Красная Папка.

      Отель оказался ничем не примечательным. Бежевые стены, бежевые занавески, бежевая пустота номера, пахнущая химчисткой и одиночеством. Джейс бросил красную папку на стол, скинул обувь, расстегнул верхние пуговицы рубашки и сел на кровать, скрестив ноги. Как на тренировке по медитации, которую однажды заставил пройти Алек. Только медитировать он собирался не на просветление, а на собственную дырявую голову.       Сначала он попытался просто вспомнить. Закрыл глаза. Надавил на память, как на синяк. Ничего. Вакуум. Их ссоры — он должен был помнить ссоры! У них с Джонатаном все было громко, яростно, с битьем посуды и криками на весь Институт. Но сейчас вместо криков — тишина. Вместо осколков — гладкая, стерильная поверхность. Примирения? Тоже ничего. Тихие моменты? Нет.       Он схватил телефон. Открыл переписку с Джонатаном.       Экран услужливо показал историю. Джейс листал вверх, все выше и выше, но там была идиллия. «Я в магазине, что купить к ужину?» — «Возьми ту дурацкую пасту, которую ты любишь». — «Она не дурацкая». — «Дурацкая, но я тебя все равно люблю». Сердечко. Стикер с котом. Фотография холодильника, к которому Джонатан прилепил записку: «Уважаемому супругу — не жрать мои остатки лазаньи!!!»       Джейс дернул щекой. Лазанья была вкусной. Он тогда, конечно, сожрал.       А дальше — провал. Переписка обрывалась. Точнее, не обрывалась, а сводилась к трем сообщениям. Трем. За весь развод.       Первое: «Заседание суда во вторник, 10:00, не опоздай».       Второе: «Второе слушание перенесли на среду, подтверди получение повестки».       Третье: «Развод оформлен, документы заберешь в канцелярии».       И всё. Ни «почему», ни «давай поговорим», ни «прости», ни «пошел к черту». Три сухих, канцелярских сообщения, как от бухгалтера, а не от человека, с которым он делил постель, душ и сердце.       Джейс отбросил телефон на кровать и потер переносицу. Почему он не поменял номер? Почему не стер переписки? Разве не так делают все нормальные люди после развода? Выпивают бутылку виски, удаляют чаты, блокируют контакты, меняют симку и идут трахаться с кем-нибудь в отместку. А он оставил все как есть.       Более того. Контакт Джонатана до сих пор был подписан.       «Пиявка моя ненаглядная».       Джейс моргнул. Прочитал еще раз. Потом еще раз. По скриптум, мелким шрифтом, в скобочках: «уважаемый супруг». Вот же черт. Он держал этот контакт в телефонной книге пять лет. Пять гребаных лет! И ни разу, ни разу за все это время не подумал его переименовать. Удалить. Заблокировать. Что угодно.       Пять лет.       Он посчитал в уме, холодея. Пять лет прошло с их развода. Пять лет он жил, тренировался, женился на Клэри, улыбался, целовал ее в макушку — и все это время мозг молчал. А теперь, спустя пять лет, выдал такой финт, что его выбило из колеи, как удар под дых. Почему сейчас? Что за триггер? Может, что-то случилось, чего он не заметил? Может, Клэри сказала какую-то фразу, которая повернула ключ в замке?       Или это магия? В Хогвартсе он, конечно, не учился, но они, черт возьми, Сумеречные охотники. Магия, проклятия, демоны, заклятия, стирающие память — это их повседневность. Вдруг кто-то что-то с ним сделал? Вдруг это не его собственная дырявая голова, а внешнее вмешательство?       Или ему нужно лечиться.       Джейс скрипнул зубами. Нет. К врачу он не пойдет. Не настолько он еще отчаялся. Сама мысль сидеть на кушетке перед каким-нибудь примитивным психотерапевтом и говорить: «Понимаете, доктор, я забыл, почему развелся с бывшим мужем, и это мешает мне быть счастливым с нынешней женой» — вызывала тошноту. Нет. Никаких врачей.       Блин. Клэри.       Он лег на кровать, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, и уставился в потолок. Бежевый. Разумеется. Он обидел Клэри. Закатил ей весь этот театр с цветами, кольцом и завтраком, а потом выдернул из-под нее стул, как дешевый фокусник. Было некрасиво. Нужно извиниться.       — Нужно извиниться, — сказал он вслух.       И тут же второй голос, внутренний, циничный и злой, отозвался из глубины сознания:       «А чего она бесит меня своим тупизмом? Ясное дело, что я не просто так все это организовал. Ежу понятно. Она должна была догадаться, что мне что-то нужно. Но нет — надела кольцо и растаяла. Как будто я каждый день завтраки из ресторана заказываю. Думать надо, Клэри. Иногда — думать».       Джейс вздохнул. Третий голос, более спокойный, рассудительный, вступил в беседу:       «А может, твой брак с Клэри рушится. Прямо сейчас. По кирпичику. И ты просто решил игнорировать это и переключиться на что-то другое. Не обращаешь внимание на проблему — и она сама рассосется. Классический Джейс Вейланд».       Четвертый голос, противнее всех:       «Или ты подумал: если проживешь заново и выведешь итог своих отношений с Джонатаном, это поможет спасти брак с Клэри. Потому что ты не будешь допускать ту же ошибку. Потому что ты поймешь, где прокололся. Рационально. Логично. Только вот незадача — ты не помнишь, в чем была ошибка».       И пятый, самый тихий, самый ядовитый:       «А может, не ты виноват. Может, это Клэри. Может, ну его — мучиться? Развод, и дело с концом. Чем мучить кота за хвост».       — Заткнитесь! — рявкнул Джейс в пустоту номера, резко садясь на кровати.       Он усиленно потер лицо ладонями, с силой, будто пытался стереть с себя эту внутреннюю говорильню. Заколебали. Все. И первый голос, и второй, и третий, и все остальные. Психушка какая-то. Душ. Ему нужен холодный душ.       Он встал, стянул рубашку, оставшись в джинсах, и босиком прошлепал в ванную. Открыл кран с ледяной водой. Встал под струи, вздрагивая, но не уворачиваясь. Холод обжег кожу, выбил мысли из головы, оставив только звонкую, звенящую тишину. Хорошо.       Вышел он, толком не обтеревшись. Вода стекала по плечам и спине, холодные капли падали на пол. Окно было открыто — он знал, что потом пожалеет, но сейчас ему нужно было много воздуха. Много. Чтобы дышать полной грудью. Он забрался под одеяло, мокрый, дрожащий, и закрыл глаза.       И тогда мозг, уставший от его сопротивления, сделал свое черное дело. Подсунул картинку.       Самую первую. Самую яркую. Начало их отношений.       Он стоит в душе. Горячая вода заливает лицо, плечи, грудь. Пар клубится вокруг. А прямо перед ним, в промокшей насквозь одежде, стоит на коленях Джонатан. Белая рубашка прилипла к телу, обрисовывая плечи и грудь. Черные волосы — мокрые пряди, прилипшие ко лбу. Зрачки расширены, почти полностью съели радужку. Губы приоткрыты.       — Мой хороший мальчик, — шепчет Джонатан, и голос его низкий, вибрирующий, обволакивающий. — Нужно быть тихим, как мышка. Если хочешь, я уйду. Скажи, и я уйду.       Джейс не хочет, чтобы он уходил. Джейс не может сказать ни слова. Он только кивает, судорожно, часто, и зажимает себе рот рукой. Зубы впиваются в собственную ладонь. Джонатан улыбается — довольно, хищно, нежно — и наклоняется.       Сначала он давится. Слишком резко, слишком глубоко. Джейс чувствует его горло, его зубы, его язык. Но потом Джонатан находит свой темп — медленный, мучительный, сводящий с ума. Он смотрит снизу вверх, не отрываясь, и Джейс тонет в этом взгляде. Вода все льется. Пар все клубится. Время исчезает.       А в конце Джонатан проглатывает все. До капли. Поднимается с колен — мокрый, великолепный, абсолютно счастливый. Выключает воду. Берет Джейса на руки, как принцессу, хотя Джейс тяжелее и выше. Несет в свою комнату. Обтирает пушистым полотенцем — тщательно, бережно, каждую чертову клеточку кожи. Одевает в свою пижаму — она велика, рукава свисают, но пахнет Джонатаном. Приносит теплое молоко и печенье на подносе. Укрывает одеялом. А потом ложится сзади.       Джонатан — большая ложка. Джейс — маленькая ложка.       Сильные руки обнимают, притягивают к себе, обхватывают полностью, так, что не вырваться. И Джонатан тихонечко похлопывает его по плечу и напевает колыбельную. Ту самую, которую Джейс не слышал никогда в детстве, но почему-то знал, что она звучит именно так:       «Ой люли-люли,       Прилетели гули, прилетели гули       Да и сели на кровать.       Стали думать и гадать,       Чем ребенка потчевать.       Булочкою иль медком,       Или сладким молочком.       Колыбелечка качается,       Крохотулечка спит,       Колыбелька перестала,       Наше солнышко устало...»       Воспоминание было таким ярким, таким осязаемым, что Джейс чувствовал запах Джонатана — сандал и что-то металлическое, как кровь. Чувствовал его руки. Чувствовал вибрацию голоса, который убаюкивал его.       Но вместе с этим сладостным мигом, тоненько, как комар, зазвучал другой голос. Мораль. Совесть. Называйте как хотите.       «Так нельзя. Ты мысленно изменяешь Клэри. Ты лежишь в номере отеля и прокручиваешь в голове секс с бывшим мужем, пока твоя жена сидит дома в новом кольце и думает, что ты на задании».       И тут же третий голос — тот самый, злой и яростный, рявкнул в ответ:       «Проваливай. Мысленно — не считается. Тем более все это было до Клэри. С моим законным мужем. С моим чертовым законным мужем, которого я любил. Брысь».       И стало тихо. Голоса заткнулись. Впервые за день.       Джейс свернулся калачиком под одеялом, подтянув колени к груди. Холодный воздух из открытого окна скользил по лицу, но ему было тепло. Спокойно. Как тогда, в пижаме Джонатана, с молоком и печеньем.       Он крепко уснул.