Наша с тобой «История»

19 октября

***

Солнце медленно поднималось после долгой, угрюмой ночи, и первые лучи, пробившись сквозь неплотно задёрнутые шторы, легли золотистыми полосами на пол и стены комнаты. Серёжа и Антон мирно спали, плотно укутавшись в одеяла — казалось, будто они пытались спрятаться от пронизывающего холода. За окном природа будто затаила дыхание: затяжные дожди вымочили всё вокруг, а воздух был таким ледяным и сырым, что, казалось, даже время замедлило свой ход. Погода и правда не щадила никого — она словно проверяла на прочность каждого, кто осмеливался выйти за порог. Спокойный сон Серёжи разорвал резкий звук будильника — он пронёсся по комнате оглушительным эхом, безжалостно выдергивая из тёплых объятий сновидений. Матвиенко, не открывая глаз, на ощупь нашарил телефон и торопливо отключил источник шума. Поднявшись с кровати, он лёгким движением бросил подушку в своего друга, чтобы тот просыпался, и ушёл в ванную комнату.  Завершив привычную утреннюю рутину, Серёжа вернулся в комнату и мельком глянул на настенные часы, висевшие прямо над кроватью. «7:13». Времени до выхода было с запасом — можно не торопиться. Не раздумывая, он отправился на кухню и принялся жарить яичницу. Вскоре на тарелке лежала простая, но аппетитная еда, а рядом дымилась кружка свежесваренного кофе. Серёжа сел за стол и с удовольствием принялся за завтрак. Как раз в этот момент из ванной вышел Антон. Он взял йогурт и устроился напротив. Серёжа мысленно покачал головой: ему казалось, что такой лёгкий завтрак никак не может насытить, но Антон только пожимал плечами и уверял, что ему вполне хватает — и он действительно чувствовал себя бодрым. Доев, Серёжа небрежно поставил посуду в мойку, пробормотал: «Потом помою» — и подошёл к шкафу. За окном по-прежнему хмурилось небо, а промозглый ветер стучал в стекло, будто хотел пробраться внутрь. Эта унылая погода словно вытягивала из Серёжи последние капли бодрости, тянула настроение вниз. Не тратя времени на раздумья, он выудил из шкафа чёрную футболку и тёмные джинсы, накинул поверх худи в тон всему образу, подхватил рюкзак, который ещё со вчерашнего дня валялся под столом, и на секунду замер — словно пытался собраться с силами перед выходом в этот серый, неприветливый день.

***

В последние дни Дима будто перестал быть похожим на самого себя. Раньше он неизменно приходил на лекции за час до начала — спокойно раскладывал материалы, мысленно проговаривал план занятия, ловил тот самый привычный ритм. Теперь же он всё чаще просыпался в спешке и добирался до аудитории почти впритык к началу пары.  Позов и сам не мог понять, что с ним происходит. То ли виновата эта нескончаемая хмурая погода, которая словно нарочно старалась испортить настроение каждому — тяжёлое серое небо, мелкий колючий дождь, ветер, пробирающий до костей. То ли дело в студентах: как бы Дима ни старался подать материал живо, найти цепляющие примеры, разжечь хоть искру интереса, в ответ он встречал лишь рассеянность и равнодушие.  А может, причина крылась в чём‑то совсем другом — в чём‑то, что пряталось где‑то глубоко внутри и не желало выходить на свет. И от этого непонимания становилось только тяжелее. Сегодняшний день ничем не отличался от всех остальных — такой же серый, предсказуемый, будто выстроенный по одному и тому же шаблону. Дима механически выполнял привычные действия, словно прокручивал заученную последовательность: «скопировать — вставить». Ни новых задач, ни неожиданных поворотов — всё то же самое, что и вчера, и позавчера, и неделю назад. Он уже настолько привык к этому монотонному ритму, что почти перестал его замечать. Или, по крайней мере, убедил себя, что не замечает. Но где‑то в глубине души всё же шевелилось едва уловимое чувство — будто что‑то тихо скрипит внутри, как несмазанная деталь в отлаженном механизме. Дима старательно не прислушивался к этому скрипу, прятал его за рутиной, делал вид, что всё в порядке. И день тянулся дальше — такой же, как все предыдущие. Сегодня вечером Дима вдруг остро почувствовал, что больше не может крутиться в этом замкнутом круге из одинаковых дней. Внутри всё будто стянуло тугой пружиной — хотелось хоть ненадолго вырваться из привычной рутины, стряхнуть с себя эту вязкую усталость. Немного поразмыслив, он решил съездить в кафе — то самое, уютное, с тёплым светом и тихим гулом разговоров, где пахло свежей выпечкой и крепким кофе. Дима надеялся, что приятная обстановка заведения хоть немного разгонит сгустившуюся вокруг него серость, вернёт ощущение жизни, пусть даже на пару часов. Он долго не мог собраться: то откладывал решение, убеждая себя, что лучше просто лечь спать, то снова возвращался к мысли о прогулке. В конце концов, накинув куртку и сунув в карман телефон, Дима вышел из квартиры. Вечер встретил его прохладным воздухом и редкими огнями фонарей — город будто тоже готовился ко сну, но где‑то впереди, за поворотом, всё ещё мерцал тот самый островок света. Сев в машину, Дима завёл мотор — тот отозвался привычным урчанием, и этот звук почему‑то чуть-чуть успокоил. Он направил автомобиль к ближайшему кафе, что работало круглосуточно: туда, где точно будет свет, люди и хоть какое‑то движение — то, чего так не хватало в его застывших буднях. Глаза быстро скользнули по приборной панели: «21:43». Да, поздно для прогулок, тем более в будни, когда завтра снова вставать по будильнику и тащить на себе привычный груз дел. Кто‑то счёл бы это бессмысленной выходкой, пустой тратой времени. Но именно этой маленькой, почти незаметной активности — выбраться из четырёх стен, нарушить привычный порядок — будто отчаянно не хватало в жизни парня. Город за окном тянулся длинными улицами, редкими фонарями и тёмными силуэтами домов.  Машины попадались всё реже, и от этой вечерней пустоты город казался одновременно чужим и странно родным. Дима ехал не спеша, будто сам себе давал ещё несколько минут на то, чтобы решить: повернуть назад или всё‑таки доехать до света и шума кафе. И в конце концов выбрал второе.

***

Серёжа, как обычно, шёл на работу. Смена начиналась в десять вечера, и он не торопясь брёл по пустым улицам Питера — в этот час город будто сбрасывал дневную суету и становился другим: тише, задумчивее, чуть отстранённее. Фонари отбрасывали на асфальт жёлтые круги света, и в их мерцании город казался почти сказочным. Всё шло спокойно, привычно, почти идеально — пока небо внезапно не прорвалось дождём. Крупные капли забарабанили по тротуару, разбиваясь в мелкую водяную пыль. В прогнозе на вечер дождя не было, и Серёжа, доверившись бездушным технологиям, спокойно оставил зонт дома. Теперь об этом оставалось только пожалеть. До кафе оставалось ещё минут двадцать пешком, а дождь тем временем стремительно набирал силу — из редкого моросящего он превратился в плотный, холодный поток. Не раздумывая, Серёжа сорвался на бег. Он мчался по мокрым улицам, чувствуя, как вода просачивается сквозь кроссовки, как липнет к коже промокшая одежда. Ветер подхватывал струи дождя и швырял их прямо в лицо, но он не сбавлял темп — будто пытался обогнать саму непогоду, доказать, что она не сможет выбить его из колеи. Добежав до кафе, Серёжа уже хотел было нырнуть внутрь, прочь от холодного ливня, который всё никак не желал утихать. Он потянулся к ручке двери, на секунду замер, стряхивая воду с волос, и уже предвкушал тепло, свет и гул голосов, который всегда казался ему здесь особенно уютным. Но вдруг из темноты возле мусорных баков донеслось что‑то тихое, дрожащее — маленькое, жалобное мяуканье. Звук был едва слышным, почти заглушённым шумом дождя, но он всё равно резанул по сердцу. Серёжа замер, вглядываясь в полумрак: там, сжавшись в крошечный мокрый комок, сидел котёнок. Он был совсем крошечный, шерсть слиплась от воды, а глаза — огромные, тёмные — смотрели куда‑то в пустоту, будто он уже перестал надеяться на чудо. Не раздумывая ни секунды, Серёжа шагнул прочь от спасительного тепла кафе, обратно под дождь. Ноги сами понесли его к мусорным бакам, хотя разум ещё пытался шептать: «Тебе на смену, ты и так опаздываешь, ты весь промокнешь…» Но эти доводы рассыпались, не успев сложиться в твёрдую мысль. Он опустился на корточки рядом с котёнком, стараясь не напугать его резкими движениями. 
— Эй, ну чего ты тут… — тихо, почти шёпотом проговорил Серёжа, будто боялся спугнуть это хрупкое существо. — Ты тут совсем один? Котёнок дёрнул ухом, посмотрел на него с недоверием, но не убежал. Вместо этого он снова тихо мяукнул — так беспомощно, что у Серёжи что‑то сжалось внутри. Дождь стекал по лицу, капал с куртки, но он этого уже почти не замечал. В этот момент весь мир будто сузился до этого мокрого, дрожащего комочка, который отчаянно нуждался хотя бы в крупице тепла. Прижав дрожащего котёнка к груди, Серёжа хотел уже подняться, но вдруг почувствовал странную перемену: капли, ещё секунду назад безжалостно стекавшие по спине и лицу, перестали падать. Он замер, не сразу поверив в это внезапное затишье. Дождь явно не закончился — вдалеке по-прежнему глухо рокотал гром, а струи воды с шумом разбивались о мокрый асфальт. Так почему же над ним вдруг стало сухо? Подняв голову, Серёжа увидел над собой чёрный зонт — большой, плотный, надёжно укрывавший его от ливня. Сердце на мгновение пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее. Он резко обернулся — и чуть не поскользнулся на мокром тротуаре от неожиданности. Перед ним стоял Дмитрий Тимурович, его преподаватель истории. Он держал зонт над Серёжей, сам при этом оставаясь под самой сильной струёй ливня. Лицо у него было спокойным, даже чуть усталым, но в глазах читалась твёрдая решимость — он просто делал то, что считал правильным, не задумываясь о себе. — Вставай,а то совсем промокнешь,— тихо, но твёрдо произнёс Дмитрий Тимурович, слегка наклонив зонт, чтобы укрыть Серёжу ещё надёжнее. Серёжа застыл, не зная, что сказать. В голове крутилось с десяток фраз, но ни одна не казалась достаточно правильной. Он только крепче прижал к себе котёнка, чувствуя, как быстро и испуганно стучит его крошечное сердце, и вдруг остро осознал, насколько нелепо и одновременно по-человечески тепло выглядит эта сцена: преподаватель, который мокнет под дождём ради незнакомого парня и бездомного котёнка. — Ой.. А вы тут как, это, ой, блять, ой...— начал было Серёжа, но голова его не слушалась, мысли шли вперёд слов, поэтому получались несвязные фразы, которые вылетали на автомате. Он сглотнул, пытаясь собраться. — Спасибо. Вы же сами сейчас насквозь промокнете. Дмитрий Тимурович лишь чуть заметно улыбнулся — так, будто в этом не было ничего особенного. — Ничего. Главное, чтобы вы с этим малышом не простудились. Давайте скорее в кафе, там хоть обсушитесь. И, не дожидаясь ответа, он чуть подвинулся, приглашая Серёжу встать рядом под спасительный купол зонта. Дождь продолжал хлестать вокруг, но прямо сейчас, в этом маленьком сухом пространстве, вдруг стало чуть светлее и теплее. Стоя рядом с преподавателем, Серёжа невольно уловил запах его одеколона — и этот аромат почему‑то сразу показался ему особенным. Не такой, как те резкие мужские парфюмы, что бьют в нос с первых секунд и потом раздражают весь день. Этот был другим: сдержанным, тёплым, будто собранным из самых спокойных нот. В нём угадывались цитрусовая свежесть, древесная глубина и мягкая мускусная основа — и поверх всего этого едва слышно витала лёгкая пряность, словно щепотка специй в тёплом чае. Аромат не навязывался, не пытался привлечь внимание, а просто тихо присутствовал рядом — как тихий, уверенный голос человека, которому не нужно кричать, чтобы его услышали. И от этого запаха, спокойного и надёжного, Серёже вдруг стало чуть легче: будто дождь за пределами маленького сухого пространства под зонтом уже не казался таким беспощадным, а ночь — такой бесконечной. Но Серёжу невольно грызла тревога: смена уже началась, а он всё топтался под зонтом рядом с преподавателем, который, похоже, и не думал никуда уходить. Время будто застыло в этой крошечной сухой зоне, а реальность настойчиво напоминала о себе: где‑то там, за пределами этого островка спокойствия, его уже ждали дела. Когда они наконец вошли в кафе, к Серёже тут же, словно на всех парах, метнулась светловолосая кучерявая девушка. Её движения были стремительными, но в них не было злости — только ощутимое облегчение пополам с лёгким упрёком. — Ну ты где ходишь‑то, а? — выпалила она, глядя на парня серьёзным, но тёплым взглядом, в котором читалось: «Я тут с ума сходила, а ты…» Серёжа не нашёл в себе сил на объяснения. Вместо слов он просто зажмурился, будто хотел на секунду спрятаться от всего сразу — от её вопросов, от чувства вины, от необходимости что‑то объяснять прямо сейчас, пока рядом стоял Дмитрий Тимурович. Этот короткий, почти детский жест должен был сказать всё: «Не спрашивай пока, тут всё сложно». Оторвавшись взглядом от преподавателя, с которым они и правда стояли неловко близко — будто оба не знали, как теперь разойтись, не нарушив эту хрупкую тишину, — Серёжа торопливо пробормотал: — Извините… Мне нужно котёнка пристроить, да и подруга вон ждёт… Вы тут… ну, отдыхайте, хорошо? — он неловко кивнул в сторону зала, всё ещё пряча котёнка в кармане чёрного худи, будто боялся, что тот выскользнет и снова окажется под дождём. — Я надеюсь, ты тут не работаешь? Тем более по ночам? — строго спросил преподаватель, вглядываясь Серёже прямо в глаза. А тот стремительно отводил взгляд, будто надеялся, что так сможет спрятать всё, о чём не хотел говорить. — Что? Нет, конечно… — быстро пробормотал Серёжа, по-прежнему не поднимая глаз. Он нервно поправил худи, чуть крепче прижав карман, где тихо шевелился котёнок. Ему отчаянно не хотелось, чтобы Дмитрий Тимурович узнал про ночную подработку — не потому, что в ней было что‑то постыдное, а потому, что тогда пришлось бы объяснять, зачем ему это нужно, почему учёбы и обычной жизни будто не хватает, почему приходится выкраивать часы между парами и сном. А этих слов у Серёжи не было.

***

Не удовлетворившись ответом, Позов всё же решился задать ещё один вопрос. Он и сам понимал, что лезет не в своё дело, но слова будто шли впереди мыслей, опережая всякое благоразумие. — Тогда что ты тут забыл в десять часов вечера? — спросил Дима строже, чем хотел. Тут же, словно спохватившись, он чуть заметно улыбнулся — лёгкой, почти неуловимой улыбкой, которая должна была показать: «Я не с упрёком, я просто переживаю». — К подруге зашёл, — выпалил Серёжа, и в этой поспешности сквозила откровенная неловкость. Он старался говорить уверенно, даже чуть дерзко, будто нарочно добавлял в голос эту напускную браваду, чтобы скрыть правду. Голос едва заметно дрожал — то ли от холода, пробирающего до костей, то ли от тяжести собственной лжи. Дима заметил всё это: и дрожь в голосе, и то, как Серёжа прячет руки в карманах, и как избегает прямого взгляда. И от этого ему стало не по себе — не из‑за того, что студент что‑то скрывал, а из‑за того, как отчаянно он это делал. Хотелось сказать: «Да ладно, не выдумывай, можешь не объяснять», но слова почему‑то застревали в горле. — Хорошо, — будто на автомате ответил Позов. Фраза прозвучала сухо, почти механически, и от этого самому Диме стало неловко. Он прекрасно понимал, что ничего хорошего тут нет: студент ему нагло врёт, а вот почему — оставалось загадкой. И от этой недоговорённости внутри скреблось неприятное чувство: будто он стоит на пороге, а дверь перед ним захлопнули в последнюю секунду. — Это… Я пойду. До свидания. Хорошего вечера! — выпалил Серёжа, словно выстрелил очередью из слов, чтобы не дать себе шанса передумать. И, не дожидаясь ответа, метнулся в сторону подруги, будто она была спасительным берегом посреди бурного моря. Девушка всё это время стояла у барной стойки, наблюдая за странной сценой: за напряжённым разговором двух парней, за тем, как Серёжа то и дело прятал взгляд, как сжимался от каждого вопроса. Серёжа подлетел к ней, чуть запыхавшись, и, не глядя больше в сторону преподавателя, торопливо пробормотал: — Всё нормально, пошли, надо кое‑что сделать… Подруга только коротко кивнула, не став ни о чём расспрашивать при всех, но её ладонь на мгновение легла ему на плечо. И этого хватило, чтобы Серёжа чуть расправил плечи, хотя в груди всё ещё колотилось что‑то тревожное. А Дмитрий Тимурович остался стоять чуть в стороне, провожая их взглядом. Он медленно опустил плечи, будто сбрасывая с себя невидимый груз, и на секунду прикрыл глаза. «Не моё дело, — повторял он про себя, пытаясь унять это странное, неуместное чувство ответственности или даже ревности...— Он взрослый парень, сам разберётся». Но почему‑то от этой мысли легче не становилось. Дима решил не задерживаться в кафе и поехать домой. Вечер вдруг стал казаться пустым и каким‑то тягучим, будто время растянулось, не желая отпускать его из этого неловкого, недоговорённого момента. Он накинул промокшее пальто, коротко кивнул бариста, будто извиняясь за то, что так и не сделал заказ, и вышел под всё ещё моросящий дождь. Капли стекали по стеклу машины, размазывая огни города в размытые цветные пятна. Дима вёл почти на автомате, не замечая дороги, а в голове снова и снова прокручивал короткий разговор с Серёжей. Враньё студента было таким явным, таким неумелым, что от этого становилось не столько обидно, сколько тревожно. Будто за этой нелепой ложью пряталось что‑то важное — то, о чём Серёжа не хотел говорить ни за что на свете. И тогда в груди у Димы шевельнулось упрямое, почти детское решение: он приедет в это кафе в шесть утра. Проверит свои догадки. Увидит, мелькнёт ли среди суеты утренней смены знакомая фигура, будет ли Серёжа стоять за стойкой, разливать кофе и делать вид, что эта ночная жизнь — обычное дело, ничего особенного. Позов и сам не знал, зачем он это делает. Не мог объяснить ни себе, ни кому‑либо другому. Это не было ни долгом, ни обязанностью — скорее какой‑то внутренней необходимостью, порывом, который не поддавался логике. Он просто делал, не думая и не размышляя над смыслом собственных действий, будто если не проверит сейчас, то потом будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Припарковавшись у своего дома, Дима долго сидел в тишине, слушая, как по крыше стучит дождь. В голове крутилась одна и та же мысль: «Может, я зря лезу? Может, ему просто нужна эта работа, и всё?» Но тревога не отпускала. И в конце концов он тихо, почти шёпотом, будто давая обещание самому себе, произнёс: — Завтра в шесть. Просто посмотрю. И всё.

***

Серёжа тем временем трудился не покладая рук — будто пытался загнать внутрь всю ту неловкость и тревогу, что терзали его после разговора с преподавателем. Он метался между стойкой и кофемашиной, принимал заказы, улыбался, когда получалось, и старался ни на секунду не замирать: стоило только остановиться — и мысли тут же возвращались к тому, как он мямлил, отводил глаза и неуклюже врал. Котёнка, кстати,так и не смогли ни к кому пристроить, поэтому пока что он остался в кабинете администратора. Что с ним делать, решат чуть позже. Но Серёжа было очень грустно, что он не мог забрать его себе. Он так за это короткое время прикипел к этому малышу, что не хотелось его вот так отпускать.. Вечер всегда выдавался горячим: поток гостей не иссякал, голоса сливались в ровный гул, а воздух густел от запаха свежесваренного кофе и выпечки. К ночи ажиотаж ненадолго стихал — кафе будто переводило дух, становилось чуть тише, спокойнее, — но это затишье было обманчивым. Ближе к четырём утра всё начиналось заново: подтягивались ночные посетители — кто после смены, кто после вечеринки, кто просто не мог уснуть. И тогда кафе снова оживало, наполняясь новой энергией, новыми историями, новыми чашками кофе, которые нужно было успеть приготовить. Серёжа ловил этот ритм, подстраивался под него, сливался с ним. Каждое движение — привычное, отточенное: помол зёрен, взбивание молока, аккуратная роспись на пенке, — словно помогало ему держаться на плаву. Он не думал о времени, не смотрел на часы, просто работал, позволяя шуму и суете кафе заглушить тот тихий, но настойчивый голос внутри. Рядом мелькали лица коллег, кто‑то бросал короткие фразы, кто‑то подбадривающе хлопал по плечу, а подруга, заметив, что он сегодня особенно молчалив, просто ставила перед ним стакан ледяной воды и кивала: «Держи. Сейчас опять наплывёт». И он кивал в ответ, не находя слов, но чувствуя, как от этой простой, безмолвной поддержки становится чуточку легче. Стрелки часов медленно, но неумолимо ползли вперёд, приближая те самые четыре утра, когда город, казалось, сбрасывал с себя остатки сна и начинал дышать по‑новому. И Серёжа знал: скоро снова станет шумно, суетливо, горячо — и в этой суете ему будет проще спрятаться, хотя бы ненадолго, от всех тех вопросов, на которые пока не хотелось отвечать.

***

Дима проснулся от резкого звона будильника. Пять утра. Надо успеть в кафе к шести. «Да что я творю…» — пронеслось в голове, но упрямый внутренний голос не сдавался: «Съезди. Просто посмотри, всё ли с ним в порядке». Дима сел на кровати и вздохнул. Сам себе неловко было признаваться, но Серёжа отчего‑то не шёл из головы — этот его растерянный взгляд, неуклюжая ложь, котёнок в кармане худи… Он встал, прошёл на кухню, включил чайник. За окном горизонт едва серел — город ещё спал. И в этой тихой полутьме его затея уже не казалась такой нелепой. Просто человеческое беспокойство, которому трудно отказать.Так себя пытался успокоить Дима. Дима быстро выпил кружку кофе и метнулся в спальню. Из шкафа достал привычные чёрные брюки и бежевую футболку. Натянул, застегнул ремень, накинул длинное чёрное пальто. Схватил рабочий рюкзак — и уже через минуту вышел из квартиры, будто боялся, что если задержится хоть на секунду, то сам себе запретит ехать. На лестничной клетке повисла тишина, только его шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Он на мгновение замер у двери, проверяя, не забыл ли ключи, а потом решительно дёрнул ручку. Холодный утренний воздух ударил в лицо, как отрезвляющий глоток воды, — и Дима, чуть втянув голову в плечи, зашагал к машине, стараясь не думать ни о чём, кроме дороги. Доехав до места назначения он резко вышел из машины и направился к дверям кафе. Сначала он не решался заходить, думал, что лишь посмотреть через окно, но внутренний голос твердил, что нужно именно заходить. Поддавшись самому себе, он дернул ручку двери и зашёл в помещение. — Здравств… — хотел было поздороваться Серёжа, привычно растягивая первое слово в дежурную вежливость. Но, подняв глаза и увидев напротив Дмитрия Тимуровича, он резко оборвал себя, будто споткнулся на ровном месте. Он приоткрыл было рот, чтобы хоть что‑то сказать, но вместо слов снова только неловко сглотнул — и в этом движении было столько растерянности, что даже злиться на себя не получалось. — Здравствуй, Серёж. Врать, конечно, нехорошо, но допытывать не буду, — спокойно произнёс Позов. В его голосе не было ни упрёка, ни насмешки — только тихая уверенность, будто он заранее решил: сегодня он не враг, и Серёже можно ему хоть немного доверять. — Смена ведь закончилась? — Дима достал телефон и показал экран: 6:03. — Поехали, довезу до общаги. Хоть часик поспишь — у вас первая пара со мной. Серёжа стоял, будто оцепенев, и только растерянно хлопал глазами, не в силах подобрать слова. Всё внутри протестовало против этой внезапной заботы, но сил спорить не было. — Не стоит, вы чего… — начал он, пытаясь выдавить хоть какое‑то возражение. Но Дима уже не слушал. — У тебя две минуты. Бегом, — уже твёрдо, почти по‑командирски отрезал он, но тут же чуть смягчил тон, будто спохватившись: — Ну, давай, не стой. Пока доедем, город как раз проснётся. Серёжа молча кивнул, будто даже спорить уже не было сил. Быстро накинул куртку, бросил пару слов сменщику и вышел вслед за Димой на улицу. — Адрес? — в приказном тоне спросил Позов, усаживаясь за водительское сиденье. Серёжа, быстро ответил на вопрос преподавателя и уселся на пассажирское сиденье рядом с ним. Утро было прохладным, воздух — свежим, будто смывал с себя ночную усталость. В машине повисла не неловкая, а какая‑то уютная тишина: Дима не сыпал вопросами, просто вёл машину, изредка поглядывая на пассажира, а Серёжа смотрел в окно, где город медленно просыпался — зажигались витрины, появлялись первые прохожие, автобусы неспешно ползли по пустым ещё улицам. — Спи, если хочешь, — тихо сказал Дима, не отрывая взгляда от дороги. Серёжа хотел было возразить, но вместо этого только чуть опустил голову и прикрыл глаза. И впервые за долгое время почувствовал, что можно хоть ненадолго перестать держаться, можно просто выдохнуть. Рядом с этим человеком, ему было тепло не только физически, но и морально.