Красная Папка.

      Джейс замолчал, глядя в свою кружку. Горячий шоколад давно остыл, но он все еще держал ее обеими руками. Флирт. Джонатан сказал «наш флирт». Сказал так, словно это было чем-то само собой разумеющимся, как погода за окном или озеро у пристани. И Джейс — он ведь правда не замечал.       То есть, может быть, где-то на самом краю сознания, в той его части, куда он запрещал себе заглядывать последние пять лет, он знал. Знал, что рядом с Джонатаном его голос меняется, становится то выше, то ниже, играет интонациями, которых нет ни с кем другим. Знал, что плечи сами расправляются иначе, что подбородок задирается ровно настолько, чтобы смотреть снизу вверх — вызывающе и беспомощно одновременно. Знал, что их словесные перепалки — это танец, поставленный так давно, что шаги въелись в мышечную память. Но он не называл это флиртом. Никогда не называл. Потому что назвать — значило признать.       А сейчас, сидя на кухне бревенчатого дома в глухомани, доедая куриный суп, приготовленный бывшим мужем, он вдруг понял: это и есть флирт. И был им всегда. И не прекращался никогда, даже пять лет назад, даже в день развода, даже в те три сухих сообщения с повестками из суда. Потому что даже «Пиявка моя ненаглядная» в телефонной книге — это флирт. И то, как он не переименовал контакт, — тоже флирт. И то, как он вдохнул запах серого пальто в лофте Магнуса, — флирт. И то, как он сейчас сидит здесь, пьет его шоколад, ест его хлеб, позволяет заправлять волосы за ухо, — флирт, флирт, флирт.       От этой мысли стало жарко. Не от стыда — стыд был бы слишком простым, слишком примитивным объяснением. Скорее от осознания собственной слепоты. Пять лет он считал, что заморозил себя, как сказал Алек. Пять лет он думал, что идеальный брак с Клэри — это то, что ему нужно. А на самом деле он просто дышал на четверть легких, чувствовал на четверть сердца, жил на четверть жизни. И даже эта четверть была расписана по календарю.       С Клэри у них был флирт по расписанию. Он вспомнил это с тошнотворной ясностью: годовщина — романтический ужин, День святого Валентина — цветы и открытка, ее день рождения — особенное свидание. И в каждый из этих дней он включал обаяние, как переключатель. Говорил комплименты, улыбался, держал за руку. Это было правильно. Это было идеально. Это было так же спонтанно, как налоговый вычет. А между этими датами — ровное, спокойное, притертое существование, в котором не было ни искры, ни вызова, ни той остроты, от которой сердце пускается в галоп. «Ты помнишь цвет глаз Клэри?» — спросил Джонатан, и Джейс не смог ответить. Но он мог бы с закрытыми глазами описать, как темнеют глаза самого Джонатана, когда тот злится, и как они теплеют, когда он улыбается. Мог бы нарисовать по памяти каждую черточку его лица. И это не было флиртом по календарю — это было естественно. Как дышать.       Их флирт с Джонатаном был не просто естественным. Он был неизбежным. Он был в каждом взгляде, в каждом слове, в каждом молчании. Даже когда они ругались — особенно когда они ругались. Даже когда Джонатан бесил его до зубного скрежета. Даже сейчас, когда Джонатан спокойно, по-кошачьи глядя на него поверх ободка кружки, произнес «конечно, чисто на автомате», а у Джейса внутри все перевернулось, потому что это было правдой, и неправдой одновременно. Потому что автомат предполагает отсутствие чувств, а чувств было столько, что они не помещались в грудную клетку. Потому что если бы это было автоматом, он не лежал бы вчера в отеле, свернувшись калачиком, и не вспоминал бы колыбельную пятилетней давности. Если бы это было автоматом, он не вел бы расследование, не допрашивал бы друзей и родственников, не составлял бы дурацкий список в красной папке, не бежал бы от Клэри, не ехал бы два часа на другой конец города, не засыпал бы в машине под тихую музыку, укутанный в чужой плед. Если бы это было автоматом, он бы просто удалил номер пять лет назад. И переименовал бы контакт. И выбросил бы серое пальто. И не стоял бы сейчас на пороге этого осознания, боясь шагнуть в него, как в ледяную воду черного озера за окном.       Джонатан прервал тишину. Мягко, будто почувствовал, что Джейс слишком глубоко ушел в себя и нужно вытащить его обратно.       — Ну, хочешь, я могу сказать Клэри, что мы переспали? — Он произнес это буднично, как будто предлагал сходить за хлебом. — Весь ее гнев падет на меня. А если будет скандал, то в доме везде аудио- и видеозапись. Если что, можно доказать, что ты был ей верен.       Джейс поднял глаза. Слова застряли где-то в горле. Потому что это было так типично для Джонатана — решать чужие проблемы, принимая удар на себя. Так благородно и так глупо одновременно, что хотелось то ли ударить его, то ли обнять. Джонатан смотрел на него спокойно, ожидая ответа, и в этом спокойствии не было ни капли позы. Он действительно был готов. Действительно предлагал. Действительно собирался стать громоотводом для чужого гнева, просто чтобы дать Джейсу передышку.       И Джейс понял, что ответ должен быть его собственным. Не переложенным на чужие плечи. Не спрятанным за чужую спину. Он покачал головой — медленно, устало, но твердо.       — Не надо, — сказал он. — Я сам. Я поговорю с ней. Сам.