась головой о сиденье, и мир померк.