Связанные

Темнота. Сначала звук. Писк кардиомонитора. Капли. Гул вентиляции. Потом ощущение: она снова в жидкости. Тёплой. Плотной. Она чувствует, как она обтекает её тело, давит на грудь, заполняет лёгкие, хотя она не дышит ею — она просто знает, что она есть. И первая мысль: «Нет…» Она думает, что всё ещё в STEM. Что всё началось заново. Что она никогда не выберется. Она начинает задыхаться. Паника сжимает горло. Она дёргается, бьётся, пытается вырваться, но провода держат её. Жидкость начинает уходить. С шумом, с бульканьем — она стекает вниз, открывая тело, открывая руки, открывая грудь, которая тяжело вздымается от первого настоящего воздуха. Ванна открывается. Чьи-то руки хватают её за плечи, придерживают, не дают упасть. Она открывает глаза. Белые лампы. Ослепительные. Они режут по глазам, заставляя щуриться. Кабели свисают с потолка, оплетают стены, уходят к мониторам. Люди в защитных костюмах, масках, перчатках — они смотрят на неё, переговариваются, тычут пальцами в экраны. Она начинает дёргаться. Кто-то замечает. Тревога. К ней подбегают доктора, хватают за плечи, пытаются удержать. Она кашляет — из горла вырывается жидкость, мутная, тёплая. Она тянется к затылку, нащупывает провод и рвёт его. Боль вспыхивает в позвоночнике, но она не останавливается. Она падает на холодный металлический пол. Силы уходят. Перед глазами всё кружится. Её тошнит, но внутри ничего нет — только пустота и дрожь. Она пытается отползти, но руки скользят по влажному металлу, и она не может сдвинуться с места. — Не трогайте меня! — кричит она. Голос срывается на хрип. — Не подходите! Доктора отступают на мгновение, но потом снова подходят. Их руки держат её за плечи, за руки, за ноги. — Сознание сохранено, — говорит кто-то. — Она реагирует. Запишите время пробуждения. Она слышит слово. STEM. И понимает. Она действительно вышла. Но не чувствует облегчения. Она сразу начинает искать глазами Рубена. Но видит только ванны с Себастьяном, Джозефом, Кидман, Хименесом. Они всё ещё там. Неподвижные. Подключённые. Живые. Его нет. И тогда она замечает это на своей руке. На левой ладони, там, где раньше был шов, который накладывал Рувик, — остался шрам. Не ровный, не аккуратный. Словно кто-то выжег его на коже. Она подносит руку ближе, всматривается. Буква «Р». Небольшая, но чёткая, вросшая в кожу, как клеймо. Она проводит по ней пальцем другой руки — шрам гладкий, но под пальцами чувствуется, как напоминание. Она сжимает руку в кулак, и шрам скрывается в складках кожи. Не больно. Просто странно. И становится очень тихо. Впервые за всё время.

Её забирают в Мебиус. Белая палата. Стены. Потолок. Пол. Всё белое. Иногда она думает, что снова в STEM — просто в другой его части. Но это не так. За окном — небо. Настоящее. Серое, дождливое, с облаками, которые движутся слишком медленно. Она сидит на кушетке. МРТ — гул магнита, металлические щипцы, холод геля на затылке. Иглы. Кровь. Пробирки. Электроэнцефалограмма — электроды на висках, провода, тянущиеся к монитору. Врач берёт её за левую руку, разворачивает ладонью вверх. Смотрит на шрам. Долго. Пристально. — Откуда этот рубец? — спрашивает он. Она смотрит на свою ладонь. На букву «Р». Потом поднимает взгляд на врача. — Не знаю, — говорит она. Он щёлкает фотоаппаратом. Раз — и шрам запечатлён на плёнке. Никаких объяснений. Никаких предложений. Просто данные. Она сжимает руку в кулак. Вопросы. Бесконечные вопросы. Что вы помните? Кто такой Рувик? Почему он вас не убил? Вы поддерживали с ним контакт? Она молчит. Смотрит в окно. Говорит «нет» только один раз, когда они спрашивают, осталась ли в ней частица системы. В другой кабинет её просят нарисовать. Деревню, особняк, Лауру, Рувика. Она рисует тёмные силуэты домов без окон, кривые деревья, длинные чёрные волосы без лица. Рувика она рисует зеркалом. В нём — отражение. Не чёткое. Почти стёртое. Доктор забирает рисунок, что-то записывает. Новый кабинет. Новый врач. Он смотрит на неё поверх очков, держит планшет. — Что вы чувствуете, когда слышите имя Рувик? Она молчит. Смотрит в одну точку на стене. — Что вы чувствуете, когда слышите имя Рувик? — повторяет он. Она сжимает левую руку в кулак. Шрам на ладони пульсирует. Ничего не говорит. Врач делает запись в планшете. Она видит отражение экрана в его очках: «Эмоциональная реакция отсутствует». Внутри её просто разрывает. Она не плачет. Не кричит. Не говорит. Она просто сидит и смотрит в стену, чувствуя, как Мёбиус записывает её боль как данные, как таблицу, как диагноз. Ночью она просыпается с криком. Сидит на кровати, тяжело дыша, и смотрит на зеркало на стене. Там никого. Только её собственное отражение. Бледное. Испуганное. С чёрными кругами под глазами. Она медленно поднимает левую руку, разворачивает ладонь к зеркалу. Шрам. Буква «Р» на коже. — Ты здесь? — шепчет она в пустоту. Зеркало молчит. Через несколько недель она слышит, как два доктора говорят в коридоре. Один говорит другому: «Никаких признаков остаточной связи. Полная изоляция подтверждена». Она сидит на кушетке, скрестив руки на коленях, и смотрит в пол. Они ошибаются. Она знает это. Потому что каждую ночь, когда она закрывает глаза, она слышит голос. Не слова. Просто присутствие. Там, на границе сознания. Где-то очень далеко. Однажды ночью дверь палаты открывается. Входит Кидман. Не в форме. В обычной одежде, с тёмными кругами под глазами. Она кладёт на стол документы. Паспорт. Новые данные. Билеты. — Если останешься здесь, — тихо говорит она, — они будут изучать тебя всю жизнь. Лира смотрит на неё. — Почему ты помогаешь мне? Кидман молчит. Долго. Потом отвечает: — Потому что никто не помог мне. Она пододвигает документы ближе. — Исчезни. И больше никогда не возвращайся. Лира берёт паспорт. Открывает. Смотрит на новое имя. Её фамилия меняется. Возраст тоже. — Спасибо, — говорит она. Кидман уже у двери. Останавливается на мгновение. — Когда ты вышла из системы, он сказал тебе что-нибудь? Лира молчит. Смотрит на шрам на своей ладони. Потом поднимает глаза. — Что мы ещё встретимся. Кидман смотрит на неё. Долго. Потом выходит.

***

Проходит год. Новый город. Лира снимает маленькую квартиру на окраине. Там нет больниц. Нет лабораторий. Только серый город, дождь и тишина. Она обрезает волосы. Длинной косы больше нет — теперь короткое каре. Она смотрит в зеркало и видит другого человека. Просто женщину, которая пытается научиться жить заново. Шрам на левой ладони остался. Иногда она замечает его и замирает на секунду. Буква «Р», вросшая в кожу. Она привыкла к нему. Почти не замечает. Она устраивается работать в книжный магазин. Там тихо. Пахнет бумагой и пылью. Никаких криков. Никакой крови. Она начинает курить. Не потому что нравится. А потому что дым помогает заглушать тревогу.

***

Обычный вечер. Осень. Дождь. Лира выходит после работы. Накидывает капюшон, засовывает руки в карманы. Идёт к ларьку, покупает сигареты. Стоит возле витрины, прикуривает, смотрит на своё отражение в мокром стекле. Она думает, что наконец-то научилась жить. Что всё закончилось. Она затягивается, выдыхает дым. Поднимает взгляд — и видит отражение. Позади неё стоит парень. Светлые волосы. Больнично худой. Она резко оборачивается. Он действительно стоит. Лесли. Но она узнаёт его раньше, чем успевает произнести имя. Знакомый холод. Знакомое присутствие. Тот самый, который она носила в себе всё это время. Её выворачивает наизнанку. Не потому, что он противен. Потому что мозг вспоминает сразу всё — руки на её теле, систему, боль, страх. Потому что она чувствует его снова, и тело реагирует раньше, чем разум. Она делает шаг назад. Не может вдохнуть. Руки дрожат, сигарета выпадает из пальцев. Она сжимает левую ладонь в кулак, чувствуя шрам, и не может произнести ни слова. Он не двигается. Не пытается коснуться её волос. Не хватает за руку. Не касается шрама. Ничего. Он просто стоит. И ждёт. Дождь идёт. Стекло витрины запотевает, размывая их отражения. Она смотрит на него, пытаясь восстановить дыхание. Слышит, как кровь стучит в ушах. Всё, что было — возвращается. И всё, что будет — теперь зависит от неё. Он ждёт. Впервые за всё время он не нарушает её границ. Он просто смотрит. И ждёт, когда она сама сделает выбор. Она сжимает кулак с буквой «Р» на ладони и тихо выдыхает. — Ты жива, — говорит он. Его голос тихий. Без требований. Без приказов. Просто констатация. Его первая мысль — не о себе. О том, что она выжила. Она смотрит на него и не знает, что ответить. Дождь продолжает идти. Мир вокруг них не замирает — машины проезжают мимо, люди спешат под зонтами, где-то звенит дверь магазина, но для Лиры всё это становится далёким, глухим, почти ненастоящим. Она делает ещё один шаг назад. Потом останавливается. Шрам на ладони пульсирует — или ей только кажется. Она не знает. Рувик не двигается. Не зовёт. Не требует. Не протягивает руку. Он просто ждёт. И впервые за всё время Лира понимает: теперь дверь открыта не перед ним. Перед ней. Она смотрела на него. А он... ждал.