my boy george russell

Моторхоум Red Bull в четверг обычно напоминал гудящий улей — медиа-день перед домашним для большинства команд этапом выжимал все соки. Но Максу было плевать на суету вокруг. Он сидел в углу, тупо листая рилсы в телефоне и убивая время перед брифингом. В наушниках играл какой-то проходной трек, пока на экране не мелькнула знакомая физиономия Албона. Это была нарезка из какого-то очередного тупого видео для спонсоров. Макс уже хотел свайпнуть дальше, но тут прозвучала фраза Алекса: «Мой мальчик, Джордж Расселл!». Макс завис. Он пересмотрел этот пятисекундный кусок раз пять. С каждым разом внутри всё сильнее подгорало. «Мой мальчик». Ага, супер. Он вспомнил, как на прошлой неделе в Австрии Расселл холодно отмахнулся от его попытки завести разговор после гонки, сославшись на дебрифинг. Желваки на лице Ферстаппена заходили ходуном. Внутри вскипела чистая, концентрированная ревность. Его перекашивало от того, насколько Джордж был слепым. Ладно, он не замечает, как Макс на него смотрит на брифингах — окей, Расселл вечно занят своими графиками и телеметрией Mercedes. Ладно, он не понимает, почему Макс постоянно ищет повод зацепить его в паддоке или постоять рядом на параде пилотов. Но так откровенно позволять Албону вешать на себя ярлыки? При том, что сам Макс уже хрен знает сколько времени ходит вокруг него, боясь сделать лишний шаг. Телефон с глухим стуком полетел на кожаный диван. Макс встал, прошёлся по комнате, запустив пятерню в волосы. Злость смешалась с каким-то глупым отчаянием. Если этот британский интеллигент не понимает намёков, то Максу придётся ткнуть его в это лицом. Прямо сегодня вечером. Он дождался позднего вечера, когда паддок Сильверстоуна наконец опустел. Английское лето выдалось аномально жарким, асфальт за день раскалился так, что душный воздух над трассой до сих пор дрожал, а в горле стоял сухой привкус пыли. Макс, шагающий прямиком к гостевой зоне Mercedes, температуру вокруг явно только повышал. В его походке считывалось то самое упрямство, с которым он обычно шёл на таран в опасных поворотах вроде Сен-Дево. Джордж как раз выходил наружу. Никакой усталости или слабости — он выглядел безупречно дерзко, расслабленно закинув рюкзак на одно плечо и поправляя командную кепку. — Расселл, стой, — окликнул его Макс, перекрывая ему дорогу. Джордж остановился, медленно перевёл взгляд на Ферстаппена и насмешливо приподнял бровь. В его позе не было ни капли растерянности — чистая британская уверенность, граничащая с высокомерием. — Ферстаппен. Какими судьбами? Пришёл заранее высказать своё недовольство, или у тебя ко мне какое-то личное дело? — Джордж скрестил руки на груди, глядя на Макса сверху вниз с явным вызовом. Макс остановился в шаге от него, тяжело дыша сухим, нагретым воздухом. Очки болтались на воротнике, взгляд был бешеным. — Убавь спесь, Джордж. Я по другому вопросу. Твиттер открой. Джордж коротко усмехнулся, даже не потянувшись за телефоном. Его этот выпад вообще не задел. — И что я там должен увидеть? Очередные экспертные разборы твоего недовольного лица? Макс, если у тебя проблемы с медиа-отделом, решай их со своей командой. — Я про видео с Албоном, — процедил Макс, шагнув ещё ближе, так что их разделяло от силы сантиметров двадцать. Напряжение между ними стало почти осязаемым. — Где этот придурок заявляет на камеру, что ты — «его мальчик». Ты вообще соображаешь, как это выглядит? Или тебе нравится, когда тебя клеймят в прямом эфире? Джордж даже не шелохнулся. Наоборот, он наклонился чуть вперёд, опаляя Макса насмешливым дыханием, а в его глазах вспыхнул опасный огонёк. — А тебе-то какое дело, Макс? — голос Джорджа прозвучал тише, но в нём появилась жёсткая, обжигающая издёвка. — С каких пор четырёхкратный чемпион мира подрабатывает моим личным пиар-менеджером? Алекс — мой друг. Он может говорить всё, что ему вздумается. Или тебя так задевает, что кто-то может называть меня своим? Макс задохнулся от этой фразы. У него внутри всё просто перевернулось и сгорело к чертям. Расселл стоял прямо перед ним — дерзкий, красивый, абсолютно непробиваемый в своей слепоте и уверенный в том, что это просто дурацкая сцена ревности из-за соперничества на трассе. Макс уже не знал, как ещё, чёрт возьми, ему намекнуть. Он буквально вывернул изнанку своих чувств перед ним, а Джордж просто использовал это как повод поострить. — Да, блять, меня это задевает! — не выдержал Макс, рявкнув это почти в самые губы Расселла. Его взгляд на долю секунды соскользнул вниз, к губам Джорджа — тяжело, жадно, словно он прикидывал, каково это — заткнуть его прямо сейчас. Джордж заметил это движение глаз. Внутри британца что-то екнуло, но мозг тут же выдал логичный ответ: он оценивает дистанцию для удара. Джордж инстинктивно подобрался, напряг челюсть, но не отступил ни на миллиметр. Если Ферстаппен хочет драки — он ее получит. — Меня задевает, что ты позволяешь это кому угодно, кроме... — Макс резко осёкся, тяжело сглотнул. Слова застряли в горле. Он смотрел на Джорджа с такой дикой, ломающей тоской и злостью, что воздух между ними, казалось, готов был вспыхнуть от этой душной июльской жары. Джордж на секунду замер. Наглый прищур сменился секундным замешательством — он явно не ожидал такого мощного эмоционального взрыва на ровном месте. Но его гордость всё ещё держала оборону. Ладно, шутки шутками, но Ферстаппен явно перегибал палку. Какое ему вообще дело до того, кто и как называет Джорджа. Они никогда не были настолько близки, чтобы Макс читал ему нотации о поведении. — Так, стоп, — Джордж выпрямился, отчего стал казаться ещё выше, и его голос звучал опасно низко. — Тебя это вообще никак не касается. Если Red Bull давит на тебя из-за настроек машины, не надо срывать злость на мне. Макс горько усмехнулся. «Не касается». Если бы этот идиот знал, как сильно это его касается. Если бы он хоть раз за последние месяцы включил голову и посмотрел по сторонам, а не только в свои экраны. — Не касается, значит? — Макс сделал ещё полшага, сокращая дистанцию до минимума. Джордж даже почувствовал лёгкий запах его парфюма — что-то свежее с примесью бергамота. — Ну конечно. Ты же у нас слишком занят, Джордж. Слишком правильный. Слишком слепой. — Слепой к чему?! — уже не выдержал Расселл, повысив голос. Паддок вокруг был почти пуст, но пара механиков Williams, проходивших мимо, испуганно обернулась на них. Джордж сбавил тон, но впился в Макса злым взглядом. — Что ты несёшь, Ферстаппен? Если у тебя есть ко мне какие-то конкретные претензии — говори прямо. Хватит этой херни. Макс смотрел на него ещё несколько секунд, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В его глазах сейчас бушевал целый шторм — там была злость, какая-то дикая усталость и то ломающее напряжение, от которого у обоих сводило зубы. Максу до безумия хотелось схватить Расселла за шиворот, прижать к стене моторхоума и доказать всё прямо здесь, но внутренний тормоз сработал в последний момент. Бесполезно. Этот британец слишком зациклен на своей броне. На секунду Джорджу показалось, что Макс сейчас сделает что-то совсем безумное, выходящее за любые рамки гоночного этикета. Но Ферстаппен просто резко выдохнул через нос, сделал шаг назад и качнул головой. — Забудь, — глухо бросил Макс, резко развернулся и пошёл прочь по раскалённому асфальту, оставляя Джорджа одного в душных сумерках Сильверстоуна.

***

Пятничное утро в Сильверстоуне началось с того, что солнце принялось нещадно выжигать асфальт уже с восьми утра. Прогнозы погоды на этот уик-энд не врали. Ставки были вдвойне высоки, не оставляя права на ошибку. Всего одна часовая практика, и ты сразу идёшь рубиться в квалификации к спринту. Джордж сидел на брифинге пилотов, лениво крутя в руках ручку и делая вид, что внимательно слушает. Кондиционеры работали на полную, но в комнате всё равно было душно. На самом деле Расселл ни хрена не слушал. Его взгляд то и дело косился туда, где сидел Макс. Ферстаппен развалился на стуле, натянув кепку козырьком назад, и о чём-то тихо переговаривался с Ландо, периодически ухмыляясь. И ни разу — ни единого блядского раза за все сорок минут брифинга — он не посмотрел в сторону Джорджа. Вообще. Но Джордж, краем глаза заметил одну деталь. Ферстаппен что-то нервно чертил в своем блокноте, пока Ландо шептал ему на ухо очередную шутку. Пальцы Макса сжимали пластиковую ручку с такой дикой силой, что костяшки побелели. Внезапно корпус ручки с сухим хрустом лопнул пополам в его кулаке. Макс равнодушно смахнул пластиковые осколки со стола, так ни разу и не подняв взгляда. У Джорджа по спине пробежал неприятный холодок. Этот игнор был хуже любой прямой агрессии. Макс включил режим полного, абсолютного игнорирования. И это бесило. Это задевало Джорджа куда сильнее, чем вчерашний наезд. Расселл привык, что Макс всегда искал его глазами, всегда отпускал какую-нибудь колкость, стоило им оказаться в одном помещении. А теперь — пустота. Словно того разговора у моторхоума вообще не было. — Эй, Джордж, ты с нами? — Алекс слегка толкнул его локтем, вырывая из мыслей. — Пойдём перекусим перед практикой? Джордж резко, слишком громко захлопнул свой блокнот. Пара человек обернулась, Макс в том числе. Ферстаппен мазнул по нему абсолютно равнодушным, холодным взглядом и пошёл к выходу, продолжая что-то говорить Норрису. Внутри у Джорджа всё перевернулось от злости. Гордость задело неслабо. — Нет, Алекс, давай позже. Мне надо к инженерам, — буркнул он и быстро пошёл к выходу, оставив Албона в полном недоумении.

***

Вся пятница прошла как в каком-то тумане. В квалификации к спринту всё пошло наперекосяк. Льюис взял поул, Антонелли стал вторым, Макс — третьим. А Джордж остался пятым, пропустив вперёд ещё и Леклера. Результат, мягко говоря, не радовал. Пятое место на домашней трассе — так себе история. Но больше всего Джорджа добивало поведение Макса на медиа-сессиях после заездов. Они стояли буквально в метре друг от друга, Ферстаппен спокойно отвечал на вопросы журналистов, рассуждал про шансы обойти Ferrari на старте, но в упор не замечал Расселла. Будто Джордж — это просто деталь интерьера. Когда они расходились из медиа-зоны, Джордж специально прошёл максимально близко. Он уловил запах геля для душа и адреналина, когда ощутимо задел Макса плечом. Ферстаппен даже шаг не замедлил. Никаких извинений. Только челюсть на секунду сжалась так, что желваки заходили, но он упрямо продолжил идти вперёд, оставляя за собой шлейф глухого, вибрирующего напряжения. «Ладно, Ферстаппен, поиграем», — зло подумал Джордж, шагая в свой бокс. Напряжение внутри него за этот день завязалось в такой тугой узел, что дышать было тяжело. Завтра спринт. И Джордж мысленно пообещал себе, что на трассе он заставит Макса на себя посмотреть.

***

Субботний спринт превратился в сплошное изнурительное месиво. Но для Джорджа все эти семнадцать кругов свелись к одной-единственной задаче — удержать позади себя чертов Red Bull под номером три. Макс после старта потерял темп, машина у него явно не ехала так, как он того хотел, но это не помешало устроить на трассе настоящую войну. Ферстаппен атаковал как сумасшедший, шёл напролом, но Джордж упёрся намертво. Он жестко перекрывал траектории, захлопывал калитку в самый последний момент и хладнокровно отбивал каждый выпад. Каждый раз, когда в зеркалах мелькал синий нос Red Bull, Джордж чувствовал мстительное удовольствие. «Смотри на меня. Смотри на меня, черт возьми». На финише Антонелли праздновал победу, Хэмилтон забрал второе место, а Джордж приехал четвёртым — прямо перед носом у Макса, который остался шестым. Вот только радоваться было нечему. В боксах Mercedes все стояли на ушах. Кими Антонелли только что выиграл спринт на домашней для Джорджа трассе. Пока команда праздновала, Джордж чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Статус первого пилота прямо сейчас трещал по швам. В медиа-зоне пришлось натягивать дежурную улыбку и говорить правильные слова для прессы, но Джорджу хотелось просто крушить боксы. Главная катастрофа ждала Джорджа вечером, на квалификации к воскресной гонке. Если после спринта он чувствовал себя паршиво из-за того, что Антонелли снова увеличил разрыв в очках, еще сильнее закрепившись на первом месте в чемпионате, то квалификация просто размазала его по асфальту. Кими взял поул. Снова. Девятнадцатилетний пацан на такой же машине привез Джорджу почти четыре десятые, оставив его торчать на четвертом месте. У Макса дела обстояли еще хуже. Машина у него не ехала весь день, темпа просто не было. В итоге Ферстаппен вообще провалился на седьмое место, уступив даже своему молодому напарнику Хаджару. Для обоих этот субботний день превратился в гребаный кошмар. Поздно вечером моторхоум Mercedes гудел — команда отмечала поул Кими. Джордж выдержал ровно десять минут этого парада лицемерия. Он сбежал в свою личную комнату, стянул пропитанный потом гоночный комбинезон, натянув только короткие тренировочные шорты. Адреналин, обида и тупая злость на всё вокруг требовали выхода. Ему нужно было на ком-то сорваться. Срочно. И Ферстаппен, который ходил за ним с четверга, а сегодня чуть не вынес его с трассы в спринте, подходил на эту роль идеально. Джордж накинул полотенце на шею и вышел в сгустившиеся сумерки паддока. Он пересёк пустую асфальтовую дорожку и уверенно толкнул стеклянные двери моторхоума Red Bull. Внутри было темно и тихо — после седьмого места Макса здесь явно было не до вечеринок. Джордж почему-то знал, где находится комната Ферстаппена. Дверь оказалась не заперта. Расселл толкнул её и шагнул внутрь. В тесной комнате пилота горел только тусклый свет, а из приоткрытой двери крошечной ванной доносился шум воды. Джордж замер в дверном проёме. У раковины, уперевшись руками в узкую столешницу и подставив голову под струю ледяной воды из-под крана, стоял Макс. Его футболка валялась на полу. Спина была мокрой, мощные лопатки тяжело ходили ходуном от прерывистого дыхания. В этой тесной ванной моторхоума, где от стены до стены было от силы метра полтора, его присутствие казалось подавляющим. Джордж облокотился на дверной косяк. В этих своих вызывающе коротких шортах, с полотенцем на шее, весь его вид кричал о том, что ему плевать на приличия. Собственные уязвлённые амбиции требовали крови. — Что, Ферстаппен, хреново на седьмом месте? — негромко, но с ощутимым ядом в голосе спросил Джордж, перекрывая шум воды. — Ты теперь в поворотах заранее тормозишь, потому что у меня задница красивая? Макс замер. Медленно выключил воду, выпрямился и повернулся к нему. Лицо мокрое, волосы растрёпанные, взгляд Макса тут же упал вниз — на голые ноги Джорджа, на эти нелепо короткие шорты, на то, как по-хозяйски он стоял в дверях его комнаты. Джордж демонстративно сбросил полотенце с плеч, и оно бесшумно упало на пол. Макс шагнул к нему. В тесной ванной моторхоума это был всего один шаг, но от Ферстаппена веяло чистым, первобытным жаром. — Ты думаешь, мне до машины сейчас есть дело, Джордж? — хрипло выплюнул Макс, нависая над ним. Его рука сама собой легла на бедро Расселла, сжимая ткань шорт. — Ты думаешь, я из-за квалификации весь день бешусь? Сердце у Джорджа стукнуло где-то в горле, но вся его накопленная за день злость заставила только сильнее оскалиться. Он упрямо не двинулся с места, задрав подбородок и глядя Максу прямо в глаза. Пространства для отступления всё равно не было. — А из-за чего ещё? — рявкнул Джордж, специально качнувшись бедром навстречу, стирая последние миллиметры между ними. — Ты с четверга ходишь как придурок, на трассе в спринте чуть не протаранил меня. Если у тебя какие-то проблемы — ну так скажи нормально. Или ты только в кокпите смелый, а здесь язык в жопу засунул? Макса просто переклинило. Эта британская наглость, то, как Джордж припёрся в его комнату полуголый, злой на весь мир и отчаянно это скрывающий за своими издевками — всё, тормоза окончательно отказали. Макс резко двинул рукой, хватая Джорджа за горло — просто чтобы зафиксировать — и с силой толкнул назад. Джордж спиной впечатался в стеклянную стенку душевой кабины, аж выдохнул с глухим стуком. Тяжелая стеклянная дверца за ними захлопнулась, отрезая их в крошечном пространстве метр на метр. Джордж хотел было врезать ему в ответ, но Макс навалился на него всем весом, прижимая коленом к стене, и просто впился в его рот. Без всякой нежности — зло, требовательно, кусая губы, перекрывая дыхание. Это была не романтика, а какая-то бойня в тесной стеклянной коробке, где Макс пытался сожрать его целиком, а Джордж — выплеснуть всю свою ярость. Джордж от такого напора сначала дёрнулся, попытался выставить локти, но в тесном душе это было бесполезно — Ферстаппен навалился намертво. Тогда Расселл просто перестал сопротивляться и начал целовать в ответ. Со злостью, до крови, деля эту безумную ярость на двоих. Макс хриплым звуком выдохнул ему в губы, жёстко перехватил запястья Джорджа и впечатал их в стенку над его головой. Металлический привкус крови и тяжёлое, рваное дыхание — их обоих окончательно размазало. Джордж прогнулся в пояснице, полностью сдаваясь этому ломающему напору, чувствуя, как рука Макса сжимает его бедро под краем шорт, и это было единственное, что прямо сейчас имело смысл. Стекло обжигало спину холодом, но между ними плавился воздух. Макс целовал грязно, жадно, словно пытался выжрать из Джорджа всю ту спесь, что копилась годами. Расселл задохнулся, когда Ферстаппен жестко прикусил его нижнюю губу, слизывая выступившую каплю крови. — Бесишь, — выдохнул Макс прямо ему в рот, его голос сорвался на рык. — Зачем же ты припёрся сюда? Как же ты меня бесишь, Расселл. Свободная рука Макса скользнула под резинку шорт, по-хозяйски накрывая обнажившуюся кожу, заставляя Джорджа инстинктивно податься вперед. Макс жестко, до синяков сжал ягодицы Джорджа и рывком вжал британца в себя, заставляя бедрами почувствовать, насколько сильно он возбужден. У Расселла потемнело в глазах от этого откровенного, собственнического жеста. — Твоя красивая задница, значит? — жарко и зло выдохнул Макс прямо ему в губы, возвращая брошенную минуту назад фразу. — Ты даже не представляешь, насколько ты был близок к правде, идиот. Я три гребаных года пялюсь на неё на каждом параде пилотов. А сегодня в Мэгготс я чуть не разбил машину, потому что ты вилял ей прямо у меня перед носом. Джордж судорожно выдохнул, грудная клетка тяжело вздымалась. Услышать такое от Ферстаппена — это сносило крышу похлеще любой победы. Вся его правильность окончательно пошла прахом. Он вырвал руки из хватки Макса, скользя запястьями по влажному стеклу, и вцепился в его мокрые волосы, оттягивая их назад, чтобы заглянуть в бешеные глаза напротив. — Так сделай с этим что-нибудь, Ферстаппен, — прохрипел Джордж. В его глазах было только чистое, неподдельное желание. — Докажи. Макс глухо зарычал. Он дернул шорты Джорджа вниз вместе с бельем, тесно прижимая его к углу кабины. Макс толкнулся коленом между ног Джорджа, раздвигая их шире. Места было катастрофически мало, они постоянно бились локтями о стенки, но это только добавляло животной резкости каждому движению. Джордж сдавленно застонал, когда Ферстаппен обхватил его член, двигая рукой быстро и грубо. Джордж дрожал, впечатанный в угол. Его собственные руки судорожно блуждали по спине Макса. Он попытался расстегнуть джинсы Ферстаппена, пока Макс не отшвырнул его руки и не сделал это сам, почти отрывая молнию. — А теперь посмотрим, кто из нас будет тормозить, — хрипло выплюнул Макс. Когда он толкнулся в него — на сухую, без подготовки, — Джордж запрокинул голову, с силой закусив собственное запястье, чтобы не закричать во весь голос на весь моторхоум Red Bull. Боль была острой, прошивающей насквозь, но за ней мгновенно накатила дикая, сжигающая волна удовольствия, от которой подогнулись колени. Макс удержал его, вдавливая лопатки Расселла в мокрое стекло, и начал двигаться. Жестко. Безжалостно. Выбивая из Джорджа каждый сдавленный стон. — Мой, — хрипел Макс с каждым толчком, впиваясь зубами в ключицу Джорджа, оставляя багровые следы. — Слышишь? Только блядски мой. Они кончили почти одновременно, содрогаясь в руках друг друга в полумраке тесной душевой, оглушенные стуком собственных сердец. Переход от животной, слепой ярости к оглушающей реальности оказался слишком резким. Когда адреналин начал отступать, оставляя после себя только дрожь в перенапряженных мышцах и сосущую пустоту в груди, они так и стояли, прижавшись друг к другу в тесной стеклянной коробке. Макс тяжело, судорожно дышал, уткнувшись носом куда-то в изгиб шеи Джорджа. Его руки, только что сжимавшие британца до синяков, теперь почти бережно гладили его по мокрой спине, словно Ферстаппен вдруг осознал, что именно он натворил, и испугался, что Джордж сейчас оттолкнет его и уйдет навсегда. Но Джордж не ушел. У него просто не было сил. Вся его броня, все его амбиции, статус первого номера, злость на команду — всё это стекло в слив вместе с холодной водой. Молча, не глядя друг другу в глаза, они кое-как привели себя в порядок и перебрались в спальню моторхоума. Кровать Макса была узкой, не рассчитанной на двоих рослых парней, но сейчас эта теснота казалась единственным, что удерживало их от падения в бездну. Джордж лежал на спине, натянув одеяло до пояса. В полумраке комнаты гудел только кондиционер. Тело ныло от боли — тупой, тянущей боли, которая служила доказательством того, что всё это ему не приснилось. Макс лежал рядом, приподнявшись на локте. Он молча смотрел на Джорджа. В его взгляде больше не было ни капли той обжигающей агрессии, что искрила между ними последние три дня. Там была только такая глубокая, ломающая ребра усталость, что у Джорджа перехватило дух. Ферстаппен медленно протянул руку и невесомо, почти кончиками пальцев, коснулся темнеющего багрового следа на ключице Джорджа — следа от собственных зубов. Эта пугающая, звенящая нежность после той грязи в душевой добивала Расселла окончательно. — Три года, — вдруг хрипло прошептал Джордж. Тишина в комнате разбилась вдребезги. У него задрожали губы, и он ненавидел себя за эту слабость, но остановить это уже не мог. — Три гребаных года, Макс. Я думал, ты просто пытаешься вывести меня из равновесия. Думал, это твои психологические игры, чтобы уничтожить меня на трассе. Макс горько, болезненно усмехнулся. Он убрал руку с ключицы Джорджа и закрыл глаза, откидывая голову на подушку. — Игры? — голос Макса звучал глухо, словно из-под толщи воды. — Джордж, какие игры? Я смотрел на тебя так, что об этом шептались мои механики. Я знал наизусть, как ты морщишь лоб, когда инженеры несут чушь в наушники. Я помню каждую твою улыбку на параде пилотов. Но ни одна из них не была для меня. Ты всегда смотрел сквозь меня, как через стекло. Джордж повернул к нему голову. Зрение вдруг затуманилось. — А что мне оставалось? — голос Джорджа сорвался, в нем зазвучали слезы, которые он держал в себе годами. — Ты — Макс Ферстаппен. Ты машина. Ты сметаешь всё на своем пути. А я, ты знаешь, каково это — быть мной? Знаешь, каково это — выгрызать свое место каждый божий день? Сначала я ждал в Williams. Потом Льюис ушел, и я думал, что наконец-то стал главным, но они привели Кими. Этому пацану девятнадцать, Макс! И он увозит у меня поул на домашней трассе! Я всю жизнь пытаюсь доказать им всем, что я не просто мальчик из академии, что я достоин. Я был так зациклен на выживании, что ослеп. Первая слеза сорвалась с ресниц Джорджа и обожгла висок. Он попытался отвернуться, спрятать лицо, потому что пилоты Формулы-1 не плачут из-за сломанной гордости и чужой любви, но Макс не дал. Ферстаппен мягко, но уверенно перехватил его подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты никогда не был для меня ни мальчиком из академии, ни вторым номером, — голос Макса дрожал. Чемпионская броня треснула по швам, обнажая израненного, отчаянно влюбленного парня. — Всякий раз, когда этот придурок Албон вешался на тебя перед камерами. Всякий раз, когда Ландо заставлял тебя смеяться так, как я не мог. Я готов был разнести этот паддок к чертовой матери. Я выигрывал гонки, вылезал из кокпита и искал тебя в толпе, а ты даже не оборачивался. Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел прижать тебя к стене и вытрясти из тебя эту чертову правильность. Я так боялся, что ты уйдешь к кому-то другому, пока я пытаюсь подобрать к тебе гребаный пароль. У Джорджа внутри всё окончательно рухнуло. Осознание того, что именно он делал с Максом всё это время своим равнодушием, било наотмашь. Он заставил этого человека, перед которым трепетал весь пелотон, чувствовать себя невидимкой. — Прости меня, — выдохнул Джордж, и из его груди вырвался первый сдавленный, болезненный всхлип. Он судорожно вцепился пальцами в футболку Макса. — Пожалуйста, Макс, прости меня. Я такой идиот. Господи, какой же я слепой идиот. Это не было извинением за четверг. Это была полная, безоговорочная капитуляция. Макс с глухим стоном притянул его к себе. Он обвил руками дрожащие плечи Джорджа, зарываясь лицом в его растрепанные влажные волосы. Джордж уткнулся лбом в плечо Ферстаппена, и его наконец-то прорвало. Он плакал от накопившейся за годы усталости, от унижения субботней квалификации, от боли в теле, но больше всего — от того невероятного, разрушительного облегчения, что его здесь любят. Не за очки в кубке конструкторов. Не за поулы. А просто так. — Тише, — шептал Макс, укачивая его в своих руках, как самое драгоценное, что у него когда-либо было. Его собственные глаза подозрительно блестели в темноте. Он прижимался губами к виску Джорджа, целуя соленую кожу. — Я здесь. Я держу тебя, Джорджи. Всё закончилось. Больше не надо ни с кем воевать. Макс замолчал на секунду, тяжело сглотнув, а затем крепче прижал британца к себе, утыкаясь лицом в его растрепанные волосы. — Я люблю тебя, — вдруг хрипло, почти отчаянно выдохнул Макс. Эти слова прозвучали тихо, но в полумраке моторхоума они оглушали. Ферстаппен произнес их так, словно они царапали ему горло, с пугающей, абсолютной честностью. — Слышишь? Я блядски тебя люблю, Расселл. Все эти три года. Джордж замер, судорожно вдыхая тепло, исходящее от кожи Макса. Эти слова окончательно выбили почву у него из-под ног, но впервые в жизни падать было не страшно. Он крепче сжал пальцы на спине Ферстаппена. — И я тебя, — прошептал Джордж в ответ, и в его тихом, сломанном голосе было больше силы и искренности, чем во всех интервью за всю его жизнь. — Я тоже, Макс. Они пролежали так почти до рассвета. Когда небо за окном моторхоума начало медленно наливаться серым светом тяжелого гоночного воскресенья, Джордж всё еще лежал на груди Макса, слушая спокойный, размеренный стук его сердца. Пальцы Ферстаппена бездумно перебирали его волосы. Впереди была гонка. Впереди был старт с четвертого и седьмого места, давление прессы и Тото Вольфф с его недовольным лицом. Но впервые за эти три года Джордж закрыл глаза и понял, что ему абсолютно не страшно. Потому что рука Макса крепко, по-собственнически обнимала его за плечи, якорем удерживая в реальности, в которой он был для кого-то абсолютным, недосягаемым первым номером.

***

6:30 утра. Реальность обрушилась ледяным душем. Иллюзия их закрытого мирка растворилась в воздухе. Сегодня была гонка. Джордж вздрогнул и медленно сел, жмурясь от тусклого света. Тело отозвалось тянущей болью — каждое движение напоминало о том, как жестко Макс вжимал его во влажное стекло душевой. Расселл молча сполз с узкой кровати и начал собирать с пола свою одежду. Он натянул футболку Mercedes, и эта ткань внезапно показалась ему чужой и колючей в стенах базы Red Bull. Макс лежал на спине, заложив руки за голову, и молча наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Джордж застегнул молнию на командной куртке, чувствуя, как вместе с униформой к нему возвращается привычная нервозность. Тото, стратеги, брифинги, Кими на поуле. — Мне нужно идти, — тихо сказал Джордж, глядя на свои кроссовки. — Пока мой пресс-секретарь не поднял панику из-за того, что моя кровать в отеле не разобрана. Макс молчал. Эта густая, тяжелая тишина внезапно испугала Джорджа. Что, если свет дня всё разрушил? Что, если для Ферстаппена это был просто сброс напряжения, а все эти ночные признания — лишь побочный эффект адреналина? Вся его хваленая британская выдержка снова начала давать трещину. Джордж потянулся к дверной ручке, стараясь скрыть дрожь в пальцах, но не успел. Макс вскочил с кровати, в два шага пересек тесную комнату и с силой впечатал ладонь в дверь прямо над плечом Джорджа, отрезая путь к отступлению. Ферстаппен стоял перед ним в одних боксерах, растрёпанный, с ярким, наливающимся фиолетовым засосом на ключице, который Джордж оставил ему ночью. — Ты стартуешь четвертым. Я — седьмым, — хрипло и низко произнес Макс. В его глазах больше не было ночной тоски, там снова пылала та самая, до дрожи знакомая чемпионская искра, помноженная на дикий голод. — Если я обойду тебя до десятого круга — ты летишь со мной в Монако на летний перерыв. И никаких камер. Джордж удивленно моргнул. Секундный страх испарился, уступая место горячей, пульсирующей волне адреналина. Губы британца медленно растянулись в дерзкой, вызывающей ухмылке. Он приподнял подбородок, глядя прямо в глаза Ферстаппену. — А если я удержу тебя позади, Ферстаппен? Что тогда? Макс наклонился ближе, хищно скалясь и обжигая дыханием его губы: — Тогда вечером я сам приду в твой моторхоум. И в следующий раз мы будем использовать стол Тото Вольффа. Джордж тихо, хрипло рассмеялся, подался вперед и притянул Макса за шею для короткого, жадного поцелуя. — Размечтался, — выдохнул Джордж ему в губы. — Я не пущу тебя даже в пятерку.

***

Трибуны ревели, размахивая флагами, пока пелотон с дурашливым азартом рассаживался по своим игрушечным пластиковым машинам на стартовой прямой. Воздух дрожал от жары и предстартового напряжения. Джордж сидел в своем угловатом черном Mercedes из кубиков, вальяжно откинувшись на жесткую спинку и приветственно махая фанатам. Под фирменными солнцезащитными очками пряталась абсолютно расслабленная улыбка. Каждое движение отдавалось фантомным жжением на коже, но это придавало ему такой дикой уверенности, которой он не чувствовал уже очень давно. Сбоку послышался скрип маленьких колес. Алекс Албон лихо подрулил на своем синем LEGO-болиде прямо вплотную к машине Расселла, намереваясь по-приятельски хлопнуть его по плечу. — Ну что, готов надрать задницу Кими, мой ма... Алекс не успел договорить. Сзади раздался пластиковый грохот. Болид Red Bull с тройкой на носу агрессивно, по идеальной гоночной траектории, вклинился ровно между машинами Джорджа и Алекса. Макс Ферстаппен жестко, но филигранно оттер Албона, заставив того резко ударить по тормозам, чтобы не влететь в пластиковые блоки ограждения. — Упс. Извини, Алекс. Аэродинамика у этих кубиков так себе, прижимной силы вообще нет, — абсолютно невозмутимо бросил Макс, даже не повернув головы к тайцу. Албон растерянно моргнул, переводя взгляд с широкой спины Ферстаппена на свой чудом уцелевший игрушечный болид. А Макс тем временем повернулся к Джорджу. Их болиды стояли так близко, что соприкасались бортами. Под прицелом десятков телекамер Макс положил руку на свой квадратный руль, чуть подался в сторону британца и позволил себе дьявольскую, абсолютно собственническую ухмылку. Его губы беззвучно, но так, чтобы понял только Джордж, артикулировали одно-единственное слово: «Мой». Джордж тихо рассмеялся, отворачиваясь к трибунам и пряча сияющие глаза за темным стеклом очков. Пусть Антонелли забирает свой поул. Пусть Ferrari надеются на победу. Настоящий трофей в этот уик-энд Расселл уже забрал. И отдавать его он не собирался.