Не верь тому, что видишь

      Пятница обрушилась на Джисона тяжелой, свинцовой усталостью, не принеся с собой ни малейшего намека на облегчение перед выходными. После абсолютно бессонной ночи омега чувствовал себя так, словно его тело пропустили через промышленный пресс. Воспоминания о минувших сутках давили на виски раскаленным обручем: сначала этот невыносимый будильник Минхо с рвущим барабанные перепонки гитарным риффом, затем совершенно абсурдный разговор с Феликсом и Хенджином в шумной университетской столовой, и, наконец, леденящий душу финал – возвращение соседа посреди ночи.              Джисон сидел на лекции по генетике в огромной потоковой аудитории на третьем этаже, механически крутя в пальцах синий текстовыделитель, но мысли его витали бесконечно далеко от хромосомных мутаций, о которых монотонно вещал профессор у доски. Перед внутренним взором Хана раз за разом, словно заезженная кинопленка, всплывал темный силуэт альфы, замерший у входной двери их комнаты в свете уличного фонаря. В носу до сих пор фантомно свербело от жуткого, удушливого коктейля из жженого, горького какао – запаха альфы на пике ярости – и резкого металлического душка старых медных монет. Запаха свежей крови.              В каком пугающем, извращенном мире на самом деле живет Ли Минхо? И чья кровь вчера пропитала его одежду? Джисон помнил, как тяжело дышал сосед, помнил глухой стук чего-то массивного и металлического в карманах его темной кожаной куртки, небрежно брошенной на стул.              «Повезло тебе, белка... Повезло, что ты ничего не знаешь об этом дерьмовом мире», – этот хриплый, надтреснутый шепот, брошенный альфой прямо над его ухом в абсолютной темноте, никак не давал покоя. Он пугал до дрожи, но в то же время будил в груди какое-то странное, совершенно нерациональное чувство тягучей тревоги за человека, которого Джисон должен был ненавидеть всем сердцем.              Старый кондиционер под потолком аудитории натужно гудел, но совершенно не справлялся со своей задачей. Воздух в помещении казался сегодня особенно спертым и тяжелым. Джисон попытался взять себя в руки и сосредоточиться на лекции. Он привык полагаться только на свой интеллект, с самого детства зубрил и выгрызал свое место под солнцем, чтобы доказать всем вокруг, что статус омеги – это не клеймо слабости. Он пододвинул к себе тетрадь, намереваясь записать сложную схему наследования генов, но внезапно осознал, что не может сфокусировать зрение. Аккуратные строчки его собственного идеального конспекта начали расплываться по бумаге, буквы потеряли четкость и слились в бессмысленную серую кашу.              Хан часто заморгал, с силой потерев глаза под стеклами своих очков в тонкой черной оправе. Не помогло. Серая пелена никуда не исчезла, зато к ней добавился странный, нарастающий гул в ушах. В горле внезапно пересохло так сильно, словно он проглотил горсть песка, а под воротником идеально отглаженной рубашки, которую он надел сегодня утром, собралась липкая, горячая испарина.              – Эй, Хан, – раздался тихий, почти крадущийся голос слева.              Джисон с огромным трудом повернул голову, чувствуя, как мышцы шеи отзываются тупой болью. На соседнем месте сидел Пак Доюн – крепко сбитый альфа-третьекурсник из параллельной группы, с которым они обычно лишь вежливо кивали друг другу при встрече. Сейчас Доюн смотрел на него с явным, нескрываемым беспокойством, но в самой глубине его расширившихся зрачков уже начало зарождаться нечто иное. Что-то темное, голодное и сугубо инстинктивное.              – Что? – хрипло отозвался Джисон, и сам внутренне содрогнулся от того, как слабо, надломлено и жалко прозвучал его собственный голос.              – Ты в порядке? У тебя лицо красное, как после кросса. И... – Доюн слегка подался вперед, нарушая личное пространство, и шумно, глубоко втянул носом воздух, отчего Хан инстинктивно вжался лопатками в жесткую деревянную спинку стула. – Ты пахнешь как-то слишком сильно. У тебя не подавители случайно выветрились?              Джисон замер, словно парализованный. Воздух в аудитории, который еще пять минут назад казался просто душным, теперь ощущался густым, плотным, почти осязаемым. Омега с нарастающим ужасом осознал, что его собственный природный аромат – обычно легкий, сладковатый запах ванильного пломбира – сорвался с невидимой цепи. Запах стремительно, неконтролируемо менялся прямо на глазах, становясь удушающе сладким, тяжелым и до тошноты приторным. Это был уже не просто естественный запах тела или следствие легкого волнения. Это был зов. Агрессивный, мощный химический сигнал готового омеги, который физически невозможно было игнорировать ни одному альфе в радиусе ста метров.              «Нет. Нет, нет, нет, только не это, пожалуйста», – панически, словно птица в клетке, забилась мысль в голове Хана.              Он лихорадочно начал высчитывать дни в календаре. Сегодня пятница. Двадцатое число. По его четкому, отлаженному как швейцарские часы графику до следующего цикла оставался еще целый гребаный месяц! Он всегда принимал таблетки день в день, никогда не пропускал приемы, потому что у него был строгий план на жизнь, и никакие сбои в физиологии в этот план категорически не вписывались.              Но природа, подогреваемая колоссальным эмоциональным и физическим истощением последних недель, изматывающей учебой ради грантов, тотальным недосыпом и пугающим соседом, решила иначе. Защитные барьеры изможденного организма с треском рухнули, не выдержав напряжения. Течка обрушилась на него подобно снежной лавине, сметая на своем пути все рациональные преграды, логику и здравый смысл.              Джисона бросило в крупную, неконтролируемую дрожь. Внутренний жар нарастал с каждой секундой в геометрической прогрессии, плавя кости и превращая сильные мышцы в бесполезное, жидкое тесто. Низ живота скрутило тянущим, сладковато-болезненным спазмом, от которого ему захотелось тихо заскулить прямо здесь, на глазах у сотни студентов.              На соседних рядах амфитеатра началось отчетливое шевеление. Студенты – в первую очередь альфы – начали отвлекаться от конспектов и доски, недоуменно оглядываясь и поворачивая головы в сторону их парты. По просторной аудитории поползли приглушенные, но бьющие по натянутым нервам шепотки:              – Чем это так резко запахло? Меня сейчас стошнит от сладости...              – С ума сойти, кто-то забыл принять блокаторы перед парами?              – Это ваниль? Откуда так несет?              Доюн, сидящий критически близко, тяжело и громко сглотнул. Его пальцы вцепились в край столешницы с такой силой, что костяшки побелели, а на предплечьях вздулись вены.              – Джисон-а, – голос альфы заметно дрогнул, став на октаву ниже, приобретая характерную хрипотцу, свойственную возбужденным альфам. – Тебе... тебе помочь дойти до медпункта? Давай я тебя провожу. Обопрись на меня.              В этом на первый взгляд безобидном предложении помощи было слишком много скрытого, первобытного голода. Доюн потянулся рукой к плечу омеги, и это движение стало последней каплей. Инстинкты Джисона взвыли сиреной воздушной тревоги. Рациональный, холодный ум студента-отличника, привыкшего все держать под жестким контролем, окончательно отступил на задний план, позорно капитулируя. Его место заняла чистая, животная паника загнанного в угол маленького зверька. Ему нужно было спрятаться. Срочно. Куда угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от этих потемневших глаз, чужих, тянущихся к нему рук и перешептывающейся толпы.              – Не трогай меня! – резко, почти в истерике выдохнул Хан.              Он отшатнулся от соседа так резко и сильно, что его стул с мерзким, пронзительным скрипом отлетел назад по линолеуму, привлекая внимание уже абсолютно всей аудитории, включая увлеченного своим рассказом профессора.              – Молодой человек, на пятом ряду! Что у вас там происходит? – строго, поверх очков спросил преподаватель Квон, опуская кусок мела на подставку.              Но Джисон уже ничего не воспринимал. Задыхаясь в собственной, невыносимо густой ванили, он судорожно, совершенно забыв про свою привычную педантичность и аккуратность, начал сгребать вещи со стола. Дорогие текстовыделители, тетради с идеальным почерком, распечатки графиков – все это полетело в недра рюкзака вперемешку, сминаясь, цепляясь за молнию и разрываясь по краям. Одна из ручек со стуком упала на пол и покатилась под ноги Доюну, но Хан даже не подумал за ней нагибаться.              – Извините. Мне плохо. Я ухожу, – бросил он в сторону кафедры не своим, сорванным и дрожащим голосом.              Резко забросив тяжелый рюкзак на одно плечо, омега выскочил из-за парты, едва не сбив с ног какого-то бету в узком проходе, и пулей вылетел в коридор, с грохотом захлопнув за собой тяжелую дверь аудитории.              Прохладный воздух университетского холла ударил в пылающее лицо, но не принес ни малейшего облегчения. Тело горело изнутри, словно кто-то плеснул бензина на тлеющие угли его нервной системы. Джисон прислонился влажным лбом к прохладной бетонной стене, жадно, со всхлипами глотая ртом кислород, словно выброшенная на берег рыба. Перед глазами плясали темные пятна, а сердце колотилось о ребра с такой бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Влага проступила не только на лбу и спине…              Нужно было идти. Бежать. Уносить ноги, пока его запах не привлек других альф, бродящих по кампусу в поисках аудиторий.              Оттолкнувшись от спасительной стены, омега на негнущихся, совершенно ватных ногах направился к центральной лестнице. Каждая ступенька давалась с невероятным трудом, словно гравитация на планете внезапно увеличилась втрое. Вокруг сновали студенты, и Джисону казалось, что абсолютно каждый из них замедляет шаг, оборачивается, смотрит только на него, принюхивается, оценивает его состояние. Ему мерещилась прямая угроза в каждом брошенном взгляде, в каждом случайном столкновении плечами в толпе.              Вырвавшись, наконец, через стеклянные двери на улицу, он оказался под ослепительными лучами осеннего солнца, которые сейчас безжалостно резали глаза даже сквозь линзы очков. Университетский кампус жил своей привычной, шумной жизнью. Звон велосипедных звонков на аллеях, громкий смех первокурсников, обрывки чужих разговоров, доносящиеся из открытых окон столовой – все эти обыденные звуки сливались сейчас в невыносимую какофонию, болезненно бьющую по обостренным до предела нервам омеги.              «Только бы дойти. Только бы добраться и не упасть», – как мантру твердил про себя Джисон, стискивая лямки рюкзака до побелевших костяшек.              Единственным местом во всем огромном мире, которое его воспаленное, одурманенное гормонами сознание сейчас воспринимало как безопасное укрытие, была его тесная комната в общежитии. Там была крепкая деревянная дверь. Надежная металлическая защелка. Там можно было спрятаться от всех, забиться под толстое одеяло, свернуться в клубок и переждать этот физиологический ад в одиночестве, пока не подействуют сильные подавители, которые бесплатно выдавали в медпункте, и запас которых лежал у него в нижнем ящике тумбочки.              И, где-то на самых глубоких, темных задворках его сознания, куда Джисон боялся заглядывать даже в спокойном состоянии, пульсировала еще одна, совершенно нелогичная, пугающая его самого мысль.              В этой тесной комнате пахло Ли Минхо.              Тем самым невыносимым, мрачным Минхо, который источал угрозу каждым своим выверенным движением и смотрел на людей так, словно прикидывал, сколько секунд ему понадобится, чтобы свернуть им шею. Но именно сейчас, в лихорадочном бреду накрывающей течки, внутренний омега Хана парадоксально, отчаянно искал этот тяжелый, обжигающе горячий и согревающий аромат темного шоколада с ноткой чили. Искал его так же жадно, как замерзающий ищет источник огня. Потому что на базовом, инстинктивном уровне этот сложный запах ассоциировался с самым сильным доминирующим альфой на территории. Альфой, который мог защитить свое гнездо.              Пробегая мимо парковки, Джисон споткнулся о высокий бордюр, едва не растянувшись на шершавом асфальте, но чудом удержал равновесие, оперевшись рукой о капот чьей-то машины. Колени дрожали так сильно, что казалось, они вот-вот подломятся, отказываясь держать вес собственного тела. Омега крепко зажмурился до цветных кругов перед глазами, сглотнул вязкую слюну, отлепился от машины и заставил себя снова перейти на неровный, сбивающийся бег.              Легкие горели огнем от нехватки кислорода, а собственная, удушающая ваниль плотным комом стояла в носоглотке, не давая сделать полноценный, глубокий вдох. Он бежал мимо кирпичных учебных корпусов, мимо стеклянного здания библиотеки, мимо идеально выстриженных зеленых газонов, не разбирая дороги и ориентируясь в пространстве исключительно на мышечную память.              «Быстрее. Еще немного. Пожалуйста, держись», – подгонял он сам себя, тяжело вбегая в прохладный, облицованный старой плиткой холл общежития.              Комендант, госпожа Чхве, вышедшая из своей каморки с лейкой для цветов, удивленно ахнула и что-то громко крикнула ему вслед, явно пораженная тем, что примерный студент-отличник вернулся в самый разгар учебного дня, да еще и в таком невменяемом, растрепанном виде. Но Хан просто проигнорировал ее окрик, не найдя в себе сил даже повернуть голову.              Он взлетел по скрипучей лестнице на свой этаж, постоянно путаясь в собственных непослушных ногах и хватаясь за перила. Оказавшись перед нужной дверью, он трясущимися руками достал связку ключей из кармана джинсов. Металл предательски звенел, ключи выскальзывали из влажных пальцев, но, с третьей попытки попав в замочную скважину и провернув механизм, Джисон буквально ввалился в свой персональный филиал ада, который в эту секунду казался ему единственным безопасным местом на всей земле.              Дверь ударилась о стену с таким оглушительным грохотом, что с потолка, кажется, посыпалась мелкая белая побелка. Джисон буквально ввалился в комнату, тяжело, со свистом втягивая воздух пересохшими губами. Его пальцы, сведенные судорогой, намертво вцепились в дверную ручку, словно это было единственное, что удерживало омегу от окончательного падения в пропасть.              В их крошечной комнатке царил полумрак – плотные шторы были наполовину задернуты, отсекая яркий свет пятничного солнца. И самое главное, совершенно разрушающее привычную картину мира: комната не была пустой.              Ли Минхо сидел на своей идеально заправленной кровати, на которой не было ни единой складочки. Он, казалось, был полностью погружен в чтение какой-то толстой книги, но при первых же звуках вторжения его голова резко вскинулась. Темные, обычно непроницаемые глаза расширились, улавливая лихорадочное, практически безумное состояние соседа.              Секундное замешательство сменилось мгновенной реакцией. Альфа напрягся, словно сжатая пружина. Книга с глухим стуком отлетела на пол. Воздух в помещении, до этого момента относительно нейтральный, взорвался. Терпкий, густой и обжигающе горячий аромат темного шоколада с ярко выраженной, царапающей горло ноткой чили мгновенно заполнил всё пространство, сталкиваясь с чужеродным вторжением.              Джисон дышал так громко, что за этим звуком не слышал биения собственного сердца. Его природный запах теперь не просто заполнял комнату. Он кричал, пульсировал, удушающей патокой оседал на стенах и мебели. Это был концентрированный феромон омеги, находящегося в самом эпицентре внезапно начавшейся течки, отчаянно ищущего защиты и близости.              Минхо медленно поднялся на ноги. Ткань его неизменной черной футболки натянулась на широких плечах. Он замер на своей половине комнаты, явно пытаясь оценить масштабы катастрофы.              – Хан? – голос альфы прозвучал необычно глухо, с легкой хрипотцой, которая мгновенно отозвалась дрожью где-то в самом низу живота Джисона. – Что с тобой...              Он не успел договорить.              Все рациональные барьеры, выстраиваемые Джисоном годами, рухнули окончательно. Привычка держать свою жизнь под жестким контролем, гордость, ненависть к этому конкретному человеку – всё это было стерто первобытным, ослепляющим инстинктом. Перед ним стоял альфа. Сильный. Доминирующий. Способный заглушить эту сводящую с ума внутреннюю боль.              Хан отпустил спасительную дверную ручку. Рюкзак, переполненный учебниками и тетрадями, с тяжелым стуком соскользнул с его плеча на пол, но омега даже не обернулся. Спотыкаясь на ватных ногах, он сделал несколько неуверенных шагов вперед. Его затуманенный взгляд скользнул по выцветшему линолеуму, выхватывая яркую, бескомпромиссную полосу красного строительного скотча. Границу, которую они установили после одно из грандиозных скандалов. Неприкосновенную линию, разделяющую два враждующих мира.              Джисон не колебался ни доли секунды. Его кроссовок тяжело опустился прямо на красный скотч, сминая его, а затем перешагнул черту. Негласное правило было нарушено.              Он буквально бросился на альфу. Расстояние между ними сократилось до нуля быстрее, чем Минхо успел бы отступить. Хан с размаху врезался в крепкую, как монолитная скала, грудь соседа. Его дрожащие, влажные пальцы судорожно вцепились в плотную ткань чужой черной футболки, сминая ее на рельефных мышцах.              – Хан, какого черта... – Минхо инстинктивно перехватил его за талию, чтобы они оба не рухнули на пол от силы столкновения.              И это прикосновение стало для омеги фатальным. Широкие, горячие ладони альфы, легшие на его бока, прошили тело разрядом электрического тока. Джисон жалобно, совершенно не контролируя себя, заскулил. Этот тонкий, надломленный звук сорвался с его губ, заставляя Минхо вздрогнуть всем телом.              Хан прижался к нему еще теснее, так, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Он зарылся носом куда-то в изгиб чужой шеи, туда, где под тонкой кожей бешено пульсировала вена, источающая самый концентрированный, дурманящий аромат шоколада и перца.              Очки в тонкой черной оправе чудом не слетели с лица омеги, перекосившись на переносице.              – Пожалуйста... – выдохнул Джисон в горячую кожу альфы. Его голос дрожал, срываясь на влажные всхлипы. Жгучие слезы отчаяния и физиологической потребности покатились по щекам, впитываясь в воротник Минхо. – Пожалуйста, хён... помоги мне... хён...              Между ними искрило такое дикое, осязаемое напряжение, что воздух, казалось, вот-вот вспыхнет. Два сильнейших запаха больше не воевали за каждый кубический сантиметр пространства. Теперь они сливались в один сумасшедший, одурманивающий коктейль: сладкий ванильный пломбир таял под натиском раскаленного темного шоколада, создавая нечто совершенно невыносимое.              Минхо тяжело дышал. Его грудная клетка вздымалась под сжатыми кулаками Джисона. Хан, даже находясь в состоянии полубреда, кожей ощущал, как внутренний зверь альфы, которого тот так тщательно скрывал за маской ледяного высокомерия, рвется наружу.              Пальцы Минхо на талии омеги сжались с пугающей силой. Альфа склонил голову, его лицо оказалось в опасной близости от шеи Джисона – там, где располагались железы, пульсирующие сладкой приторной ванилью. Глаза Минхо, обычно спокойные и насмешливые, сейчас потемнели до состояния черных провалов. Зрачки расширились настолько, что радужки почти не было видно. Он сделал глубокий, рваный вдох, втягивая в себя запах омеги, и этот звук заставил Хана выгнуться навстречу, инстинктивно подставляя уязвимую шею.              Минхо почти сдался. Его губы в миллиметре от чувствительной кожи дрогнули. Еще одно мгновение – и он бы подчинился зову природы, позволил бы феромонам одержать верх над разумом, впился бы в эти приоткрытые, влажные губы, шепчущие его имя с приставкой «хён». Тело альфы кричало о том, чтобы забрать то, что само прыгнуло ему в руки.              Но внезапно Минхо замер.              Его челюсти сжались с такой силой, что желваки на скулах заострились, превратив профиль в грубо высеченный камень. Запах горячего какао стал резче, приобретая едва уловимый оттенок той самой жженой горечи, которую Джисон чувствовал прошлой ночью. Но в этот раз она была направлена не на внешний раздражитель. Минхо злился на самого себя. На свою минутную слабость.              Он не мог. Не мог позволить себе воспользоваться состоянием парня, который в здравом уме готов был подсыпать ему слабительное в кофе и ненавидел его всем сердцем. Это было неправильно. Это было грязно. И это навсегда разрушило бы ту хрупкую, болезненную конструкцию их взаимоотношений.              В последний момент, когда Джисон уже готов был раствориться в обжигающих прикосновениях, Минхо титаническим усилием воли взял себя в руки.              – Нет, – хрипло, почти рыча, выдавил из себя альфа.              Он переместил свои руки с талии Хана выше, на хрупкие, вздрагивающие плечи. Грубо, совершенно не церемонясь, но при этом удивительно надежно, Минхо оттолкнул омегу от себя.              Потеряв точку опоры и источник тепла, Джисон пошатнулся. Холодный воздух комнаты ударил по разгоряченной коже, словно пощечина. Он вскинул голову, глядя на Минхо сквозь пелену слез и съехавшие очки. В глазах омеги плескались непонимание, боль и жгучая, почти детская обида отвергнутого существа. Почему? Почему он отстраняется?              – Хён... – жалобно протянул Хан, снова протягивая к нему дрожащие руки.              Но Минхо сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. Его грудь тяжело вздымалась, он дышал через рот, стараясь не втягивать в себя запах ванили, который продолжал сводить с ума.              – Держи себя в руках, белка, – голос Минхо звучал строго, хлестко, как удар кнутом, прорезая густой туман омежьих инстинктов. В нем не было ни грамма снисхождения, только железный контроль. – Ты не соображаешь, что делаешь. Посмотри на меня.              Джисон замотал головой, по щекам градом катились слезы. Ему было невыносимо больно, жарко и пусто. Каждая клетка тела требовала прикосновений.              Минхо встряхнул его за плечи, заставляя сфокусировать взгляд.              – Таблетки есть? – жестко, отчеканивая каждое слово, спросил альфа. – Подавители. Где они?              Слова пробивались сквозь вату в ушах. Мозг Джисона, привыкший к анализу и систематизации, с огромным трудом ухватился за этот конкретный вопрос. Таблетки. Блокаторы. Спасение. Отказ. Боль.              Омега судорожно всхлипнул, давясь собственным криком, и медленно, с невероятным трудом кивнул. Его трясло так, что зубы стучали друг о друга.              – Где? – с нажимом повторил Минхо, не ослабляя хватку на его плечах.              – Т-тумбочка... – прохрипел Джисон сорванным, неузнаваемым голосом, едва шевеля губами. – Нижний... ящик.              Минхо коротко кивнул. В его темных глазах, скрытых за маской ледяного контроля, на секунду мелькнуло что-то похожее на болезненное сочувствие. Но он тут же отвернулся, отпуская плечи Джисона, и, не обращая внимания на отклеившийся скотч под ногами, решительно шагнул на территорию соседа.              Ли пересек границу их миров с пугающей, хищной грацией. Под подошвами его тяжелых ботинок тихо скрипнул выцветший линолеум, но этот звук потонул в громком, рваном дыхании Джисона. Омега остался стоять на коленях, куда осел секундой ранее, когда лишился спасительной опоры в виде чужих крепких плеч. Он обхватил себя дрожащими руками за плечи, чувствуя, как внутри разгорается настоящий пожар, плавящий кости и сжигающий остатки здравого смысла.              Альфа безошибочно направился к рабочему столу соседа. В любой другой ситуации Хан непременно возмутился бы такому бесцеремонному вторжению в его личное, святая святых пространство, где царил идеальный, выверенный до миллиметра порядок. Но сейчас он мог лишь завороженно, сквозь пелену горячих слез, следить за широкой спиной Минхо.              Выдвижной ящик тумбочки поддался с тихим шорохом. Минхо действовал быстро, его движения были резкими, скупыми и максимально собранными. Он отшвырнул в сторону идеально сложенные стопки конспектов, упаковки разноцветных стикеров и запасные картриджи для ручек, пока его пальцы не наткнулись на знакомую картонную коробочку с медикаментами. Сухой щелчок фольги, из которой альфа выдавил две белые таблетки мощного блокатора, прозвучал в повисшей тишине комнаты оглушительно громко, словно выстрел стартового пистолета. Затем послышался плеск воды – Минхо наполнил стакан из графина, стоявшего на подоконнике.              – Пей, – голос альфы раздался прямо над головой Джисона.              Хан вздрогнул и медленно поднял голову. Минхо нависал над ним, загораживая собой тусклый свет потолочной лампы. Его лицо оставалось непроницаемым, но в темных, почти черных глазах бушевала настоящая буря. Запах горького шоколада и чили сгустился до такой степени, что его, казалось, можно было резать ножом. Он давил на грудную клетку омеги, заставляя инстинкты заходиться в экстазе подчинения.              Джисон замотал головой, вжимаясь лопатками в холодную стену.              – Нет... – жалобно заскулил он, и этот звук был настолько жалким, надломленным, что самому Хану стало бы противно, будь он в ясном уме. Но сейчас им управляла голая физиология. – Пожалуйста, хён. Они... они не помогут. Мне больно. Пожалуйста, не заставляй меня пить эту дрянь, мне нужен...              Он попытался потянуться дрожащей рукой к ногам Минхо, чтобы ухватиться за край его домашних спортивных штанов, но альфа безжалостно перехватил его запястье. Хватка была стальной, горячей, обжигающей кожу даже сквозь ткань рубашки.              – Ты выпьешь это прямо сейчас, Джисон, – чеканя каждый слог, произнес Минхо. В его голосе зазвучали низкие, рокочущие ноты, противиться которым омега в течке физически не мог. Это был прямой приказ. Жесткий, непререкаемый, не терпящий ни малейших возражений.              Минхо опустился на одно колено, оказавшись с Ханом на одном уровне. Он поднес таблетки к самым губам омеги. Джисон упрямо сжал зубы, по его лицу непрерывным потоком текли слезы, смывая остатки гордости. Он смотрел на соседа умоляющим, полным отчаяния взглядом, словно безмолвно кричал: «Забери эту боль, возьми меня и трахни, сделай хоть что-нибудь!».              Но Минхо оставался непреклонен. Свободной рукой он грубо, но не причиняя настоящей боли, надавил Хану на подбородок, заставляя того приоткрыть рот, и протолкнул таблетки внутрь. Следом к пересохшим, искусанным в кровь губам Джисона прижался холодный край стеклянного стакана.              – Глотай. Иначе я волью эту воду тебе в горло силой, – процедил альфа, тяжело дыша.              Давясь слезами и собственными всхлипами, Хан сделал несколько судорожных глотков. Ледяная вода обожгла воспаленное горло, таблетки царапнули пищевод, оставляя после себя мерзкое, химическое послевкусие горечи, которое совершенно не сочеталось с густой ванилью, витающей в воздухе. Как только кадык омеги дернулся, подтверждая, что лекарство проглочено, Минхо мгновенно, словно отброшенный невидимой пружиной, отскочил назад.              Он поднялся на ноги так резко, что стакан в его руке опасно звякнул. Расстояние между ними снова увеличилось, и этот разрыв ощущался Джисоном как настоящая физическая пытка, словно от него оторвали кусок живой плоти.              Минхо отошел к окну и отвернулся, шумно, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Альфа находился на грани. Его собственные природные инстинкты орали благим матом, требуя немедленно вернуться к двери, подмять под себя этого дрожащего, скулящего, истекающего сладкой смазкой омегу, впиться зубами в его беззащитную шею и заклеймить, присвоить, успокоить. Запах ванильного пломбира стал настолько плотным, что оседал на языке приторной сладостью, туманил рассудок, стирал границы дозволенного. Минхо чувствовал, как у него начинают дрожать руки, а внутренний зверь скребется о ребра, готовый вырваться наружу и разорвать в клочья любой здравый смысл.              Он знал: если он останется в этой комнате еще хотя бы на одну жалкую минуту, он сорвется. И тогда он разрушит не только жизнь этого заносчивого, вредного, но совершенно ни в чем не повинного отличника, но и то хрупкое подобие равновесия, которое он сам с таким трудом выстраивал последние месяцы.              – Хён... не уходи... – слабо прохрипел Джисон, пытаясь подняться с пола, но его колени разъезжались по гладкому линолеуму, словно по льду.              Это стало последней каплей.              Минхо глухо, зло рыкнул – то ли на Хана, то ли на самого себя. Одним быстрым, рваным движением он стянул с себя объемную темно-серую толстовку, которую накинул поверх черной футболки еще утром. Эта вещь была насквозь, до самой последней ниточки пропитана его запахом.              Не оборачиваясь, альфа с силой швырнул тяжелую хлопковую ткань назад, в сторону двери. Толстовка с мягким шуршанием приземлилась прямо на голову и плечи Джисона, накрывая его с головой, словно плотный, защитный купол. Омега инстинктивно вцепился в мягкую ткань пальцами, притягивая ее к лицу и жадно, до головокружения вдыхая успокаивающий аромат.              – Сиди здесь и не высовывайся, пока таблетки не подействуют, – бросил Минхо хриплым, неузнаваемым голосом, в котором лязгнул металл. – Я вернусь утром. Если тебе станет хуже – звони в медпункт.              Он не стал дожидаться ответа. Широким шагом переступив через разбросанные по полу конспекты Хана, Минхо распахнул входную дверь. Яркий свет из коридора на секунду ослепил Джисона, а затем тяжелая деревянная створка захлопнулась с такой силой, что в раме жалобно звякнуло стекло.              Раздался сухой, безжалостный лязг поворачиваемого ключа. Щелчок замка.              Альфа запер его снаружи. Запер ради его же собственной безопасности, отрезая путь к отступлению как Хану, так и самому себе.              Шаги Минхо быстро стихли по направлению к общей зоне смешанного блока. Джисон знал это место – там стоял продавленный, жесткий диван с потрескавшейся обивкой из искусственной кожи, на котором обычно валялись забытые кем-то куртки и старые газеты. Именно там невыносимый, пугающий Ли Минхо собирался провести эту ночь, скрючившись на коротком сиденье, лишь бы не делить пространство с омегой, чья физиология дала катастрофический сбой.              Тишина, опустившаяся на комнату, была оглушающей. В ней слышалось только прерывистое, свистящее дыхание самого Джисона и монотонный гул старого холодильника в углу.              Омега стянул толстовку с головы и прижал ее к груди, свернувшись в тугой комок на холодном полу. Накатившее осознание произошедшего ударило по нему с силой поезда. Отвержение. Прямое, неприкрытое отвержение. Его альфа – а одурманенный мозг Хана сейчас воспринимал Минхо именно так, как «своего», единственного подходящего партнера на территории – просто ушел. Бросил его. Выбрал спать в коридоре на жестком диване, лишь бы не прикасаться к нему.              Жгучий, невыносимый стыд затопил Джисона с головой, вытесняя даже физическую боль от спазмов внизу живота и неприятные ощущения от вытекающей смазки. Он, Хан Джисон, гордый, независимый отличник, который всегда с презрением относился к омегам, слепо следующим своим инстинктам, только что ползал на коленях, умоляя о близости человека, которого искренне считал своим личным врагом. И этот враг оттолкнул его, словно прокаженного.              Горькие, горячие слезы разочарования прорвали плотину. Хан уткнулся лицом в плотную ткань чужой толстовки и разрыдался в голос, не пытаясь сдерживать громкие всхлипы. Ему было невыносимо обидно, стыдно и страшно. Рациональная часть его мозга, крошечная и забившаяся в самый дальний угол сознания, слабо пищала о том, что Минхо поступил правильно, благородно, что он защитил его от необдуманной ошибки. Но сердце почему-то выло от боли. Зверь внутри омеги чувствовал себя преданным и брошенным.              Джисон пролежал на полу у двери не меньше получаса, пока холодный линолеум не начал вытягивать из тела последние крупицы тепла. Блокаторы, медленно, с неохотой начали действовать. Они не могли полностью купировать приступ, начавшийся так резко и агрессивно, но постепенно приглушали внутренний пожар, превращая невыносимую агонию в тянущую, изматывающую слабость.              Дрожь в конечностях стала менее крупной. Хан с трудом, опираясь руками о стену, заставил себя подняться на ноги. Комната плыла перед глазами, все тело ломило так, словно он пробежал марафонскую дистанцию без подготовки.              Он посмотрел на свою половину комнаты. Идеально заправленная кровать, аккуратно расставленная обувь, книги, сложенные ровными стопками на полках. Весь этот маниакальный контроль, выстроенный им для создания иллюзии безопасности в чуждом, враждебном мире, сейчас казался просто картонной декорацией. Он не работал. Он не защищал от того, что скрыто внутри.              Инстинкты, приглушенные медикаментами, но не уничтоженные до конца, властно потребовали действий. Омеге нужно было укрытие. Безопасное место, пропитанное запахом сильного партнера, где он мог бы переждать свою уязвимость.              Джисон, шатаясь, подошел к своей кровати. Он резко сдернул идеально натянутое покрывало, швырнув его на пол. Следом полетела подушка, сбитая в бесформенный ком. Хан метнулся к своему шкафу, распахнул дверцы и, не глядя, начал выгребать на кровать свои вещи: мягкие домашние штаны, вязаные свитеры, запасные пледы, хлопковые футболки. То, что он аккуратно гладил и раскладывал по цветам еще в прошлые выходные, сейчас превратилось в хаотичную гору ткани.              Он стаскивал все это в центр кровати, формируя мягкие, высокие бортики. Его руки двигались быстро, почти лихорадочно. Он укладывал вещи слоями, уминая их кулаками, создавая замкнутый, уютный кокон, скрытый от посторонних глаз. Гнездо. Самое настоящее омежье гнездо, о строительстве которого он раньше читал только в учебниках по физиологии, морща нос от брезгливости.              Но когда каркас был готов, Джисон замер, тяжело опираясь руками о матрас. Чего-то не хватало. Остро, критически не хватало. Его собственные вещи пахли ванилью, стиральным порошком с ароматом горной свежести и пылью старой библиотеки. Этот запах был плоским, одиноким и совершенно не успокаивал. Он не давал того чувства защищенности, ради которого всё это затевалось.              Взгляд омеги метнулся к полу, где осталась лежать забытая им толстовка Минхо.              Хан подошел к ней, бережно, словно это была величайшая драгоценность, поднял с пола и вернулся к кровати. Он забрался в центр своего сооружения, подтянув колени к груди. Свернувшись в беззащитный клубок, Джисон положил толстовку альфы прямо перед собой.              Ему нестерпимо хотелось перебраться на чужую кровать, зарыться в простыни Минхо, пропитанные его запахом гораздо сильнее, но остатки гордости не позволили ему нарушить красную линию во второй раз за день. Это было бы уже слишком жалким зрелищем.              Вместо этого Хан зарылся лицом в плотную, ворсистую ткань темно-серой толстовки. Глубоко, полной грудью втянул в себя терпкий, обволакивающий аромат горького шоколада и чили. Запах ударил в рецепторы, проникая в самое сердце, замедляя сумасшедший ритм пульса. Иллюзия присутствия сильного, доминирующего альфы была настолько полной, что Джисону на секунду показалось, будто его действительно обнимают за плечи широкие, горячие руки.              Слезы снова потекли по щекам, впитываясь в чужую одежду, но это были уже не слезы паники. Это было медленное, болезненное высвобождение накопившегося стресса.              Хан Джисон, задыхаясь в своем ванильном пломбире, окруженный баррикадами из собственных футболок и укрытый запахом своего злейшего врага, провалился в тяжелый, лихорадочный сон. И впервые за долгое время ему не снились ни формулы по микробиологии, ни тени в ночном общежитии. Ему снилось только обволакивающее тепло растопленного темного шоколада, надежно защищающего его от всего мира.