Наша с тобой «История»

Прошло уже два месяца учёбы, а Серёжа по‑прежнему подрабатывал в кафе по ночам. Правда, теперь он брал меньше смен — хотелось хоть немного сохранить силы и не ходить по универу с таким видом, будто вот‑вот свалится от усталости. За окнами наконец прекратились бесконечные дожди. Их сменил пронизывающий холод — резкий, колючий, будто сама природа торопилась напомнить, что зима уже подбирается всё ближе. Будильник зазвонил с той самой знакомой до оскомины громкостью — будто кто‑то специально выкручивал звук на максимум, чтобы ни у кого не осталось и шанса досмотреть сон. Эта мелодия успела настолько въесться в нервы Серёжи, что при первых же звуках внутри всё невольно сжималось от раздражения. Но выбора не было: пара начиналась в восемь, а до универа ещё предстояло как‑то добраться сквозь ноябрьскую стынь. С тяжким вздохом Серёжа оторвал голову от подушки, на секунду замер, собираясь с силами, а потом резким движением сел. Прохладная темнота комнаты тут же напомнила, что утро не собирается быть добрым. Попутно, не столько со злостью, сколько по старой привычке, он бросил в сторону Антона подушку — та глухо шлёпнулась рядом, не попав в цель. Антон только невнятно буркнул что‑то во сне и натянул одеяло повыше.  — Вставай, бездарь, — крикнул Серёжа и направился в ванную комнату.  Парень поднялся, поёжившись от прикосновения ледяного пола, и побрёл в ванную. Струя воды из крана ударила по раковине, холодная и бодрая, словно пыталась одним этим звуком привести его в чувство. Серёжа машинально выдавил пасту на щётку, уставился на своё отражение в запотевшем зеркале: тёмные круги под глазами, взлохмаченные волосы, вид человека, который слишком долго жил на кофе и четырёх часах сна. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки сна, и принялся чистить зубы, стараясь не думать о том, сколько всего ещё предстоит сегодня успеть. Приведя себя хоть немного в порядок, Серёжа быстро вернулся в комнату. Воздух здесь был такой же стылый, как и везде, — батареи грели неохотно, а из щелей в окне тянуло сквозняком. Подойдя к шкафу, он на секунду замер, прикидывая, что надеть. С одной стороны, здравый смысл настойчиво требовал надеть тёплый свитер — ноябрьский холод не оставлял шансов на легкомыслие. С другой — Серёжа никак не мог оторвать взгляд от новой футболки, купленной на днях. Она разительно отличалась от его привычных вещей: нежно‑голубой цвет будто хранил в себе отголосок какого‑то далёкого, почти забытого лета, а чёрная надпись на английском — «I am who I am» — добавляла образу дерзкой простоты. Серёжу, впрочем, сама фраза почти не занимала: он не искал в ней особого смысла, не примерял её как манифест. Ему просто нравился этот цвет — яркий, но не кричащий, словно робкая попытка добавить красок в его привычно тусклый гардероб. В последнее время вокруг и так было слишком много серого: серые улицы, серые утра, серые мысли. А тут — хоть какой‑то проблеск. Футболка вряд ли  могла всерьёз соперничать со свитером в битве за тепло. Но в этом внутреннем споре между комфортом и желанием хоть немного выделиться из общей серости неожиданно победило второе. Серёжа натянул футболку, на секунду замер, будто прислушиваясь к себе, и криво улыбнулся собственному отражению. Пусть и ненадолго, но он почувствовал себя чуть живее — будто эта маленькая яркая деталь могла хоть немного отогреть изнутри, даже если снаружи по‑прежнему царил пронизывающий холод. Надев чёрные джинсы,новую футболку, Серёжа решил, что не нуждается в в кофте поверх футболки, смахивая на то, что в университете же батареи не просто так стоят. Он бросил короткий взгляд на друга — тот тоже был почти готов к выходу: накинул куртку, застёгивал молнию, время от времени поглядывая на часы. В комнате повисла привычная утренняя суета — та самая, когда слова кажутся лишними, а все движения отработаны до автоматизма. Подойдя к вешалке у двери, Серёжа стянул с неё чёрный пуховик — тот слегка скользнул по плечам, будто напоминая, что без него сегодня точно не обойтись.  Он привычно набросил на левое плечо рюкзак, ощутив привычную тяжесть: тетради, конспекты, пара учебников, чей‑то забытый маркер — всё это делало ношу ощутимо реальной, как и сам день, который только начинался. Он на секунду замер, прислушиваясь к тишине за дверью — той особенной тишине раннего утра, когда общежитие ещё не проснулось окончательно, и каждый шаг отдаётся чуть громче обычного. Потом коротко кивнул другу, мол, готов, и потянулся к ручке двери, готовый шагнуть навстречу холодному ноябрьскому дню.

***

Дима вошёл в аудиторию, и взгляд невольно скользнул по рядам пустых парт — в этот ранний час комната казалась непривычно тихой и даже немного чужой. Щёлкнул выключателем, и резкий свет ламп на мгновение высветил пылинки, медленно кружившиеся в воздухе. Он быстро прошёл к своему столу, привычно расставил папки, разложил стопку распечаток и конспекты — всё на свои места, по давно отработанному порядку. Но проверять материалы сейчас не требовалось: лекция ещё не скоро, а студенты подтянутся нескоро. Вместо этого Дима опустился на стул и уставился в экран телефона. С задумчивым видом он листал ленту рекомендаций — без цели, без интереса, просто чтобы чем‑то занять руки и взгляд, чтобы минуты не тянулись так невыносимо долго. Мысли лениво перетекали одна в другую, ни за что не цепляясь. Поёжившись от сквозняка, Дима посильнее укутался в тёплый тёмно‑синий свитер — мягкая ткань хоть немного спасала от холода. Мельком глянул на батареи: те уныло стояли вдоль стены, едва тёплые, будто сами смирились с тем, что не в силах победить ноябрьскую стужу. В аудитории было зябко, и эта стылость словно подчёркивала тишину, делая ожидание ещё более тягучим. Дима снова уткнулся в телефон, будто надеясь, что бесконечная лента хоть как‑то согреет — если не тело, то хотя бы отвлечёт от ощущения, что время застыло.

***

Серёжа и Антон уже подходили к зданию университета. Вокруг кипела привычная утренняя суета: студенты торопились, втягивали головы в воротники, плотнее запахивали куртки, будто пытались спрятаться от резкого, непривычно колючего холода, который пробирался под одежду при каждом порыве ветра. По пути парни болтали ни о чём — просто чтобы не давать тишине заползать под кожу и напоминать о том, как рано пришлось встать. Слова лились сами собой: о вчерашнем фильме, о странном вкусе кофе в столовой, о том, что ноябрь будто нарочно решил проверить всех на прочность. Зайдя в здание, они быстро направились к раздевалке. Сбросив куртки и повесив их на свободные крючки, оба невольно съежились. В помещении было не намного теплее, чем на улице. Серёжа тут же пожалел, что не надел худи: холод мгновенно пронзил тонкую ткань футболки, и по спине побежали мурашки. Он втянул голову в плечи, стараясь хоть так сохранить остатки тепла. — Всё нормально? Может, до общаги за кофтой сбегаешь? Всё равно ненадолго опоздаешь, — спросил Антон, и в его голосе звучало искреннее, почти братское волнение. Он знал, как легко Серёжа машет рукой на собственное удобство, лишь бы не создавать проблем. — Да ладно, кого там… Всего две пары, перебьюсь. Всё нормально, Антох, — быстро бросил Серёжа, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, и тут же рванулся к выходу из раздевалки, будто боялся, что если задержится хоть на секунду, то действительно развернётся и пойдёт за тёплой вещью. Антон, понимая, что уговоры бесполезны и друг уже всё для себя решил, лишь вздохнул и, пожав плечами, пошёл следом. В коридоре уже толпились студенты — все куда‑то спешили, перекрикивались, листали конспекты на ходу, пытались в последние минуты до пары доучить то, что не успели вчера. Сквозь этот живой, шумный поток парни наконец пробились к лестничной клетке и стали подниматься на второй этаж, перешагивая через ступеньку, чтобы хоть немного согреться движением. В аудитории уже было полно народу. Шум голосов, скрип стульев, хлопанье папок сливались в привычный гул, который означал: день начался. Не сговариваясь, Серёжа и Антон направились к своему месту — тому самому, которое за пару месяцев стало почти родным: у окна, но не слишком близко к батарее, которая всё равно толком не грела. Усевшись, они привычно разложили тетради, достали ручки, проверили, не забыли ли что‑то важное. А потом снова заговорили ни о чём — о пустяках, которые в такие моменты почему‑то казались самыми нужными. И так, болтая и посмеиваясь над мелочами, они сидели и ждали начала пары, будто эта привычная рутина сама по себе могла хоть немного отогреть в холодный ноябрьский день.

***

Преподаватель стоял у доски, постукивая мелом по ладони — привычный жест, который у одних студентов вызывал лёгкое раздражение, а у других почему‑то вселял уверенность: значит, лекция будет живой, а не зачитыванием учебника. В аудитории повисла та самая короткая тишина, которая наступает ровно за секунду до того, как начинается пара. Он обвёл взглядом ряды, задержался на знакомых лицах — на Серёже, который всё ещё потирал замёрзшие пальцы, на Антоне, уже раскрывшем тетрадь на чистой странице, на других ребятах, кто-то из которых ещё допивал кофе, а кто-то пытался незаметно спрятать телефон. — Ну что, второй курс, — негромко начал Дима, и голос его, чуть хрипловатый от утреннего холода, неожиданно легко разнёсся по комнате. — Мы с вами уже не первокурсники, которые смотрят на историю как на набор дат, которые надо вызубрить к зачёту. Сегодня мы не будем играть в «вспомни год битвы». Сегодня я хочу, чтобы вы посмотрели на прошлое как на цепочку решений — часто тяжёлых, иногда ошибочных, но всегда объяснимых в контексте своего времени. Он сделал паузу, положил мел на край доски и чуть наклонился вперёд, будто собираясь поделиться не лекцией, а чем‑то личным. — В прошлый раз мы остановились на рубеже эпох — на том моменте, когда старые механизмы управления перестают справляться с новыми вызовами. Сегодня разберём, как это выглядит не в учебниках, а в реальных судьбах: как государства перестраивались, как люди пытались удержать привычный порядок и что происходило, когда удержать его уже не получалось. Возьмём для примера несколько ключевых десятилетий — и посмотрим, как из отдельных событий складывалась большая картина. Дима выпрямился, взял с кафедры стопку распечаток и разложил их на столе. — У меня тут выдержки из документов того времени — не сухие сводки, а письма, отчёты, даже жалобы. Хочу, чтобы вы не просто услышали мою интерпретацию, а сами попробовали почувствовать, как тогда думали, чего боялись, на что надеялись. Начнём с одного письма чиновника — всего полстраницы, но в нём, мне кажется, уместилась целая эпоха. Он кивнул на экран: проектор тихо загудел, и на стене появилась отсканированная страница с выцветшим почерком. — Посмотрите на это. Что бросается в глаза? Какие эмоции считываются между строк? Давайте начнём с простого: кто хочет первым попробовать прочитать между этими строками? Серёжа, всё ещё чувствуя, как холод медленно отпускает пальцы, невольно подался вперёд. Рядом Антон уже что‑то черкал в тетради — то ли план, то ли просто успокаивал себя движением ручки. А в аудитории, где минуту назад было только ожидание, теперь зарождался тот самый разговор, ради которого и приходили на пары: не про даты, а про людей, живших задолго до них, но почему‑то удивительно похожих на них самих. — Серёж, ты вроде вперёд подался, — Дима чуть улыбнулся, будто давая понять, что не собирается ставить в тупик, а просто зовёт поучаствовать. — Что видишь в этом письме? Хоть одну деталь, которая зацепила. Не надо никакой «правильной» трактовки — просто скажи, что первым в глаза бросилось. В аудитории на секунду стало тише: кто-то замер, ожидая, что Серёжа сейчас начнёт мямлить и отнекиваться, кто-то, наоборот, будто выдохнул — мол, наконец-то кого-то спросили, можно пока не напрягаться. Серёжа на мгновение вжался в спинку стула, будто надеясь, что сейчас преподаватель передумает и обратится к кому-нибудь другому. Но Дима стоял спокойно, смотрел прямо, без давления, и в этом взгляде было что-то такое, что заставляло собраться. Да и Антон незаметно ткнул его локтем в бок — мол, не тяни, скажи хоть что-нибудь. — Ну… — Серёжа прокашлялся, будто это могло добавить голосу уверенности. — Там почерк… очень неровный. Будто человек писал в спешке или… ну, нервничал. И ещё — он несколько раз зачёркивал слова, а потом поверх них дописывал. Как будто не знал, как лучше выразить мысль. Или боялся, что его неправильно поймут. Дима кивнул, словно эти слова были именно тем, что он и хотел услышать. — Точно. Нервозность. Спешка. Страх быть неверно истолкованным. Это ведь не просто «почерк плохой», это отпечаток состояния человека. Представь: сидит чиновник где-нибудь в промозглом кабинете, за окном метель, сроки горят, начальство требует отчёт, а он пытается подобрать такие слова, чтобы и правду написать, и при этом не подставиться. И каждое зачёркнутое слово — это его внутренний спор с самим собой.  Он отошёл от доски, сделал пару шагов вдоль первого ряда, будто хотел оказаться ближе к студентам, сделать разговор менее формальным. — И вот это и есть то, о чём я говорил: история — не только про великие решения и поворотные битвы. Она ещё и про вот такие мгновения: про дрожащую руку над листом бумаги, про страх ошибиться, про попытки удержать контроль над тем, что уже начинает ускользать. Дима снова посмотрел на Серёжу, но теперь уже не как на студента, которого вызвали к ответу, а как на собеседника, который сделал первый шаг в нужном направлении, он смотрел на студента с теплом, зарисовывая границы «Преподавателя и Студента» — А ещё обрати внимание на дату внизу. Видишь, она почти стёрта — будто он сам потом пытался её затереть, будто уже тогда понимал: день, когда это письмо ушло, станет точкой невозврата. Что думаешь об этом? Серёжа вгляделся в проекцию, где сквозь потёртости и пятна действительно проступала едва различимая дата, и вдруг почувствовал, как холод, ещё недавно сковывавший плечи, понемногу отступает — не потому, что в аудитории стало теплее, а потому, что внутри что-то щёлкнуло: история вдруг перестала быть скучным перечнем событий из учебника и стала чем-то живым, почти осязаемым. — Может… он и правда не хотел, чтобы кто-то потом запомнил этот день, — тихо произнёс Серёжа, уже не пряча взгляд. — Как будто знал, что после этого всё пойдёт по-другому. — Вот именно, — кивнул Позов, и в его голосе прозвучало одобрение, от которого на душе у Серёжи стало чуть светлее. — Он чувствовал этот перелом. И мы с вами сейчас пытаемся почувствовать его вместе с ним. Антон, сидевший рядом, незаметно улыбнулся и черкнул в тетради: «Не так уж и страшно отвечать». А в аудитории уже не было той напряжённой тишины, которая бывает, когда преподаватель спрашивает кого-то одного. Теперь это был общий разговор, в который постепенно втягивались все: кто-то подавал реплики с задних рядов, кто-то спорил, кто-то просто кивал, соглашаясь. И ноябрьский холод за окнами уже не казался таким непреодолимым — ведь внутри, среди этих голосов, постепенно становилось теплее. Но всё-таки физиологию не победить даже самым тёплым разговором: холод снова окутал Серёжу, пробрался сквозь слои одежды и крепко вцепился в плечи, не давая ни малейшего шанса спокойно посидеть. Пальцы, ещё недавно чуть оттаявшие от первых минут беседы, снова начали неметь, а по спине пробежал колючий озноб.Серёжа стиснул зубы, стараясь не дрожать, и сделал вид, что просто поудобнее устраивается на жёстком стуле. Не хотелось, чтобы Антон снова начал переживать, да и перед остальными выглядеть неловко не хотелось. Он уткнулся взглядом в тетрадь, будто в строчках конспекта мог найти не только смысл, но и хоть каплю уюта. Дмитрий Тимурович между тем продолжал говорить — увлечённо, живо, с той самой интонацией, которая обычно заставляла забыть обо всём на свете. И на какие‑то секунды это действительно работало: Серёжа ловил нить рассуждений, кивал про себя, даже хотел что‑то добавить… Но стоило мысли чуть ослабеть, как холод тут же напоминал о себе — резким, безжалостным уколом, возвращая в реальность, где за окнами гулял ледяной ветер, а тонкие стены аудитории почти не защищали от него.

***

Дима говорил, не глядя в конспект — он вообще редко туда заглядывал, предпочитая держать историю не на бумаге, а где-то внутри, в связке дат, имён и человеческих судеб. Его голос звучал ровно, уверенно, будто он сам был свидетелем тех событий, о которых рассказывал. Но краем глаза он всё же замечал мелочи: как кто-то нервно щёлкает ручкой, как кто-то прячет зевок за ладонью, как кто-то, вроде Серёжи, всё плотнее кутается в себя, будто пытается стать меньше, чтобы холод не так сильно его трогал. Сначала Дима подумал, что он устал, или мысли где-то далеко. Но потом заметил, как Серёжа то и дело сжимает и разжимает пальцы, как его плечи вздрагивают от очередного озноба, как он старается делать вид, что всё нормально, но этот вид выходит слишком напряжённым. На секунду Дима запнулся на полуслове, будто споткнулся о собственную мысль. В аудитории повисла короткая пауза — не неловкая, а такая, когда все будто разом задержали дыхание. Он посмотрел прямо на Серёжу, и в этом взгляде не было ни упрёка, ни насмешки — только искренне воление. Неожиданно для всех Позов вдруг оборвал фразу на полуслове, будто споткнулся о собственную мысль, и, не глядя на студентов, быстро направился к небольшой комнате в углу аудитории — она вроде как числилась кладовой, но вещей там никогда толком не держали. Дима использовал её как склад для папок, старых презентаций и всякой мелочи, которая вечно терялась в кабинете, а ещё там у него лежала запасная одежда — на случай, если придётся задержаться допоздна или если в универе вдруг отключат отопление (что в ноябре было совсем не редкостью). Он шагнул внутрь, на секунду скрылся из виду, и в аудитории повисла неловкая тишина — студенты переглядывались, кто‑то даже перестал шуршать страницами, будто боялся пропустить что‑то важное. Через пару мгновений Дима вышел обратно, сжимая в руках чёрное худи — простое, без лишних деталей, но явно тёплое. Вернувшись в аудиторию, он на секунду замер, будто заново подбирая слова, а потом снова заговорил, но теперь уже не для всей группы, а глядя прямо на Серёжу: — Слушай, — Дима чуть понизил голос, и от этого фраза прозвучала не как официальное разрешение, а как разговор с кем‑то, кого ты по‑человечески не хочешь видеть замёрзшим. — Если тебе холодно, не надо геройствовать. Ты сейчас не экзамен сдаёшь, тут не нужно доказывать, что ты крепкий. Он подошёл к парте Серёжи, сделал это спокойно, без суеты, и положил худи прямо перед ним — так, чтобы парню оставалось только протянуть руку. — Надень, пожалуйста, и не мёрзни. Тебе болеть нельзя.  Дима смотрел на студента сверху вниз, но в этом взгляде не было ни снисхождения, ни желания подчеркнуть разницу в возрасте или статусе. В нём была простая, почти домашняя забота. И на это время в голове Позова пронеслись те мысли, о которых нельзя было и подумать. «Какой он красивый и.. Милый..» Серёжа на секунду застыл, будто не знал, как реагировать: взять вещь или вежливо отказаться, чтобы не показаться слабым. Пальцы сами собой чуть сжались на краю тетради, а в груди что‑то неловко ёкнуло — не каждый день тебе вот так, без лишних слов, пытаются помочь. Серёжа, выдохнув, потянулся к худи. Ткань оказалась мягкой, ещё хранящей чуть уловимое тепло, и когда он накинул его на плечи, холод будто на мгновение отступил — не только снаружи, но и где‑то внутри, там, где до этого было напряжённо и зябко. — Спасибо, — тихо, почти шёпотом, произнёс Серёжа, поднимая глаза на Дмитрия Тимуровича. Тот лишь коротко кивнул в ответ, будто говоря: «Не за что, главное — не болей», и вернулся к кафедре. — Так, где мы остановились? — спросил он уже своим обычным лекторским тоном.  Аудитория медленно выдохнула, снова зашуршали тетради, кто‑то тихо перебросился парой слов с соседом. А Серёжа посидел ещё секунду, привыкая к теплу, и наконец раскрыл конспект — теперь уже не дрожащими пальцами, а спокойно, будто этот маленький жест заботы вернул ему не только тепло, но и уверенность, что день, несмотря на холод за окнами, всё‑таки будет нормальным. Дима продолжал свою лекцию, то и дело невольно бросая взгляд на Серёжу. Каждый раз он тут же одёргивал себя: «Да что ты на него пялишься?» — шептал он про себя, будто пытаясь заглушить непрошеную мысль. Потом отмахивался от этих переживаний, убеждая себя, что это просто обычное волнение, ничего особенного. Но взгляд снова и снова возвращался к Серёже — и от этого становилось только страшнее. Сережа продолжал слушать преподавателя, ощущая, как тело постепенно согревается. Он ненадолго отвлёкся от красивой и интересной речи Позова, вдыхая запах его одеколона. Того, который Сережа чувствовал, когда они стояли рядом под зонтом, защищаясь от капель дождя. Этот запах стал уже сколько-то родным и от него даже на душе становилось теплее. Пара закончилась и все студенты начали покидать аудиторию. Антон и Серёжа последовали примеру, но тут Матвиенко вспомнил, что на нем кофта преподавателя.  — Тох, ты иди, я догоню,— кинул Серёжа и проводил кивающего друга до двери.  Дмитрий Тимурович не заметил, что кто то остался и стал разбирать материалы для следующей лекции. Серёже показалось, что он делает это так аккуратно, будто от этого зависит что-то более важное, чем просто пара. Немного подумав про себя, Матвиенко понял, что откровенно пялился на преподавателя в течении пары минут. Отбросив все мысли,Серёжа снял с себя худи и неспешно подошёл к кафедре.  — Ам.. Извините, — неловко произнёс студент глядя на удивлённого Позова.  Дмитрий Тимурович отвлёкся от своего занятия и поднял взгляд на студента, который, похоже, был немного взволнован. Позов смотрел Серёже в глаза так тепло, что хотелось исчезнуть, лишь бы не было этой неловкой паузы. — А ты чего тут то ещё? — удивленно смотрел преподаватель, давая понять, что кофта ему не нужна.  — Отдать кофту, конечно,— быстро произнёс Серёжа, протягивая вещь учителю.  — А заниматься ты как будешь? Холодно же,я сказал, что тебе болеть нельзя,— строго ответил Дима, поглядывая на растерявшегося студента.  — Да бросьте, я крепкий, как орешек,— гордо проговорил Серёжа,всё также держа вещь перед преподавателем.  — Мне она не нужна в данный момент, надо будет — вернешь в другое время. И вообще, почему ты пришел в такой холод в одной футболочке? — чуть строже, чем хотелось, сказал Дима, но компенсировал свою строгость теплым взглядом.  — Ну, я же в куртке был, откуда мне было знать, что тут так холодно будет..—неловко добавил в своё оправдание Матвиенко.  Позов хотел вновь поругать студента, но не решился. Он лишь мягко посмотрел на него и уголки губ сами поднялись.  — Но эта футболка тебе определённо идёт! Я не силён в английском, конечно, но,если я не ошибаюсь, тут написано: «Я такой, какой я есть». Это даже тебя описывает,— посмеялся преподаватель, а позже добавил. — Бери, позже вернёшь.  В этих словах было заложено столько уюта и тепла, что Серёжа невольно улыбнулся и посмотрел на преподавателя, который уже в который раз по непонятным ему причинам о нём заботится. — Спасибо Вам.. — тихо выдохнул Серёжа, и в этом «спасибо» вдруг оказалось куда больше, чем просто слова. В аудиторию стали заходить студенты, поэтому Сережа последний раз глянул на преподавателя и скрылся за дверью.  Дима проводил его глазами и про себя подумал: «Что в тебе меня зацепило?». Быстро откинув навязчивые размышления, он снова перевёл всё своё внимание на материалы лекции. Пока Серёжа шёл к нужной аудитории, он решил рассмотреть кофту, которую ранее просто принял, особо не осматривая. Она была ему чуть велика, рукава были длинноваты. В районе груди красовалась белая надпись на иностранном языке: «âme de mon âme». Серёжа понял, что это французский, но переводить ему было слишком лень.  Зайдя в аудиторию, он мельком глянул на однокурсников, после ситуации с преподавателем появились косые взгляды, но они его не особо волновали. Павел Алексеевич посмотрел на студента и узнал на нем кофту своего друга, немного удивившись, он улыбнулся и взял в руки телефон. Быстро открыв мессенджер и чат с Димой, Добровольский написал: Павел Добровольский 9:41 Ты всем свои кофты раздаёшь?

Дмитрий Позов

9:42 Иди нахер, Паш

Павел Добровольский 9:42 Я натурал, а кофта-то твоя как на нём оказалась? 

Дмитрий Позов

9:43 Ну он в одной футболочке был, как осиновый лист дрожал, я просто одолжил и всё!

Павел Добровольский 9:43 Лааадно, поверю тебе) 

Дмитрий Позов

9:44 Давай, работай, бездарь

Не успела начаться пара по философии, как Павел Алексеевич попросил Оксану раздать зловещие тестовые задания.  — У вас последняя пара? —спросил Павел Алексеевич, пока Оксана раздавала работы.  Услышав положительный ответ преподаватель добавил: — Кто сделает — может идти,—эти слова воодушевили студентов и те принялись мгновенно решать задания.  Постепенно студенты начали выходить из аудитории: кто-то сдал пустые листочки, забив на решение, кто-то ответил наугад и также быстро удалился, кто-то был просто умным и решил все задания без усилий, а кто-то, как Серёжа, сидели и вчитывались по 10 раз дабы понять хоть что-нибудь.  Так Сережа и не заметил, как остался практически один в аудитории. Антон ушёл ещё минут пятнадцать назад, сказав, что будет ждать у входа. И вот последний студент, который был вместе с Матвиенко в аудитории, ушёл. Оглянувшись, он понял, что остался один, но торопится не собирался. Он хоть и умником не был, плохую отметку получать не хотел. Ему всё никак не поддавалось последнее задание. Кажется, он перечитал его раз пятьдесят, но всё равно не понимал ни единого слова. И это задание, как назло, было с развернутым ответом:  «Кант считал, что поступок имеет моральную ценность только тогда, когда совершается из чувства долга, а не из склонности. Представьте ситуацию: юрист защищает человека, которого лично считает несимпатичным, но чьи права нарушены. С точки зрения кантовской этики, в чём ценность такого поступка? Как эта этика соотносится с идеей профессионализма? Напишите рассуждение на 120–180 слов, где вы сопоставляете “я не хочу, но должен” и “я делаю, потому что это правильно”. Когда Серёжа в очередной раз перечитывал задание, в аудиторию вдруг кто-то зашёл.  — О, ты чего уже тоже всех отпустил,— бросил Дмитрий Тимурович, бросая взгляд на друга.  — Да нет, тут последний боец,— Паша кинул взгляд на Серёжу и подставил указательный палец к губам, мол, будь тише.  — А, ой..—Дима посмотрел на задумчивого Серёжу, который опять сбился и не смог так ничего понять.  Сначала Дима хотел подойти к Паше, но передумал и направился на место, где сидел Сережа. Подойдя, он посмотрел в тест, который тот перечитывал снова и снова.  Серёжа, заметив, что к нему подошли ненадолго оторвался от задания и поднял взгляд на Дмитрия Тимуровича.  — Чего ж ты так долго сидишь? Какое задание? — выдохнул преподаватель, глядя на Серёжу. В его словах не было ни насмешки, ни стёба, а только искренняя заинтересованность.  — Ты это чего к нему подошёл? — встал Добровольский и посмотрел на Диму.  — Да я сам в этой философии ни бе, ни ме, просто интересно,— успокоил Позов своего друга.  — Последнее,— тяжело выдохнул Серёжа, вновь перечитывая, кажется, он уже заучил это задание, но ответ просто не мог сформулировать у себя в голове.  — Ты не думай со стороны учебников, подумай о жизни, тогда найдёшь более точный ответ,— быстро сказал Дима и направился к кафедре.  Серёжу будто осенило. Ему вдруг вспомнилось одно утро в кафе, когда он уже еле стоял на ногах, а к стойке подошёл мужчина, который с первой фразы говорил с ним так, будто Серёжа вообще ничего не стоит. «Я тогда просто хотел, чтобы он побыстрее ушёл, — писал Серёжа, подбирая слова так, чтобы звучало по-взрослому, но не фальшиво. — Я не испытывал к нему ни симпатии, ни желания ему помогать. Но я всё равно принял заказ, всё подал, всё проверил. Не потому что он мне нравился, а потому что это моя работа. И ещё потому, что даже если человек ведёт себя грубо, у него всё равно есть право на нормальное обслуживание. Это как с правом: неважно, кто перед тобой, важно, что ты обязан соблюдать правила и не позволять своим эмоциям их ломать». Он подумал немного и дописал в конце фразу, которая ему самому показалась неожиданно точной: «Кантовский долг — это когда ты делаешь правильно, даже когда у тебя нет сил и желания. Для юриста это значит защищать, даже если клиент тебе неприятен. А для меня в тот вечер это значило просто не сорваться и подать кофе ровно так, как положено. И в этом, наверное, и есть профессионализм: не ждать симпатии, чтобы поступить по правилам». Дописав, он быстро встал из-за своего места и направился к кафедре.  — О чудо! — возгласил Паша чуть ли не на всю аудиторию.  — Извините, я, наверно, тут слишком долго был..  — Ты чего извиняешься? Молодец, что не побежал за всеми и старался ответить,— успокаивал его Павел Алексеевич, и эта похвада на Сережу подействовала, он даже улыбнулся. — Спасибо,— неловко кинул Серёжа и пошел на выход из аудитории.  Дима проводил того взглядом и уставился на Пашу, который собирал все тесты и складывал к себе в рюкзак.  — Что ты ему там сказал? Он так воодушевлённо строчить начал после этого,— поинтересовался Добровольский , уставившись на друга.  — Просто сказал, чтобы опирался не только на знания из учебника, вот и всё,— улыбнулся Позов.  В аудиторию влетел Серёжа — буквально вбежал. В руках он крепко сжимал кофту, а сам весь раскраснелся, будто мчался через весь корпус. — Дмитрий Тимурович! — выдохнул он, подскочив к кафедре. — Простите, что без напоминания… Я вообще про неё забыл! Чуть не ушёл в вашей кофте! — и тут же протянул вещь преподавателю. Позов удивлённо приподнял брови: — Ты что, бежал? — Ага, от самого выхода! — выпалил Серёжа, торопливо поправляя растрепавшиеся волосы. — Уже куртку накинул, и вдруг как током ударило: «А чья это кофта?!» Ну и обратно… Спасибо ещё раз! — он снова сунул кофту в руки Диме и уже развернулся к двери. — До свидания! — Пока, Серёж! — крикнул вслед Позов и покосился на Павла Алексеевича, который явно собирался что-то спросить. — Даже не начинай, — осадил его Дима. Паша лишь хмыкнул: — Ладно, твоё дело. Только поосторожнее там. Кстати, ты ему худи дал с надписью «Душа моей души»… — И что? — пожал плечами Позов. — Да ничего. Просто… ну, делай как знаешь, — усмехнулся Паша.