Мой ангелочек

— "Не открыть". Эти два коротких, обрубленных слова повисли в стылом воздухе улицы, словно приговор, вынесенный не судьёй, а самим миром. Донован стояла передо мной — сломленная, растерявшая весь свой ледяной лоск, жалкая в своём внезапном осознании бессилия. Её плечи опустились, а в глазах плескался первобытный, неконтролируемый ужас. И в этот самый момент, глядя на неё, я не почувствовала ни капли сочувствия. Напротив, внутри меня начала зарождаться тёмная, обжигающая волна. Это был гнев. Чистый, концентрированный гнев, смешанный с горьким презрением. — "Женщина, десятилетиями исследовавшая бессмертных, препарировавшая их природу, изучавшая их силу под микроскопом, не додумалась до самого элементарного?" — эта мысль билась в моей голове, отдаваясь пульсацией в висках. Она стояла здесь, оплакивая свой закрытый портал, свой утерянный источник энергии, и даже не вспомнила о том, что рядом с ней находятся существа, для которых законы пространства работают иначе. Каин и Авель. Они могли просто телепортироваться. Они могли оказаться на земле, по ту сторону захлопнувшейся двери, и открыть этот чёртов портал с другой стороны, используя частицы бога. — "Я могу приказать сейчас Каину и Авелю", — пронеслось в моём сознании, и от этой мысли по венам разлился адреналин. — "Они не смогут противиться договору. Моё слово — закон для них. Моя воля — их действие". Я посмотрела на свои руки. На сбитые костяшки, на грязь под ногтями. Я вспомнила сводящую с ума боль, когда голоса мертвецов и грешников рвали мой разум на части. Я вспомнила ледяной, парализующий ужас от присутствия Шепфамалума, его шёпот, сводящий с ума, его тьму, в которую я добровольно шагала ради крох информации, ради того, чтобы эти люди — получили хоть какой-то шанс. — "Хотя зачем мне ей помогать?" — мысль, холодная и острая как бритва, разрезала мои сомнения. Я перевела взгляд на профессора. Она всегда смотрела на меня свысока. Для неё я была лишь инструментом, дефектной функцией, криптограф, которую терпят лишь из-за её уникальной, непонятной им связи с книгой и бессмертными. Бестолочь, путающаяся под ногами её великих планов. — "Пусть справляется сама, если я для неё бестолочь. Она же лучше знает, у неё же есть бесполезная армия без яда, её хвалёные солдаты, её научные степени и её непогрешимая логика. Посмотрим, как эта логика согреет Ротков, когда температура упадёт ниже нуля". По мне прошлось странное, пугающе приятное чувство. Это было упоение властью. В моих руках, в одном моём слове сейчас находилась жизнь тысяч людей на земле. Я держала ключи от их выживания. Я рисковала всем, я ломала свою психику, терпела адские головные боли от чужих грехов, впитывала их грязь... А они? Они ради меня — нет. Они не пытаются бороться по-настоящему, они лишь цепляются за меня, чтобы выторговать себе очередную отсрочку. Они потребители в мире, где потреблять больше нечего. Отвернувшись от сломленной Донован и напряжённого Дмитрия, я молча подошла к нашему брошенному месту отдыха. На земле, среди пыли и хаоса, всё ещё лежала небольшая плетёная корзинка. В ней покоились несколько румяных булочек, испечённых Грейс, и та странная ягода — редкая роскошь в этом умирающем мире. Я наклонилась и взяла её за ручку. Никто меня не окликнул. Никто не посмел остановить. Все были слишком поглощены осознанием надвигающегося конца людям на земле. Шагая по гулким, бесконечным коридорам церкви, я чувствовала, как отрезаю себя от них с каждым шагом. Мои шаги эхом отлетали от бетонных стен. Вокруг суетились солдаты, кто-то бежал с рациями, где-то вдалеке плакали спасённые из корзин люди. Они были спасены от падения, но их родственники приговорены к более долгой и мучительной смерти. Ротков. Маленький город на земле, который все эти годы жил лишь благодаря подачкам с Лазаря. Без энергии портала генераторы встанут. Без электричества остановятся насосы и обогреватели. Город замёрзнет. Холод проберётся в каждый дом, покрывая стены инеем, заставляя людей сжигать последнюю мебель, чтобы согреть детей. Голод придёт следом, высушивая тела, лишая рассудка, превращая соседей во врагов в битве за последнюю банку консервов, появятся людоеды. Смерть будет медленной, страшной, неотвратимой. Без Лазаря на Небесах они были обречены. Портал отделил их, словно отсёк гангренозную конечность. На Небесах, в обителях бессмертных, люди и сущности продолжат жить, купаясь в остатках света. А на земле... на земле воцарится Ад, лишённый даже демонического величия. Просто тихая, белая пустошь. И я могла это остановить. Но я выбрала молчание. Добравшись до своей комнаты, я толкнула дверь. Внутри было тихо. Я поставила корзинку рядом с кроватью, на прикроватную тумбочку. Сладковатый запах выпечки смешался с запахом пыли и книг. Балконная дверь была распахнута настежь. Тяжёлые шторы вяло колыхались от пронизывающего ледяного ветра, несущего с собой запах гари и гниющего мира. Я вышла на балкон, окинув взглядом руины, но никого не было. Ни патрулей, ни бессмертных в небе. Только безразличная серая пелена. Закрыв глаза, я позволила себе упасть на кровать, даже не сняв обувь. Усталость, ментальная и физическая, навалилась бетонной плитой, утаскивая меня в тяжёлый, лишённый сновидений морок. Я проснулась от ощущения чужого, пристального взгляда. Это не было физическое прикосновение. Это был зуд на подкорке сознания, заставивший меня резко распахнуть глаза. Комната тонула в густых, чернильных тенях глубокой ночи. Единственным источником света было тусклое, мертвенное свечение, пробивающееся сквозь открытый балкон. Прямо передо мной, на спинке стула, сидел ворон. Но это была не обычная птица. Его перья были ослепительно белыми, словно сотканными из лунного света и первого снега. Он не каркал, не чистил клюв, он сидел абсолютно неподвижно. И смотрел на меня. Двумя глазами. И третьим — рубиново-красным, расположенным прямо по центру его лба. Амикус. Сердце дрогнуло в груди, отбивая рваный ритм. Если здесь Амикус, значит... Встав с кровати, стараясь не делать резких движений, я огляделась, пытаясь найти его хозяина. Балкон всё ещё был открыт, створка тихо поскрипывала. Ветер трепал подол моей одежды, забираясь под ткань, обдавая кожу холодом. Но в углах комнаты никого не было. Я медленно повернулась к столу, ожидая увидеть высокую фигуру, сотканную из теней, но вместо этого мой взгляд наткнулся на движение на моей собственной кровати. В полумраке, на подушке, которую я только что покинула, открылись глаза. Пронзительно голубые, светящиеся внутренним, неземным светом, они смотрели на меня с пугающей ясностью. Эрагон лежал рядом со мной. Он опирался на локоть, его белоснежные волосы разметались по тёмной наволочке, а безупречный мундир был слегка помят. Он выглядел уставшим, но от него, как всегда, исходила аура подавляющей мощи и древнего спокойствия. — Даже не разбудил, — мой голос прозвучал хрипло в ночной тишине. Я не знала, злиться мне или радоваться. Его появление всегда было сродни удару молнии — непредсказуемо и опасно. — А зачем? — его голос был мягким, глубоким, вибрирующим где-то на границе восприятия. — Ты и так плохо спишь. Я слышал, как бьётся твоё сердце. Оно полно тревог и злости. Снова кошмары? Я не стала отвечать. Вместо этого я поддавшись внезапному, непреодолимому порыву, легла обратно. Я пододвинулась ближе и уткнулась лицом в жесткую ткань его мундира. От него пахло грозой и старыми фолиантами. В этом запахе была защита. Та защита, которую я так отчаянно искала, и которую мне не мог дать никто в этом проклятом месте. Некоторое время мы лежали в тишине. Амикус на стуле даже не шелохнулся, превратившись в безмолвного, жутковатого стража нашего уединения. И тут Эрагон задал вопрос. Голосом, лишённым эмоций, но от этого прозвучавшим ещё более страшно. — Вы убили бессмертных с Лунного острова? Вопрос повис в воздухе тяжёлой секирой. Я замерла, перестав дышать. Лунный остров. Место, куда Донован отправила Дмитрия и Яна. Бессмертные, которых там убили... Я молчала. Мой разум лихорадочно сопоставлял факты. То, что я слышала, то, что видела. — Лэйн... — в его голосе проскользнула угроза, смешанная с глубокой, застарелой болью. Он ждал ответа. Слова застряли в горле. Что я могла сказать? Я действительно не знала деталей. Я не была посвящена в планы Дмитрия до такой степени. Он тяжело вздохнул, и это движение отдалось в моей груди. Эрагон отвернулся от меня, устремив взгляд в стену. Он всё понял. Он расценил моё молчание как подтверждение самых страшных подозрений. Но я не собиралась так просто его отпускать. Не сейчас, когда весь остальной мир летел в бездну. Когда Ротков был обречён на вымирание, а Лазарь задыхалась от собственной беспомощности. Он был моим единственным якорем. Подавив страх, я придвинулась вплотную. Обхватив его талию обеими руками, я плотно прижалась к его широкой спине. Его тело было напряжено, как натянутая тетива лука, готового выпустить смертоносную стрелу. В этот момент его мягкие, огромные золотые крылья, обычно сложенные, слегка приоткрылись. Перья, излучающие слабое, тёплое сияние, приятно коснулись моего лица, щекоча кожу, даруя иллюзорное чувство безопасности. — Вы подставили нас, — произнёс Эрагон глухо, не оборачиваясь. — Зачем? — Ты был со мной всю ночь, — прошептала я, утыкаясь лбом между его лопаток. Мой голос дрожал, но в нём была искренность, которую нельзя было подделать. — Я не знаю, зачем они это сделали. Я не пыталась врать. Я действительно не знала, что отряд подставил Орден Сопротивления. Я была пешкой в их играх, слепым орудием, которое использовала Донован. Повисла долгая, мучительная пауза. Только ветер завывал за окном, напоминая о ледяной смерти, что ждала землю. Медленно, неохотно, Эрагон повернулся ко мне. Его голубые глаза изучали моё лицо в полумраке, пытаясь найти там ложь, уловку, предательство. Но он видел лишь усталость, одиночество и отчаяние. Моё решение обречь Ротков на смерть из-за гордыни висело на мне невидимым грузом, но сейчас, рядом с ним, оно казалось далёким и неважным. Его взгляд смягчился. На миг он перестал быть грозным лидером Ордена и стал просто мужчиной, запертым в капкане рушащегося мира. Я не стала ждать, пока он снова воздвигнет свои ментальные стены. Подняв голову, я потянулась к его губам, ища в этом прикосновении забвение, прощение и единственную правду, которая ещё имела смысл в этом мёртвом мире. Его губы были мягкими. Поцелуй начался медленно, как проба, как попытка нащупать границу между отчаянием уходящего дня и хрупкой иллюзией безопасности этой ночи. Я отстранилась первой, тяжело дыша. Мои руки легли на его грудь, ощущая сквозь плотную ткань мундира ровный, размеренный стук сердца. Оседлав его, я перенесла вес своего тела, заставляя его остаться на месте. Он не сопротивлялся. Лишь слегка приподнялся на локтях, его пронзительно голубые глаза, светящиеся в полумраке комнаты, внимательно изучали моё лицо. В них читался немой вопрос, но он не спешил его озвучивать, позволяя мне вести в этой странной, безмолвной игре. — Закрой глаза, — мой голос прозвучал тихо, но в нём была непререкаемая твёрдость, которой я сама от себя не ожидала. Он чуть вскинул бровь, словно оценивая мою дерзость, но спустя мгновение послушно прикрыл их. Густые тёмные ресницы бросили тени на высокие скулы. В этом жесте было столько доверия, сколько он не позволял, наверное, никому в этом расколотом мире. Я потянулась к тумбочке и взяла свою тонкую, полупрозрачную вуаль. Шёлк скользнул сквозь пальцы, как вода. Наклонившись, я обернула её вокруг его головы, закрывая глаза, и завязала узел на затылке. Ткань легла плотно, отрезая его от визуального восприятия реальности. Теперь он был в моей полной власти. Эта мысль отозвалась странным, пьянящим трепетом где-то внизу живота. После этого я медленно потянулась к корзинке, которую принесла с собой. Плетёные прутья тихо скрипнули. Я всё ещё помнила. Моя память, отравленная чужими грехами и голосами, всё же цепко хранила детали того, что касалось лично его. Я помнила его едва заметно дрожащие руки прошлой ночью. Помнила его ложь про банальную усталость, сказанную ровным, ничего не выражающим тоном. И я знала то, что он так тщательно скрывал за фасадом всемогущества. Он скрывал про голод. Бессмертные тоже могли истощаться. Достав мягкую, ещё хранившую остатки тепла булочку, я не спешила. Время словно замедлило свой бег. Я приподняла его подбородок свободной рукой. Его кожа была прохладной, идеальной. Затем я надавила большим пальцем на его губы. Он приоткрыл их, но вместо того, чтобы покорно принять то, что я ему предлагаю, внезапно обхватил мой палец губами. Мягко, но с ощутимым нажимом. Его зубы едва ощутимо царапнули кожу. Он делал это специально, играя, пытаясь меня смутить, перехватить контроль даже с завязанными глазами. Горячее дыхание обожгло мою кожу. По спине пробежала дрожь, но я не отступила. Я пошевелила пальцем, дразня его, а затем с силой надавила на нижнюю челюсть, заставляя открыть рот шире. Впихнув булочку, я резко повалила его обратно на подушки и плотно закрыла ладонью ему рот, не давая выплюнуть. Это было грубо. Это было на грани. Но только так можно было пробиться сквозь его гордость. Он замер под моей рукой, его тело напряглось. Я чувствовала, как двигаются его челюсти, подчиняясь моему безмолвному приказу. Стянув вуаль резким движением, он уставился на меня. Его глаза, обычно спокойные, сейчас пылали. Он смотрел на меня так, будто я влила в него яд, а не заставила съесть обычную выпечку. В этом взгляде была смесь возмущения, удивления и чего-то ещё, слишком глубокого и тёмного, чтобы я могла это прочесть. Вторую половинку булочки я отломила и, не отрывая взгляда от Эрагона, кусочками отдавала Амикусу. Белый ворон аккуратно, почти деликатно брал мякиш из моих рук своим острым клювом. — Что ты делаешь? — голос Эрагона был низким, с хрипотцой, таящей в себе предупреждение. — Почему ты врёшь мне про усталость? — вопросом на вопрос ответила я, не желая отступать. Мой голос не дрогнул. — Я бы не умер от этого. И ты это знаешь, — он попытался сесть, но я всё ещё сидела на нём, прижимая к кровати. Я промолчала, глядя ему прямо в глаза. Слова были не нужны. Он понял, что я не принимаю его отговорок. Его напускное раздражение внезапно испарилось. Одним плавным, неуловимым движением, демонстрирующим всю разницу между человеческой и бессмертной природой, он обхватил меня за талию, перевернул и оказался сверху. Моя спина впечаталась в матрас. Прежде чем я успела издать хоть звук, он утянул меня в поцелуй — жадный, собственнический, стирающий все мысли о гордости и контроле. Он сминал мои губы, заставляя забыть обо всём, кроме жара его тела и вкуса его дыхания. Когда он наконец отстранился, мы оба тяжело дышали. Его лицо было в миллиметрах от моего. — Спи, — приказал он, его голос обволакивал, как тёплый бархат. Он хотел завершить этот разговор, спрятать свою уязвимость обратно в тень. Но во мне уже проснулось упрямство, взращённое холодом этого мира. — Нет, пока всё из корзины не съешь — не усну, — я упёрлась руками в его грудь, отказываясь сдавать позиции. Эрагон тяжело вздохнул, в его глазах мелькнуло искреннее непонимание человеческих причуд. — Лэйн, от этих булок мне ни горячо ни холодно. — Ты не можешь ради меня их съесть? — я использовала запрещённый приём, зная, что сейчас он не сможет мне отказать. Он замер. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах, на глазах, полных упрямой решимости. — Откуда ты вообще узнала, что на нашем острове бессмертные не хватает еды? — его тон стал острее, подозрительнее. Я молчала. Я отвернула голову, глядя на колышущиеся шторы. Я не хотела говорить ему правду. Не хотела произносить вслух то, что узнала сегодня. Пристально смотря на меня и поняв, что ответа он не добьётся, Эрагон медленно потянулся рукой. Он взял из корзинки мякоть ягоды и положил её в рот, прожёвывая с таким видом, словно делал мне величайшее одолжение. Смотря на то, как он глотает еду, я почувствовала, как внутри меня ломается последняя стена, связывающая меня с человечностью, с моралью, которую мне навязывали. — Я сделала, как ты и сказал... — мой голос прозвучал тихо, но отчётливо. Слова падали в тишину комнаты, как тяжёлые капли воды. — Я почувствовала свободу. Эрагон перестал жевать. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, но в глазах вспыхнул острый, хищный интерес. — Что именно? Я сглотнула подступивший к горлу ком. Возврата больше не было. — Перестала прощать. Он не перебивал, позволяя мне самой дойти до края обрыва. — Донован сказала, что может легко избавиться от меня, — слова лились из меня, смешанные с горечью и новообретённой злостью. Я вспомнила её надменный взгляд, её пренебрежение, когда она стояла у сломанного портала. — Она смотрела на меня как на сломанную игрушку. Как на мусор. И я решила, что пусть сама возится с порталом. У неё есть её солдаты. Пусть выкручивается. Мне всё равно, что будет с людьми на земле. Я произнесла это вслух. Я выбрала бездействие. Я выбрала гордыню. Его глаза потемнели. Радужка стала почти синей, как грозовое небо перед ударом молнии. Но выражение лица не изменилось. Ни осуждения, ни ужаса. Только холодное, оценивающее спокойствие. — Тебе не нравится мой поступок? — с вызовом спросила я, ища в его глазах хоть каплю человеческой реакции. Ища подтверждение того, что я стала монстром. Его губы тронула едва заметная, жестокая полуулыбка. — Нет, — его голос был ровным, лишённым всякого сострадания. Он гладил меня по волосам. — Мне всё равно на тех, кто молится Шепфамалуму. Они сами выбрали своего бога, пусть он их и греет в ледяной пустоши. Эти люди не имеют значения для нас. Он замолчал на секунду, его взгляд сфокусировался на чём-то далёком, невидимом мне. — Я думаю о Донован, — произнёс он, и в этих словах прозвучал лязг обнажаемого меча. В его уме профессор уже была распята за свою самонадеянность. Его холодность пугала и притягивала одновременно. Я переступила черту, отделяющую меня от отряда, от людей, и оказалась на его территории — там, где правили вечность, сила и абсолютное безразличие к тем, кто слабее. Я приподнялась и положила ладонь на его щеку, заставляя посмотреть на меня. — А ты думай обо мне. Эрагон перехватил мою руку, поднёс её к губам и нежно поцеловал центр ладони. В этом жесте было больше клятвы, чем в тысячах слов. — Все мои мысли принадлежат тебе, — прошептал он, и в его голосе впервые за ночь прозвучала абсолютная, безоговорочная искренность. Он обнял меня, прижимая к себе так крепко, словно хотел спрятать от всего мироздания. — А теперь ложись спать. Я закрыла глаза, уткнувшись в его плечо. В на краю постели Амикус тихо щёлкнул клювом, доедая крошки. Где-то далеко внизу, за пределами Лазаря, на Земле, замерзал Ротков. А я спала в объятиях бессмертного, больше не чувствуя вины.