Не верь тому, что видишь

      Субботнее утро началось не с привычного звона будильника или запаха свежесваренного кофе из общей кухни, а с глухой, пульсирующей боли в висках.              Свет, пробивающийся сквозь наполовину задернутые шторы, казался невыносимо резким, режущим воспаленные глаза даже сквозь опущенные веки. Пылинки лениво кружили в бледных солнечных лучах, оседая на царящий в комнате хаос. Джисон попытался сделать глубокий вдох, но грудную клетку тут же сдавило тугим обручем. Во рту пересохло настолько, что язык казался наждачной бумагой, а на губах застыл мерзкий, горьковато-меловой привкус – последствия вчерашней двойной дозы синтетических блокаторов.              Он лежал на своей кровати. Точнее, в самом центре импровизированного гнезда, стихийно свитого из собственных скомканных футболок, одеял, пары конспектов, которые оказались под рукой, и… чужой вещи.              Пальцы Джисона, побелевшие от напряжения, судорожно сжимали плотную ткань. Это была темно-серая толстовка Минхо. Она насквозь, до последней нитки, пропиталась густым, подавляющим запахом горького шоколада и острыми, обжигающими нотками чили. Этот аромат был повсюду: он въелся в кожу, осел на рецепторах, заполнил собой все пространство маленькой комнаты общежития. Для внутреннего омеги этот запах сейчас был единственным спасительным кругом в бушующем океане гормонального сбоя. Инстинкты требовали зарыться в ткань лицом, вдыхать глубже, скулить и звать альфу, которому принадлежала эта вещь.              Но рациональная часть мозга, наконец-то пробившаяся сквозь дурман течки, реагировала иначе. Она кричала от ужаса.              Джисон резко разжал онемевшие пальцы, словно толстовка вдруг стала раскаленным углем, и отшатнулся назад, больно ударившись спиной о ножку стену. Дыхание сбилось, превратившись в хриплые, прерывистые вздохи.              Вместе с ясностью ума вернулась память, обрушившись на него безжалостной лавиной. Фрагменты вчерашнего вечера вспыхивали перед глазами, яркие и болезненные, как вспышки фотокамер. Пятница. Внезапный, скручивающий внутренности жар, начавшийся на две недели раньше срока. Потеря контроля. И он сам – гордый, неприступный студент, привыкший смотреть на всех свысока и держать идеальную осанку, – ползающий по полу, сгорающий от желания.              Он вспомнил свой собственный голос. Жалкий, надломленный, умоляющий. Вспомнил, как тянул дрожащие руки к Минхо – своему главному сопернику, человеку, с которым они не могли провести в одной комнате и десяти минут без едких саркастичных перепалок. И самое страшное – он вспомнил реакцию Ли.              Минхо не воспользовался ситуацией. Он не поддался на провокацию феромонов, хотя глаза альфы в тот момент потемнели до состояния черного омута, а запах шоколада стал таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Вместо этого чужие сильные руки жестко, почти грубо оторвали Джисона от себя.       А затем последовал звук, который окончательно растоптал остатки гордости Джисона – щелчок замка. Минхо просто ушел. Сбежал, предпочтя провести ночь в общей зоне на старом, продавленном диване с торчащими пружинами, лишь бы не оставаться в одной комнате с текущим омегой. Он запер тяжелую деревянную дверь снаружи, оставив Джисона наедине с пожирающим его огнем.              – О нет... какой позор, – прошептал Хан в пустоту комнаты, обхватывая голову руками и до боли впиваясь пальцами в растрепанные волосы.              Щеки обожгло стыдом – липким, удушающим, заставляющим внутренности сжиматься в тугой узел. Он чувствовал себя грязным. Униженным до такой степени, что хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стереть этот вечер из ткани мироздания. Злость, жгучая и токсичная, начала подниматься откуда-то из глубины живота. И это была злость не только на Минхо за его убийственное благородство, которое ощущалось как самая жестокая пощечина, но и на самого себя. На свою слабость. На свою чертову физиологию, которая сделала его таким уязвимым.              Две таблетки сильного безрецептурного подавителя, которые он умудрился проглотить вчера в перерывах между приступами лихорадки, сработали паршиво. Они не остановили процесс, а лишь загнали его вглубь, приглушили пожар до состояния тлеющих углей. Течка никуда не делась, она просто стала немного слабее, превратив первобытную агонию в изматывающую, тянущую слабость, от которой ломило каждую косточку в теле.              Джисону срочно нужны были другие лекарства. Сильные подавители последнего поколения, которые выдают только по назначению врача, но которые можно достать в круглосуточной дежурной аптеке на окраине кампуса, если хорошо доплатить. Он должен принять их, чтобы больше никогда, ни при каких обстоятельствах не зависеть от благосклонности этого альфы. Чтобы завтра посмотреть Минхо в глаза и сделать вид, что ничего не было.              Опираясь руками о матрас, Хан заставил себя подняться. Ноги дрожали, словно сделанные из ваты, колени предательски подгибались. Мир перед глазами опасно накренился, но Джисон упрямо стиснул зубы.              – Только не падай, – процедил он сквозь зубы, заставляя себя сделать шаг к шкафу. – Только не сейчас.              Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах. Игнорируя протестующее тело, он стянул с себя пропотевшую футболку и брезгливо отбросил ее в сторону. Одеться оказалось настоящим испытанием. Хан натянул простые черные джинсы и объемный, безразмерный свитшот, который должен был максимально скрыть любые очертания фигуры. Он застегнул молнию до самого подбородка.              Подойдя к зеркалу над раковиной, Джисон замер. Оттуда на него смотрел незнакомец. Бледная кожа контрастировала с болезненным лихорадочным румянцем на щеках, губы искусаны в кровь, а в глазах плескалась паника вперемешку с отчаянием. Природный запах – густая сладость ванильного пломбира – всё еще немного просачивался сквозь химический барьер блокаторов, раздражая собственное обоняние.              Хан потянулся к полке и схватил очки в тонкой черной оправе. Он иногда носил их на публике, хотя больше предпочитал линзы, но сейчас они были необходимы. Очки визуально прятали покрасневшие глаза и придавали лицу более закрытое, отстраненное выражение. Завершив образ темной кепкой, надвинутой на самый лоб, он глубоко вдохнул, собираясь с силами.              Джисон подошел к входной двери и решительно нажал на металлическую ручку. Та лишь тихо лязгнула, но не поддалась ни на миллиметр.              Дернув еще раз, сильнее и злее, Хан окончательно убедился в реальности происходящего. Заперто. Тяжелая деревянная дверь, установленная в старом крыле общежития, не оставляла шансов выбить ее плечом, особенно в его нынешнем состоянии. Минхо действительно закрыл его на ключ снаружи. Запер, как дикое, неразумное животное, которое нужно изолировать от общества для его же блага.              – Ненавижу, – выдохнул Джисон, ударив кулаком по косяку. Боль в костяшках немного отрезвила, позволив гневу вытеснить остатки страха. – Ты думаешь, я буду сидеть здесь и ждать, пока ты соизволишь меня выпустить? Черта с два, Ли Минхо.              Обернувшись, Хан бросил взгляд на окно. Их комната располагалась на первом этаже. Высокий цоколь делал прыжок неприятным, но не смертельным.              Не раздумывая ни секунды, он подошел к подоконнику. Пальцы с трудом справились с тугим шпингалетом. Створка со скрипом поддалась, впуская в душную комнату поток сырого, утреннего воздуха. Прохлада резким контрастом ударила по разгоряченной коже, заставив Хана поежиться, но это лишь придало ему решимости.              Он забрался коленями на подоконник. Голова снова предательски закружилась, когда он посмотрел вниз, на влажный после ночного дождя асфальт внутреннего дворика. До земли было около двух метров. Для здорового парня – сущий пустяк. Для омеги в состоянии подавленной течки, с ватными ногами и нарушенной координацией – серьезный вызов.              – Давай, Хан, – прошептал он себе под нос, словно заклиная. – Раз, два...              Он перекинул ноги через карниз, повиснув на руках на мгновение, чтобы сократить расстояние до земли, и разжал пальцы.              Приземление вышло жестким. Джисон не удержался на ногах и завалился на бок, обдирая ладони о шершавый асфальт и пачкая колени черных джинсов в грязи. Боль прострелила лодыжку, заставив его сдавленно зашипеть и прикусить губу, чтобы не издать ни звука.              Секунду он просто сидел на земле, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене общежития, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Сердце колотилось в горле, словно пойманная птица. Он оглянулся на открытое окно своей комнаты, из которого все еще слабо тянуло запахом горького шоколада и чили.              Стиснув зубы, Джисон заставил себя подняться. Отряхнув руки, он поправил съехавшие на нос очки и, прихрамывая, двинулся в сторону узкого переулка, ведущего за пределы кампуса. Пути назад не было. Ему нужны были эти таблетки, и ни слабость, ни боль, ни Ли Минхо не могли его остановить.              Улица встретила Джисона пронизывающим, зябким холодом, который мгновенно забрался под тонкую ткань безразмерного свитшота. Воздух был влажным, тяжелым, пропитанным сыростью недавнего дождя и запахом мокрого асфальта.              Узкий переулок, змеившийся между глухими задними дворами старых кирпичных зданий, всегда казался Хану самым коротким путем от кампуса до дежурной городской аптеки. В обычные дни он преодолевал это расстояние быстрым шагом минут за десять, даже не обращая внимания на мрачный антураж: переполненные мусорные баки, ржавые пожарные лестницы и исписанные граффити стены. Но сегодня этот маршрут превратился в бесконечную, мучительную полосу препятствий.              Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в подвернутой лодыжке. Джисон старался ступать осторожно, прихрамывая и перенося вес на здоровую ногу, но неровный, выщербленный асфальт то и дело подводил его. Сбитые в кровь ладони, спрятанные в длинных рукавах кофты, саднили. Он шел, низко опустив голову, надвинув темную кепку на самые глаза и поправляя очки в тонкой оправе, которые то и дело сползали на нос из-за испарины.              Несмотря на утреннюю прохладу, под одеждой его бросало в жар. Кожа горела, а по спине стекали холодные капли пота. Вчерашние блокаторы стремительно теряли свою силу, вымываясь из организма, и природа брала свое. Джисон с ужасом осознавал, что его собственный природный запах больше не поддается контролю, а из заднего прохода начинает вытекать смазка.              Густая, приторная сладость ванильного пломбира – аромат, который он всегда старался держать под контролем, – сейчас просачивалась сквозь поры, становясь плотнее с каждой секундой. Этот феромон не просто выдавал его сущность; он кричал о том, что омега находится в активной фазе течки, уязвим, дезориентирован и отчаянно нуждается в паре. Запах был настолько концентрированным, что у самого Джисона начало першить в горле от этой удушающей сладости.              – Еще немного, – прошептал он пересохшими губами, тяжело опираясь рукой о влажную кирпичную кладку, чтобы перевести дух. – Просто дойти до угла, пересечь проспект, и всё...              Но стоило ему оттолкнуться от стены и сделать шаг вперед, как из-за выступа соседнего здания отделилась темная фигура.              Хан замер. Сердце, и без того бившееся где-то в районе горла, пропустило удар и сорвалось в бешеный галоп.              Человек преградил ему путь, лениво прислонившись плечом к водосточной трубе. На первый взгляд – обычный прохожий в потертой кожаной куртке, но инстинкты Джисона мгновенно забили тревогу. И дело было не только в габаритах незнакомца, который на голову превосходил Хана в росте и ширине плеч. Дело было в запахе.              Воздух в переулке внезапно стал невыносимо тяжелым, наполнившись мерзким, тошнотворным амбре перебродившего сидра и гнилой листвы. Это был агрессивный, ничем не сдерживаемый аромат чужого альфы, который почувствовал легкую добычу. Запах ударил по обонятельным рецепторам Джисона с такой силой, что к горлу мгновенно подкатила желчь.              Внутренний омега забился в панике. Организм, лишенный спасительных таблеток, рефлекторно начал искать защиту. Легкие судорожно сжались, пытаясь вычленить из окружающего пространства хоть каплю успокаивающего, терпкого аромата горького шоколада и чили. Хану до одури, до рези в глазах захотелось уткнуться носом в толстовку Минхо, спрятаться за его широкой спиной, почувствовать эту давящую, но парадоксально безопасную ауру своего соседа. Но Минхо здесь не было. Был только этот грязный, сырой переулок и альфа, чьи глаза сально блестели в утренних сумерках.              – Надо же, какая удача, – протянул незнакомец. Его голос был хриплым, с неприятной, тягучей хрипотцой. Он сделал медленный шаг навстречу. – Такое сладкое пирожное, и гуляет совсем одно в такую рань. Заблудился, малыш?              Джисон инстинктивно отшатнулся назад, но его больная нога предательски подкосилась. Он едва удержал равновесие, судорожно вдыхая ледяной воздух ртом, чтобы не чувствовать тошнотворный запах сидра.              – Отойди с дороги, – голос Хана дрогнул, но он заставил себя вскинуть подбородок. Из-за стекол очков его взгляд пытался казаться ледяным и презрительным, как он умел делать это на парах.              Альфа лишь усмехнулся, обнажив неровные зубы. Он втянул воздух носом, шумно и демонстративно, словно пробуя страх Джисона на вкус, и его зрачки заметно расширились, почти полностью поглотив радужку.              – Какая дерзость, – хмыкнул мужчина, сокращая расстояние между ними еще на метр. – А пахнешь так, будто умоляешь, чтобы тебя трахнули прямо здесь, на этом асфальте... Ты же течешь, сладенький. Аж крышу сносит от твоей ванили. Куда ты в таком виде собрался? Твой альфа, видимо, полный идиот, раз упустил тебя. Но ничего, я могу ему помочь. Я сегодня добрый.              Джисона замутило. Отвращение смешалось с липким страхом, который сковал мышцы. Колени предательски дрожали, а внизу живота тянуло тупой болью. Ему хотелось сжаться в комок, убежать, исчезнуть, но бежать было некуда – позади лишь длинный отрезок узкого переулка, который он со своей ногой ни за что не преодолеет быстрее здорового альфы.              Мужчина протянул крупную, грубую руку с грязными ногтями, намереваясь схватить Хана за край капюшона.              И в этот момент в Джисоне взыграла та самая ядовитая гордость, которая всегда была его проклятием и главной защитой. Страх никуда не делся, он бился в венах ледяной крошкой, но злость – на свою беспомощность, на ублюдка перед ним, на Минхо, который довел его до этого побега – вспыхнула ослепительным пламенем.              – Убери свои грязные грабли, животное, – выплюнул Хан, резко отбивая тянущуюся к нему руку. Его голос сорвался на звенящий рык, пропитанный неприкрытым отвращением. – Если у тебя вместо мозгов спермотоксикоз, это твои проблемы. Еще шаг, и я выцарапаю тебе глаза, а потом вызову полицию. Проваливай, пока я добрый.              На секунду в переулке повисла тишина. Острый язык студента-отличника стал полной неожиданностью для альфы, который рассчитывал на легкую, покорную жертву. Лицо мужчины исказилось, глупая ухмылка сползла, сменившись уродливой гримасой ярости. Запах перебродившего сидра стал настолько едким, что защипало глаза.              – Ах ты, мелкая дрянь, – прорычал незнакомец.              Альфа рванул вперед с пугающей скоростью. Адреналин ударил Хану в голову. Игнорируя слабость в теле, он не стал отступать. Вложив в удар весь свой гнев, весь свой страх и остатки физических сил, Джисон сжал кулак и с размаху, резко крутнув корпусом, впечатал его прямо в челюсть нападавшего.              Удар вышел на удивление точным и жестким. Костяшки обожгло болью, альфа глухо охнул и пошатнулся, схватившись за лицо. Из рассеченной губы мужчины показалась темная капля крови.              Джисон тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном. На долю секунды ему показалось, что он победил, что этого будет достаточно, чтобы отпугнуть мразь и сбежать. Он уже развернулся, чтобы броситься в спасительный просвет улицы, но физические силы были слишком неравны.              Разъяренный, униженный омегой альфа издал утробный рык. Прежде чем Хан успел сделать хотя бы шаг, тяжелая рука стальной хваткой вцепилась в воротник его свитшота. Рывок был такой силы, что Джисон задохнулся. Очки слетели с лица, со звоном ударившись об асфальт, кепка упала следом.              – Решил поиграть, сученыш?! – взревел мужчина, брызгая слюной.              Он грубо, выкручивая суставы до хруста, заломил обе руки Джисона за спину. Хан вскрикнул от пронзительной боли в плечах, пытаясь вырваться, брыкаясь здоровой ногой, но хватка чужака была железной. Альфа оторвал его от земли и с безжалостной силой впечатал спиной в холодную, шершавую кирпичную стену. Удар вышиб из легких Хана остатки воздуха, перед глазами поплыли черные круги.              – Пусти! – хрипло выдохнул Джисон, дергаясь всем телом.              – Теперь ты от меня никуда не денешься, – тяжело дыша, прошипел альфа прямо ему в лицо.              Мужчина навалился на него всем своим весом, вдавливая в кирпич, полностью отрезая любые пути к отступлению. Тошнотворный запах гнили и сидра теперь обволакивал Джисона со всех сторон, проникая в поры, заставляя сознание мутнеть. Чужое колено грубо вклинилось между ног Хана, лишая возможности двигаться. Свободная рука нападавшего легла на шею омеги, слегка сдавливая горло, заставляя поднять голову.              Липкий, всепоглощающий страх окончательно парализовал волю. Сердце Джисона билось об ребра раненой птицей, а в уголках глаз скопились горячие слезы бессилия. Он был в ловушке.              Тошнотворное амбре перебродившего сидра забивало легкие, парализуя волю. Внутренний омега бился в агонии, оглушенный чужой агрессией и собственной беззащитностью. Хан зажмурился, до боли стиснув зубы. Он не собирался плакать. Только не перед этой мразью. Если суждено быть сломленным здесь, в этом грязном переулке, он хотя бы не доставит нападавшему удовольствия видеть его слезы.              Но в тот самый момент, когда отчаяние достигло своей наивысшей точки, а легкие обожгло от нехватки воздуха, пространство вокруг внезапно содрогнулось.              Атмосфера в узком каменном переулке изменилась кардинально и необратимо. Воздух, еще секунду назад пропитанный запахом гнили и похоти, вдруг разорвался на части. Пространство буквально взорвалось плотным, удушливым, сбивающим с ног шлейфом жженого какао.              Это был аромат чистой, концентрированной ярости. Запах альфы, находящегося на самом пике неконтролируемого гнева, чей внутренний зверь, разорвав все социальные цепи и моральные ограничения, вырвался наружу с единственной целью – уничтожать. К запаху жженого какао примешивалась острая, режущая нота раскаленного чили, от которой в буквальном смысле слезились глаза. Феромоны были настолько подавляющими, что даже воздух стал казаться физически тяжелым, давящим на плечи свинцовой плитой.              Рука, сжимавшая горло Джисона, внезапно дрогнула. Чужой альфа инстинктивно обернулся на источник этой чудовищной ауры, и его расширенные от похоти зрачки резко сузились от ужаса. Хватка на воротнике Хана ослабла.              События следующих мгновений произошли с такой пугающей скоростью, что Джисон едва успевал осознавать реальность.              Никаких окриков. Никаких предупреждений или долгих выяснений отношений. Из утренней серой дымки, словно соткавшись из самих теней, возникла фигура.              Минхо.              Как оказалось позже, Ли так и не сомкнул глаз на своем продавленном диване в общей зоне. Чувствуя себя отвратительно из-за того, что ему пришлось запереть Хана, он прислушивался к каждому шороху. Когда щелкнул оконный шпингалет и раздался глухой стук падения во внутреннем дворике, Минхо оказался на улице через несколько секунд, бесшумной тенью последовав за упрямым, сбежавшим соседом.              Джисон успел лишь сделать судорожный вдох, когда Минхо бросился вперед. В его движениях не было ни грамма человечности – лишь слепая, смертоносная грация разъяренного хищника.              Крепкие руки, обтянутые черной тканью куртки, вцепились в кожанку нападавшего. С нечеловеческой, пугающей силой Минхо буквально оторвал здоровяка от Джисона и швырнул его в сторону, словно тот был не взрослым мужчиной, а тряпичной куклой. Нападавший отлетел на несколько метров и с глухим лязгом врезался в металлический мусорный бак, опрокинув его на мокрый асфальт.              Освобожденный от захвата, Хан судорожно закашлялся, глотая холодный воздух. Его подкосившиеся ноги окончательно перестали держать, и он медленно, цепляясь дрожащими пальцами за кирпичную кладку, сполз по стене вниз, прямо на грязный асфальт.              Он поднял мутный взгляд и замер, парализованный увиденным.              Чужак, с трудом оторвавшись от земли, попытался нанести ответный удар, с ревом бросившись на Минхо. Это было роковой ошибкой.              В драке Ли демонстрировал пугающую, холодную расчетливость, умноженную на звериную жестокость. Он легко уклонился от неуклюжего замаха, плавно уйдя с линии атаки, и нанес короткий, сокрушительный удар в солнечное сплетение. Раздался тошнотворный звук выбиваемого воздуха. Нападавший согнулся пополам, захрипев, но Минхо на этом не остановился.              Его движения были профессиональными. Никакой уличной возни, никаких лишних взмахов – только отточенные, безжалостные удары, направленные в самые уязвимые точки. Жесткий апперкот снизу вверх отбросил голову альфы назад, и в тишине переулка отчетливо прозвучал влажный хруст ломающихся костей. Брызнула кровь.              Слухи, гулявшие по кампусу еще с прошлого семестра, обрели сейчас плоть и кровь. Джисон вспомнил шепотки на задних партах о том, как Ли Минхо в одиночку уложил троих крепких альф-второкурсников за университетским пабом, отправив двоих в реанимацию. Тогда Хан считал это преувеличением, типичной студенческой байкой, призванной романтизировать образ холодного и нелюдимого студента. Сейчас, глядя на то, как кулаки Минхо методично превращают лицо обидчика в кровавое месиво, Джисон понял: слухи приуменьшали реальность.              Альфа попытался закрыть лицо руками, отступая назад, жалобно, почти по-собачьи скуля. Запах сидра скис, пропитавшись животным страхом.              – Не надо... стой... – пробулькал чужак сквозь разбитые губы, падая на колени.              Минхо не слушал. Его глаза, обычно спокойные и равнодушные, сейчас превратились в черные бездны, в которых не отражалось ничего, кроме желания убивать. Он схватил поверженного альфу за воротник, вздергивая вверх, и нанес еще один удар – глухой, тяжелый, от которого мужчина окончательно обмяк и мешком рухнул на мокрый асфальт у ног Ли, потеряв сознание.              Переулок погрузился в звенящую тишину, нарушаемую лишь тяжелым, рваным дыханием Минхо. Он стоял над неподвижным телом, расправив широкие плечи, сжав окровавленные кулаки так сильно, что побелели костяшки.              Джисон сидел на земле, прижав колени к груди. Его трясло. Игнорируя ноющую боль в вывихнутой лодыжке и содранных ладонях, он смотрел на своего соседа во все глаза. В этот момент Минхо пугал его до чертиков, но парадоксально – внутренний омега Хана, почувствовав абсолютное доминирование и защиту альфы, наконец-то начал успокаиваться, признавая поражение.              Медленно, словно выходя из транса, Минхо разжал кулаки. Он опустил взгляд на свои разбитые в кровь костяшки, затем перевел дыхание. В ту же секунду давящая, удушливая аура жженого какао начала трансформироваться. Режущие ноты чили исчезли, уступив место глубокому, бархатному аромату горячего шоколада. Тому самому запаху, который всю ночь служил для Джисона единственным спасением.              Ли медленно развернулся.              На его лице не было привычного снисходительного раздражения, с которым он обычно смотрел на Хана во время их бесконечных перепалок. Не было там и торжества победителя. Его черты заострились, а в потемневших глазах читалась мрачная решимость.              Он шагнул к Джисону. Стекла очков Хана в тонкой черной оправе хрустнули под подошвой тяжелого ботинка Минхо, но альфа даже не посмотрел вниз. Он остановился напротив сжавшегося в комок омеги и присел на корточки, оказываясь с ним на одном уровне.              Джисон вздрогнул, инстинктивно вжимаясь затылком в кирпичную стену. Он ждал чего угодно: криков, обвинений в безрассудстве, злой отповеди о том, каким идиотом нужно быть, чтобы выпрыгнуть из окна с течкой. Он уже подготовил свой язык к ответной ядовитой колкости, готовясь защищаться до последнего.              Но Минхо не проронил ни слова упрека.              Он молча протянул руки, осторожно, стараясь не запачкать кровью чужую одежду, коснулся дрожащих плеч Джисона. Его прикосновения контрастировали с недавней жестокостью – они были пугающе бережными.              – Встать можешь? – голос Ли прозвучал хрипло, непривычно низко, отчего по спине Хана пробежали мурашки.              Джисон попытался кивнуть, но горло перехватило спазмом. Он оперся ладонями об асфальт, пытаясь перенести вес на ноги, но травмированная лодыжка тут же отозвалась резкой болью. Хан тихо, судорожно втянул воздух сквозь зубы и зажмурился, чувствуя, как слабеют руки.              Минхо все понял без слов.              Не спрашивая разрешения, он мягко, но надежно подхватил обессиленного омегу на руки. Одна рука уверенно легла под колени Джисона, вторая крепко обхватила его за спину. Минхо выпрямился, без видимых усилий поднимая Хана, словно тот ничего не весил.              От неожиданности Джисон тихо охнул и рефлекторно вцепился пальцами в ткань чужой куртки на плечах альфы.              – Эй... пусти, я тяжелый, – пробормотал он, его голос прозвучал слабо и жалко. Щеки вспыхнули от смущения, но сил сопротивляться действительно не было.              – Помолчи, Хан, – так же тихо, но твердо ответил Минхо. В его тоне не было грубости, лишь приказ, которому хотелось подчиниться. – Просто держись.              Минхо прижал его к своей груди так крепко, словно боялся, что Джисон может исчезнуть. От альфы исходил жар, согревающий продрогшее на утреннем ветру тело Хана. Аромат горячего шоколада теперь обволакивал со всех сторон, создавая непробиваемый кокон безопасности. Он действовал лучше любых блокаторов. Внутренний пожар течки, еще недавно сводивший с ума, вдруг начал отступать, сменяясь глубокой, изматывающей усталостью.              Джисон понял, что проиграл эту битву окончательно. Его гордость, его независимость – всё рассыпалось в прах перед этим человеком, который только что голыми руками вколотил угрозу в асфальт, а теперь нес его так бережно, словно хрустальную вазу.              Хан сдался. Мышцы его шеи расслабились, и он позволил своей голове упасть на плечо Минхо. Он уткнулся носом в изгиб чужой шеи, туда, где пульсировала венка и где запах был самым концентрированным. Джисон прикрыл глаза, пряча покрасневшее лицо от утреннего света и от суровой реальности, пока ровные, широкие шаги альфы уносили его прочь из темного переулка.