Где фонари не мешают смотреть

Бумажный сачок размок быстрее, чем Фурихата рассчитывал. Он осторожно приподнял его над водой и увидел, как тонкая белая середина провисла почти до самого ободка. В неглубоком бассейне дрожали отражения фонарей. Красные, золотые, белые пятна скользили по поверхности, расплывались, собирались обратно в маленькие живые тела и снова терялись в бликах. Рыбки двигались слишком быстро. Иногда одна подплывала совсем близко, почти под самый ободок сачка, и в последний момент уходила в сторону, оставляя после себя только круги на воде. Ещё одной попытки сачок не выдержит. — Ну же… — тихо сказал он сам себе. Шум фестиваля стоял вокруг плотным тёплым облаком. Где-то жарили что-то сладкое, пахло карамелью, соевым соусом, дымком от углей и летней пылью, которая к вечеру не оседала до конца. От соседнего лотка доносился детский смех и чужие голоса, звенели колокольчики. Он ведь пришёл сюда не один. Кажется. Мысль появилась внезапно и тут же ускользнула, как рыбка под водой. Он помнил, как шёл по улице между рядами фонарей, как кто-то смеялся рядом, как ему сунули в руку бутылочку с газировкой, скользкую от конденсата. Он попытался удержать воспоминание, но оно распадалось на отдельные детали. Фурихата нахмурился. Наверное, просто устал. Летний вечер был слишком шумным, слишком ярким, слишком наполненным всем сразу. Он снова опустил сачок в воду, медленно и осторожно. Продавец уже не обращал на него внимания, и оно было к лучшему. И без свидетелей хватало неловкости: Фурихата был почти уверен, что со стороны выглядел глупо, пытаясь уже минут пятнадцать поймать крошечный живой отблеск. Одна золотая рыбка подплыла ближе, и Фурихата задержал дыхание. Сачок пошёл вниз. Рыбка остановилась на мгновение и резко метнулась в сторону, исчезая между бликами. — Ты слишком рано выдаёшь, куда собираешься опустить руку. Голос прозвучал совсем рядом, и Фурихата вздрогнул так резко, что едва не уронил сачок в бассейн. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом, наоборот, забилось слишком высоко, у самого горла. Сначала Фурихата увидел именно это: красный цвет, глубокий и тёплый, почти тёмный под тенями, с тонкими золотыми узорами, которые ловили свет фонарей. Потом — спокойное лицо, красные волосы, чуть прищуренные глаза и улыбку. Как будто он уже понял что-то забавное и теперь решает, стоит ли говорить об этом вслух. А потом Фурихата увидел лисьи уши. Они выступали из красных волос так естественно, будто иначе и быть не могло. Мягкий мех по краю светился от фонарей. За спиной медленно, почти лениво шевельнулся хвост — большой и пушистый. Мысль оборвалась, не успев стать словами. «Кто ты?» «Это костюм?» Он просто смотрел то на уши, то на хвост, то снова на лицо, и с каждой секундой всё труднее было решить, стоит ли говорить хоть что-то вслух. Парень заметил, куда именно падает его взгляд, и улыбнулся чуть заметнее. — Настоящие, — сказал он, опередив возможный вопрос. — Было так заметно? — Вполне, — мягко протянул парень. Не сонно и не лениво, а именно мягко — будто не произносил слова, а осторожно опускал их в воздух. Если бы он наоборот говорил резко или насмешливо, Фурихате было бы проще возмутиться и решить, что его разыгрывают. Но парень говорил так спокойно, будто происходящее было самым обычным делом на свете. Будто лисьи уши, хвост и вторжение в личное пространство не требовали объяснений. — Это… — Фурихата запнулся, отказываясь верить словам. — Это фестивальный костюм? Парень чуть наклонил голову. — Станет спокойнее, если я скажу «да»? Фурихата сжал пальцами тонкую ручку сачка. Бумага уже окончательно размокла, но он продолжал держать его, будто цепляясь за что-то. — Не знаю, — честно сказал он. — Наверное. — Тогда считай, что костюм. Фурихата ещё раз перевёл взгляд на его уши. Одно из них едва заметно дрогнуло, и от этого версия с костюмом тут же стала выглядеть совсем жалко. — Как-то не похоже. — А ты внимательный. Фурихата не успел решить, комплимент это или нет, потому что парень уже смотрел на бассейн с рыбками. — Ты уже проиграл нескольким золотым рыбкам, но всё ещё пытаешься сохранить достоинство. Фурихата открыл рот, закрыл и почувствовал, что краснеет сильнее. — Я не проиграл, — сказал он слишком быстро. — Просто сачок плохой. — Конечно. — Правда плохой. — Вижу. По его голосу было невозможно понять, искренен ли он хоть на каплю. Хуже всего, что парень даже не смеялся открыто — только смотрел так, будто уже знал, чем всё закончится, и терпеливо ждал, когда Фурихата это тоже поймёт. Фурихата отвернулся к воде, потому что смотреть на него слишком долго оказалось почему-то трудно. Там было что-то неуловимое: мягкость, смешок, внимание. Не грубое и не тяжёлое, но слишком точное. Фурихата решил сделать вид, что всё под контролем, и снова перевёл взгляд на бассейн с рыбками. — Сам-то умеешь? — спросил он, кивнув на воду. — Ловить рыбок? — уточнил парень, как будто вопрос мог относиться к чему-то ещё. — Да. А то слишком уверенно говоришь. На лице парня чуть дрогнул уголок губ. Он выглядел не задетым, а скорее довольным тем, что Фурихата всё-таки нашёл, чем ответить. — Наверное. Фурихата не удержался и посмотрел на него снова. — «Наверное»? Парень протянул руку к стойке, взял новый сачок и посмотрел на воду. Продавец почему-то даже не повернулся к ним, будто не заметил ни ушей, ни хвоста, ни того, что один из сачков исчез без оплаты. Фурихата хотел сказать об этом, но парень уже опустил сачок в воду. Его движение было совсем простым. Ни резкости, ни суеты. Он не пытался догнать рыбку и не ждал слишком долго. Только чуть изменил угол, позволяя одной рыбке самой подплыть ближе, и поднял сачок ровно в тот момент, когда она оказалась над бумагой. Рыбка заблестела в сетке, выгнулась и плеснула хвостом. Фурихата уставился на неё. — Это нечестно. — Почему? — Потому что… — Он посмотрел на парня. — У тебя явно был какой-то способ. — Я не смотрел на неё так, будто умолял сдаться. Только и всего. — Ничего я не умолял… — Разве нет? Парень поднял глаза. В красных зрачках отразились фонари, вода и сам Фурихата — маленький, растерянный и слишком очевидный. От этого захотелось отвернуться, но он почему-то не успел. — У тебя же на лице всё написано, Фурихата. По спине прошёл тонкий, как ветер между деревьями, холодок. — Откуда ты знаешь моё имя? Парень выпустил рыбку обратно в воду. Она метнулась вниз, оставив после себя быстро расходящиеся круги. — Ты же тоже знаешь моё. — Не знаю, — сказал Фурихата слишком быстро. Ответ прозвучал уверенно только первые полсекунды. А потом эта уверенность дала трещину. — Неужели? — мягко спросил парень. Он хотел повторить: нет, конечно нет, откуда бы ему знать. Они ведь встретились только что, у лотка с золотыми рыбками, среди шума, фонарей и воды. Всё это было странно с самого начала, но хотя бы в этом-то он уж должен быть уверен. Только имя уже было где-то рядом. Не на языке даже — глубже. Как воспоминание, которое всплывает раньше, чем успеваешь понять, что именно вспомнил. Красные волосы. Спокойный взгляд. Лисьи уши, дрогнувшие от ветра. Мягкая улыбка, будто он сам ждал этого момента. И оно чётко и ясно всплыло в голове. Так иногда вспоминают дорогу домой: не объясняя себе каждый поворот, просто зная, куда идти. Фурихата поднял на него взгляд. — Акаши. От собственного голоса стало не по себе. Улыбка стала чуть теплее. — Вот видишь. — Как-то всё это… не знаю. — «Всё» — понятие растяжимое. — Я про тебя, — сказал Фурихата тише и сразу отвёл взгляд к воде. Акаши тихо рассмеялся. — Я польщён. — Это не комплимент. — А прозвучало почти так же. Фурихата не понимал, почему до сих пор не ушёл, как любой другой человек. Сейчас бы кого-нибудь позвать или хотя бы спросить ещё раз «Кто ты вообще такой?». Но толпа вокруг как будто отодвинулась куда-то вдаль. Фонари покачивались на ветру, вода блестела, золотые рыбки плавали кругами, а Акаши стоял рядом так спокойно, будто именно здесь Фурихата и должен был его встретить. — Ты всегда вот так разговариваешь? — Как? — Ну… — Фурихата запнулся. Он сам не сразу понял, что именно хочет сказать. — Так, будто отвечаешь, но всё равно ничего не объясняешь. Ходишь вокруг да около. Акаши посмотрел на него так спокойно, будто эта претензия его ничуть не удивила. — Возможно, ты просто задаёшь не те вопросы. — Вот! — тут же выпалил Фурихата, сам не ожидая от себя такой реакции. — Опять ты ответил так, что вроде и ответил, а вроде и нет. Акаши тихо рассмеялся. Смех оказался негромким, почти ласковым, и от него у Фурихаты почему-то сжалось что-то под рёбрами. — Тогда спрашивай точнее. Фурихата шумно вздохнул. Вопросов было много. Почему Акаши знает его имя. Почему продавец не реагирует на хвост. Почему лица в толпе кажутся смазанными, если смотреть на них боковым зрением. Почему он сам не может вспомнить, как оказался у этого лотка. Почему, когда Акаши улыбается, внутри всё замирает — не от страха, а как перед шагом в неизвестность. Туда, куда очень хочется, но нельзя объяснить почему. — Ты же не просто так подошёл, да? — спросил Фурихата. Голос прозвучал тише, чем он хотел. — Так зачем? Акаши посмотрел на него внимательно и на мгновение в его лице исчезла насмешливость. Фурихате стало ещё труднее нормально дышать. — Посмотреть, поймаешь ли ты рыбку. Фурихата несколько секунд молчал. — Но это ведь не всё? — Нет. Но для начала достаточно. — Акаши… Имя вырвалось само — не укором даже, а растерянной попыткой удержать разговор на месте. — Вот видишь. Уже лучше. — Что лучше? — Ты уже почти не сомневаешься, что я здесь. Рядом с тобой. Фурихата хотел ответить, что вообще-то сомневался и ещё как. Но слова застряли, потому что Акаши чуть наклонился ближе. Совсем немного. Между ними всё ещё оставалось достаточно места, но Фурихата уже чувствовал еле уловимый запах, сладкий и тонкий, как сироп от сладостей. — А ты можешь… — начал он и сам не сразу понял, что именно спрашивает. Голос прозвучал тише, чем хотелось. — Можешь перестать быть здесь? Акаши посмотрел на его губы — быстро, почти неуловимо, так что Фурихата сначала решил, что ему показалось. Потом поднял взгляд обратно к его глазам. — Могу, — сказал он. — Но пока не хочу. Фурихата резко отвернулся к воде. Сачок в его руке наконец порвался: бумага провисла и раскрылась неровной белой дырой. — Ну вот, — сказал он. — Теперь точно не поймаю. — Жаль. Он покосился на Акаши. В голосе у того не было настоящего сожаления — скорее спокойное удовольствие, будто всё это было частью чего-то забавного. — Почему жаль? — Хотел посмотреть, что ты будешь делать, если получится. — Ну… Порадовался бы, наверное. — И тут же попытался бы это скрыть. Это попало слишком точно. На этот раз возразить было нечем. Акаши смотрел на него без насмешки. Или почти без неё. Взгляд всё равно был хитрым и слишком внимательным. Он будто перебирал реакции Фурихаты кончиками пальцев, не касаясь, и каждая казалась ему интересной. — Ты ведь ничего обо мне не знаешь, — пробормотал Фурихата. — Знаю то, что ты не ушёл. Фонари над лотком качнулись от ветра. На воде дрогнули золотые отражения. Где-то позади толпа громко отреагировала на выигранный приз, но этот звук дошёл до Фурихаты приглушённым, будто сквозь ткань. — Может… — сказал он и запнулся. — Может, я просто не знаю, куда идти. — Тогда я покажу. — Что? Акаши положил сачок на край лотка. Его хвост лениво качнулся за спиной, и Фурихата поймал себя на том, что опять смотрит. Захотелось протянуть руку и потрогать — и он тут же ужаснулся собственной мысли. Акаши заметил. Конечно заметил. — Место, где фонари не мешают смотреть. Фурихата осторожно перевёл взгляд с хвоста на его лицо. — Смотреть на что? — На то, что ты всё время пытаешься понять. — Это… на тебя, что ли? Взгляд Акаши стал довольным, и Фурихате сразу же захотелось взять свои слова назад. — Возможно. Фурихата слишком поздно понял, что попал в ловушку. Лицо вспыхнуло так резко, что он почти физически почувствовал жар на щеках. Акаши протянул руку и развернул ладонь вверх. На запястье блеснул тонкий красный шнурок с маленькой золотой подвеской. Фурихата смотрел то на руку, то на лицо напротив. — Я не знаю, можно ли тебе доверять, — сказал Фурихата и отвёл взгляд в сторону. — Разумно. Это сбило с толку сильнее, чем если бы Акаши начал спорить. — Даже не попробуешь сказать, что можно? — Если я начну убеждать, ты ведь насторожишься ещё больше. Это было неприятно логично. Фурихата осторожно вложил пальцы в протянутую ладонь. Акаши не сжал их сразу. Сначала чуть провёл большим пальцем по костяшкам — лёгкое касание, почти вопрос. Фурихата вздрогнул, но руку не отдёрнул. Только опустил взгляд, потому что смотреть Акаши в лицо в этот момент было невозможно. — Так легко краснеешь, — сказал Акаши. Фурихата почти беззвучно фыркнул и посмотрел куда-то вбок. Они отошли от лотка. Сначала вдоль ряда лавок, где свет был густым и оранжевым, а воздух пах сладкой выпечкой и горячим маслом. Потом мимо прилавка с масками, где белые лисьи морды смотрели с полок одинаковыми узкими глазами. Фурихата невольно задержался взглядом на одной из них. Дальше людей становилось всё меньше. Фонари висели реже, между ними появлялись тёмные промежутки. Музыка с главной улицы всё ещё слышалась, но уже не заполняла собой всё. Под ногами вместо утоптанной земли появилась каменная дорожка, влажная от вечерней прохлады. Акаши всё ещё держал его за руку. Порой хватка ослабевала настолько, что Фурихата мог бы легко высвободиться. Иногда пальцы чуть плотнее скользили вокруг запястья, направляя его в сторону поворота или ступеньки. Это повторялось снова и снова, пока Фурихата сам не начал идти в том же ритме. — Ведёшь меня в лес? — сказал Фурихата, когда впереди стали видны тёмные стебли бамбука. — Да. Слишком спокойный ответ. Фурихата на секунду даже сбился с шага. — Обычно объясняют зачем. Акаши посмотрел на него через плечо. — Обычно? — Ну… да. — И часто ты уходишь с незнакомцами в лес? Фурихата споткнулся на ровном месте и тут же выпрямился, будто этого не было. — Нет! Конечно, нет. — Тогда откуда знаешь, как обычно? Он резко посмотрел на Акаши, но тот улыбался так мягко, что злиться не получалось. Хуже того — Фурихата почти услышал смешок в его голосе, хотя Акаши даже не рассмеялся. — Вот опять ты за своё. — А ведь ты всё ещё идёшь. На это возразить было нечем. Фурихата действительно шёл. Не потому, что не мог остановиться. Просто каждая следующая секунда казалась продолжением вопроса, на который всё ещё не хотелось отвечать отказом. Тропа вошла в бамбуковую рощу. Сразу стало тише. Фестиваль остался позади тёплым далёким шумом, а здесь слышались только ветер, шелест узких листьев и редкий звон колокольчиков. Лунный свет падал между стеблями длинными полосами. Бамбук казался почти синим, земля — серебристой, а красная юката Акаши в этом свете стала ещё темнее и глубже. Фурихата вдруг понял, что дышит слишком осторожно. Хотелось смотреть сразу на всё: на луну между листьями, на тонкие тени у ног, на Акаши рядом — слишком яркого для этой тишины и почему-то совсем в неё вписанного. — Красиво, — сказал он наконец. Хотя слово не передавало и сотой доли того, что он видел. Акаши отпустил его руку. — Здесь нет чужих взглядов. Они мешают тебе — сказал Акаши. Фурихата обернулся к нему. — Откуда ты знаешь, что мне мешает? — А разве не знаю? — ответил Акаши вопросом на вопрос. Фурихата не смог ответить сразу. Ветер прошёл между ними, пошевелил край его юкаты, холодком коснулся кожи у шеи. Фурихата поднял руку, чтобы поправить ворот, и в этот момент Акаши оказался ближе. Уши у него чуть дрогнули — от ветра или от какой-то своей мысли. Хвост медленно прошёл по земле за спиной, поднимая пару сухих листьев. — На фестивале ты всё время оборачивался, — сказал Акаши. — Будто проверял, видит ли кто-нибудь, как ты ошибаешься. — Не смейся. — Я и не смеюсь. — Видно же, что тебе смешно. Акаши на мгновение прикрыл веки, словно действительно задумался над замечанием. — Тогда я буду смотреть по-другому. Он открыл глаза. Фурихата тут же понял, что стало хуже. Взгляд Акаши был мягче прежнего. Тише. В нём всё ещё оставалась хитрость, но теперь она не пряталась за шуткой. Она стала ближе к чему-то тёплому и внимательному, от чего у Фурихаты пересохло во рту. — Не так, — сказал он, сам не понимая, что имеет в виду. — Как? — Ну… не знаю. — Значит, мне продолжать? Фурихата понял, что загнан не в угол, а во что-то гораздо более неловкое: в необходимость признать, что ему нравится. — Ты специально, да? — Что именно? — Заставляешь меня… — Фурихата запнулся и раздражённо посмотрел в сторону. — Ну… Понимать всякое. Акаши помолчал, будто давая ему возможность услышать собственные слова. — Не заставляю. — А что тогда? — Жду, пока сам всё поймёшь. Фурихата хотел сказать, что это ничуть не лучше, но Акаши чуть наклонился к нему сбоку, и голос прозвучал почти у уха: — Например, сейчас. По коже пробежала дрожь. Фурихата резко вдохнул и тут же пожалел, потому что Акаши был слишком близко, и вместе с воздухом пришёл тот же запах: дым, сладость и что-то ещё, неуловимое, ночное. — Акаши… — Да? — Ты… — Он запнулся. — Опять ты так говоришь. Слова вырвались сами собой. Стало так тихо, что Фурихата услышал собственный пульс. Акаши не ответил сразу. Он обошёл его медленно, остановился впереди и посмотрел так, будто этот вопрос доставил ему настоящее удовольствие. — Как же? — Так, что я не знаю, что ответить. Фурихата отвёл взгляд и почувствовал, как жар поднимается от шеи к лицу. — И вообще, мы ведь только встретились. — Уверен? Фурихата открыл рот и не нашёл ответа. Он не был уверен ни в чём. Ни в том, что они только встретились. Ни в том, что стоит в настоящем лесу. Ни в том, что фестиваль за спиной всё ещё существует. И даже в том, что это всё вообще происходит на самом деле. Зато был уверен в звуке голоса Акаши. В том, что красный хвост медленно скользнул по траве рядом с его ногой, не касаясь, но заставляя всё тело помнить, насколько близко они стоят. — Это же сон? — спросил Фурихата. — Я хочу понять, что происходит. Акаши поднял руку и осторожно коснулся пальцами его подбородка. Чуть приподнял его лицо, заставляя посмотреть прямо на себя. Большой палец скользнул вдоль линии челюсти и остановился там на мгновение. Сразу стало слишком близко. До этого ещё можно было прятаться в странных ответах Акаши, в собственных неловких возражениях, в шелесте бамбука и далёком звоне колокольчика. Теперь были только пальцы под подбородком, тёплая ладонь у запястья и лицо Акаши совсем рядом — так близко, что Фурихата заметил тень от ресниц на его щеке. Фурихата сглотнул. — Нечестно. — Почему? — Опять ты всё понимаешь раньше меня. Акаши улыбнулся почти нежно. — Не всё. — И чего не понимаешь? — Отступишь ли ты. Даже когда хвост Акаши медленно поднялся и лёг мягкой дугой рядом, обнимая его за спину, в этом не было жесткой преграды. Скорее теплое, странное и невозможное ощущение, что мир сузился до них двоих, но выход всё ещё был. Фурихата не отступил. Вместо этого он дотронулся до рукава красной юкаты — не сильно, а только чтобы попытаться удержаться за что-то настоящее. Ткань под его пальцами была плотной и гладкой, прохладной снаружи; но там, где она лежала ближе к телу, проступало живое тепло. Простое доказательство: Акаши стоял рядом. Настоящий. Каждый миг почему-то ощущался отдельно: тёплое дыхание у губ, лёгкое давление пальцев под подбородком, едва заметный наклон головы — так, чтобы не столкнуться носами. Акаши коснулся его губ осторожно. Это было почти как вопрос. Сначала коротко, мягко, будто проверяя, не отстранится ли Фурихата. Потом чуть ниже, к уголку рта, и от этого у Фурихаты внутри всё сорвалось вниз, как если бы он пропустил ступеньку в темноте. Всё тело на секунду забыло, что делать: дышать, двигаться, думать. Губы были тёплыми, мягкими и слишком настоящими для сна. Фурихата слышал собственное дыхание, короткое и неровное; чувствовал, как напряглась челюсть, как пальцы сами сильнее сжали ткань юкаты. Он сам не понял, когда потянулся следом. Не успел подумать, не успел испугаться собственной смелости — просто подался вперёд и задел губами уголок рта Акаши. Получилось неловко и слишком поспешно, и Фурихата чуть отпрянул. Акаши тихо выдохнул — совсем рядом, почти в губы. Это было похоже на смешок, но слишком мягкий, чтобы на него обидеться. — Вот как, — сказал он. Фурихата тут же отвёл взгляд. — Опять смеёшься... Большой палец едва заметно скользнул по краю подбородка, и от этого Фурихате стало ещё труднее смотреть на него прямо. — Нет, — сказал Акаши слишком тихо. — Я радуюсь. Это оказалось хуже любой насмешки. От слова «радуюсь» у Фурихаты перехватило дыхание, потому что оно прозвучало слишком открыто. Акаши не дразнил его в этот миг — или почти не дразнил. — Я ведь сейчас украл твой первый поцелуй? Голос был нежно-дразнящим. Без победы, без самодовольства. Только эта невозможная мягкость, от которой Фурихате захотелось одновременно спрятаться и остаться ближе. Он резко закрыл глаза. — Спрашиваешь после того, как уже?.. — Да. Фурихата услышал улыбку в его голосе и сжал пальцы на ткани его юкате чуть сильнее. Только после этого понял, что всё ещё держится. — Может, и украл, — сказал он почти шёпотом. Фурихата упрямо смотрел куда-то в сторону, на тёмный бамбук, на узкую полоску луны между листьями, куда угодно, только не на него. — Но… — Он сказал он ещё тише и запнулся, потому что дальше было совсем стыдно. — Я не против. Тишина вдруг стала такой плотной, и Фурихата испугался собственной смелости. — «Не против»? — мягко переспросил Акаши. Фурихата наконец посмотрел на него. Улыбка Акаши изменилась. Стала тише, теплее, почти настоящей настолько, что было трудно на неё смотреть. — Понравилось, — выговорил он тише. — Поэтому… я не против. Последние слова почти пропали в ветре. Но Акаши услышал. Он всегда слышал слишком хорошо. Его пальцы снова коснулись подбородка Фурихаты, но теперь жест был ещё мягче. Почти благодарность. Почти обещание. — Тогда я не буду сожалеть, — сказал он. Фурихата хотел сказать, что вообще-то это всё ещё ужасно самоуверенно. Хотел сказать, что у кицуне, наверное, совсем нет совести. Хотел спросить, почему именно он, почему здесь, почему Акаши смотрит на него так, будто ответ давно очевиден. Но Акаши снова наклонился, и все вопросы стали лишними. Второй поцелуй был глубже и увереннее. Не осторожным касанием, не вопросом у самой границы. Акаши поцеловал его медленнее — так, будто теперь уже знал, что Фурихата останется, и всё равно не торопился. Его ладонь скользнула от подбородка к щеке, пальцы легли у виска, чуть задели волосы. Фурихата вздрогнул, и это движение почему-то откликнулось у Акаши тихим выдохом прямо у его губ. От этого Фурихата перестал стоять неподвижно. Сначала он просто сильнее сжал ткань юкаты Акаши. Потом вторая рука сама поднялась и легла ему на плечо. Под ладонью было живое тепло, тонкая ткань, движение дыхания. Акаши оказался не только сказкой и красным светом. Он был рядом. Настоящий настолько, что у Фурихаты закружилась голова. Он осторожно ответил на поцелуй. Сначала всё равно вышло неловко: он не сразу понял, как отвечать, куда наклонить голову, как дышать, когда губы Акаши снова и снова возвращались к его губам — мягко, настойчиво, без спешки. Но Акаши будто чувствовал каждое его замешательство. Чуть менял угол, отпускал на короткий вдох, снова касался — и Фурихата постепенно перестал пытаться думать правильно. Акаши целовал так, будто никуда не спешил. Будто весь фестиваль мог ждать. Будто ночь принадлежала ему, а теперь — им обоим. Фурихата едва дышал. Казалось, что стоило оторваться — и, возможно, всё исчезло бы: бамбук, лунный свет, красный хвост, рука на его щеке. Когда поцелуй всё-таки закончился, Фурихате понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он находится и как стоять на ногах. Ветер холодил разгорячённые щёки, а где-то далеко снова слышалась музыка. Акаши не убрал руку с его лица. Фурихата тихо выдохнул, почти смеясь от всего происходящего. — С тобой невозможно. — Но тебе же понравилось. — Ну, это не оправдание. — Нет, — спокойно согласился Акаши. — Но ты говоришь это, всё ещё держась за меня. Фурихата хотел отвернуться, но пальцы Акаши у щеки удержали его взгляд — легко, без силы. И Фурихата, к собственному ужасу, остался смотреть. — Я завтра проснусь и пойму, что мне всё это приснилось, — сказал он. Акаши провёл большим пальцем по его скуле. Улыбка стала совсем тихой. — А если найдёшь доказательство, что не приснилось? Сердце снова сбилось. Акаши коснулся пальцами красного шнурка на своём запястье. Золотая подвеска на нём чуть блеснула в лунном свете — маленькая, круглая, похожая то ли на чешуйку, то ли на монету. Он коснулся губами лба Фурихаты — так легко, что это могло быть ветром, если бы не тепло. — Если утром решишь, что всё было сном, — сказал он. — Тогда запомни хотя бы это. Фурихата поднял глаза. Лунный свет дрогнул. Бамбук перед ним на мгновение стал слишком ярким, почти белым. Звон колокольчиков растянулся в длинную прозрачную ноту. Акаши всё ещё стоял рядом, но его контуры будто растворялись в воздухе, в красном и золотом отблеске, которого здесь не должно было быть. Фурихата шагнул к нему. — Подожди! Акаши улыбнулся. — Я же говорил, что могу исчезнуть. — Акаши! В этот раз ветер ответил раньше него.

***

За окном уже шумело утро: далёкая машина, чьи-то шаги, обычная городская суета. Простыня сбилась у ног. Подушка нагрелась под щекой. Фурихата проснулся и первые несколько секунд просто лежал и смотрел в потолок. Потом вспомнил. Фонари. Вода. Золотые рыбки. Красная юката. Лисьи уши. Хвост за спиной. Пальцы под подбородком. Поцелуй. Фурихата резко сел на кровати и тут же закрыл лицо ладонями. Это был сон. Конечно, сон. Дурацкий, слишком яркий, слишком подробный сон. Он, наверное, вчера видел где-то украшения к фестивалю или заснул после старой сказки про кицуне. Мозг просто смешал всё в одну картинку, вот и всё. Фурихата опустил руки и уставился на колени. Сердце всё ещё стучало слишком быстро. — Сон, — повторил он уже тише. Он потянулся за телефоном на тумбочке, чтобы посмотреть время, но что-то тихо скользнуло с его ладони на простыню. Маленькое. Лёгкое. Золотое. На белой ткани лежала тонкая чешуйка. Она была почти невесомой, чуть изогнутой, с красноватым отливом по краю. Фурихата медленно протянул руку и коснулся её пальцем. Чешуйка была настоящей. На запястье, там, где вчера — во сне, не во сне, в чём бы то ни было — пальцы Акаши впервые обвели его кожу, обнаружился тонкий красный след. Едва заметная полоска, будто вокруг запястья был завязан шнурок. — Невозможно, — прошептал он. Только на простыне, у самой складки одеяла, мерцала золотая чешуйка.