Наша с тобой «История»

4 октября. 

***

Прошёл уже месяц учёбы на втором курсе — и Серёжа наконец почувствовал, что понемногу осваивается. Совмещать работу с занятиями по-прежнему было непросто, но первые тяжёлые недели остались позади. Он не хотел увольняться: зарплата оказалась неплохой, и главное — он мог помогать маме. Утро понедельника, началась новая неделя. Только вот у Серёжи она начинается не с пробуждения, а с возвращения в общагу. Придя в место жительства после ночной смены, он даже не успел бы поспать, поэтому просто выпил очередную кружку крепкого кофе, в надежде, что это спасёт ситуацию.  Антон уже много раз ругал друга за то, что тот так издевается над своим здоровьем, но после того, как Серёжа вновь говорил, что всё хорошо, Шастун перестал сопротивляться, смирившись с положением. Сегодня Матвиенко чувствовал себя хуже обычного — будто весь мир звучал на повышенной громкости, а голова гудела, словно в ней бились набатные колокола. К этому прибавилась ноющая боль в животе: из‑за того, что за день он выпил слишком много кофе, желудок давал о себе знать. Состояние было откровенно паршивым, но пропустить пары он не мог — не имел права. Без десяти восемь парни уже сидели в аудитории. Ну, как сидели, Антон рылся в телефоне, а Серёжа упал головой на парту и закрыл глаза. Преподаватель по истории уже сидел у себя за столом и тщательно перебирал какие то бумаги, изредка поглядывая на парту парней. 

***

Дима пришёл на работу как обычно — уже в семь утра он сидел за своим столом, раскладывая по папкам конспекты и проверяя слайды для пары со вторым курсом. В воздухе витал едва уловимый запах свежей бумаги и кофе, а тишина опустевшего корпуса только подчёркивала его сосредоточенность. Покой преподавателя прервали двое студентов, вошедших в аудиторию, — Матвиенко и Шастун. Они редко появлялись так рано, и это само по себе удивило Позова. Но куда сильнее его встревожил вид Сергея: тот выглядел откровенно плохо — бледный, с тяжёлым взглядом, будто каждое движение давалось с трудом. В голове у Димы тут же закрутился беспокойный вопрос: «Зачем он вообще пришёл в таком состоянии?» Он хотел было что‑то спросить, но так и не решился. Лишь время от времени бросал короткий взгляд на их парту, пытаясь прогнать нарастающее волнение. «Это не твоё дело», — твердил он себе, но внутренний голос упрямо не желал умолкать. 

***

В аудиторию начали врываться студенты, занимая свои места и приготавливаясь к занятию. Пара началась.  Серёжа и не заметил, как провалился в тяжёлую полудрёму, а очнулся от спокойного мужского голоса совсем рядом — вздрогнул и резко отпрянул, будто его толкнули. Ещё секунду он не понимал, где находится, а потом осознал: он лежал, уткнувшись лицом в парту. — Сергей, вы с нами? — негромко произнёс преподаватель. В его голосе не было ни упрёка, ни раздражения — только тихое, почти бережное волнение. Он смотрел на студента, чуть склонив голову, будто пытался разглядеть, что творится у того внутри. Серёжа моргнул несколько раз, будто прогоняя остатки сна, и неловко потёр шею. — Да… да, я тут, извините..— пробормотал он, стараясь придать голосу хоть каплю бодрости, но вышло хрипло и неуверенно. Он попытался выпрямиться, но спина отозвалась неприятной ломотой, а в голове всё ещё гудело.  — Если самочувствие плохое — сходи в медпункт, мне мертвецов на паре не надо, — попытался отшутиться преподаватель, но в интонации сквозила искренняя забота. Он чуть нахмурился, будто взвешивая, не стоит ли настоять, и добавил уже без улыбки: — Хоть таблетку какую-нибудь выпей, а то совсем на ногах не стоишь. После этих слов преподаватель вернулся за кафедру и продолжил лекцию — голос его звучал ровно, будто и не было никакого отступления, но краем глаза он всё равно нет‑нет да и поглядывал в сторону Матвиенко. Серёжа тем временем изо всех сил пытался отогнать дурноту и сосредоточиться на словах Дмитрия Тимуровича. Он стискивал пальцами край парты, словно цепляясь за реальность, и старательно вслушивался в каждое слово. Но мысли путались, а голос преподавателя то становился далёким и размытым, то вдруг обретал резкость — и тогда отдельные фразы врезались в сознание, будто осколки. Получалось улавливать смысл лишь урывками, через раз, и от этого становилось ещё тягостнее: он чувствовал, что упускает что‑то важное. Когда пара закончилась и все студенты ринулись к выходу, Серёжу вдруг окликнул строгий мужской голос: — Сергей, задержитесь на минуту, пожалуйста,— гласил голос за спиной Матвиенко.  Обернувшись, он понял, источником был Дмитрий Тимурович.  — Антох, иди в аудиторию, я подойду, — быстро протараторил Сережа, оставаясь с преподавателем наедине.  Подойдя к мужчине, студент вопросительно выгнул бровь, будто задавая вопрос. Дмитрий Тимурович это понял.  Преподаватель подошёл к своему столу, неторопливо достал оттуда небольшой контейнер, щёлкнул крышкой и вынул одну таблетку. Рядом стояла бутылка воды — он взял её, плотно обхватив ладонью, и, не тратя лишних слов, направился к Серёже. Подойдя почти вплотную, он чуть наклонился и быстро, но бережно протянул ему лекарство: — Держи. Выпей. И не спорь — вижу же, что тебе нехорошо. Серёжа и сказать ничего не успел, как у него в руках оказалась таблетка и бутылка воды.  — А, да зачем… само пройдёт, — хотел было отмахнуться Серёжа, но, поймав твёрдый, почти не терпящий возражений взгляд преподавателя, тут же сник и передумал спорить. — Спасибо, я выпью, — тихо произнёс он, беря таблетку чуть дрожащими пальцами. — При мне выпей, пожалуйста, — строго, но без злости повторил Дмитрий Тимурович, слегка склонив голову и не сводя с парня внимательных глаз, будто хотел убедиться, что на этот раз Серёжа точно не станет геройствовать. Серёжа выполнил просьбу и проглотив злосчастное лекарство, ещё раз поблагодарил Дмитрия Тимуровича и удалился из аудитории. И, о чудо, — малюсенькая таблетка и правда сотворила почти волшебство. Буквально через десять минут после того, как Серёжа её проглотил, тяжесть в голове начала рассеиваться, а туман перед глазами — таять. К нему постепенно возвращалась ясность, и с каждым вдохом становилось всё легче, будто с плеч свалился невидимый груз. Это не могло не радовать. Ещё больше грела мысль, что преподаватель истории не стал его отчитывать за то, что он уснул прямо на лекции. Серёжа даже мысленно усмехнулся: да он сегодня точно в лотерею выиграл! Осторожно распрямив спину, он потёр лицо ладонями, словно стряхивая остатки дурноты, и наконец смог вслушаться в лекцию Павла Алексеевича.  Сегодня была не Серёжина смена в ночь, так что после пар он вместе с Антоном побрёл в общагу. Дорога показалась бесконечной: ноги будто налились свинцом, а каждый шаг давался с усилием. Едва переступив порог комнаты, Матвиенко рухнул на кровать — и в тот же миг провалился в сон, даже не успев стянуть кроссовки. Мир погас, как выключенная лампа, и усталость наконец-то отступила, растворившись в тяжёлой, но такой нужной тишине.

***

Дима, закурив сигарету, направился в сторону своего автомобиля на парковке. Рабочий день подошёл к концу и можно наконец то выдохнуть полной грудью. Он и не думал, что быть преподавателем так тяжко, но всё равно продолжал любить свою работу всем сердцем.  Докурив, парень затушил окурок, бросил его в урну у обочины и, подняв воротник куртки от сырого ветра, скользнул на переднее сиденье. Щёлкнул замок, мотор отозвался низким, уверенным рокотом — и Дима наконец выдохнул, будто только сейчас позволил себе сбросить груз дня. Он отработал в университете допоздна: провёл две пары, потом ещё час посидел на кафедре, отвечая на вопросы студентов. И, конечно, не смог уйти просто так — забрал с собой стопку тестов на проверку. Толстая папка лежала на пассажирском сиденье, слегка накренившись, будто и сама устала от бесконечных строчек и каракулей. На улице заметно похолодало: осень потихоньку брала своё, и дожди теперь стали привычной, почти неизбежной частью каждого нового дня. Без зонта приходилось совсем туго — капли стекали за воротник, пропитывали ткань, делали холод ощутимее. Световой день неумолимо сокращался, и уже в пять вечера небо темнело, затягиваясь плотной серой пеленой. Эта ранняя темнота отчего‑то особенно угнетала, будто забирала с собой последние остатки тепла и света. Дима вглядывался в размытый дворниками пейзаж за лобовым стеклом, чувствуя, как усталость смешивается с тихой грустью. Но где‑то на краю сознания мелькала и другая мысль: дома будет тихо, можно налить кружку горячего чая, устроиться поудобнее и потихоньку разобрать эти тесты — не спеша, вдумчиво, без оглядки на часы. И от этой мысли становилось чуть теплее, даже сквозь промозглую сырость вечера.