Наша с тобой «История»

***

Дорога заняла около двадцати минут — время пролетело незаметно. Из‑за раннего утра улицы были почти пусты, и эта редкая тишина придавала пути особую прелесть. Улица встречала слякотью и густым, словно ватным, туманом — он мягко окутывал дома и деревья, скрадывая очертания города. И всё же в воздухе чувствовалась бодрящая свежесть — именно за это и ценишь ранние часы. По приезде к общежитию Дима повернулся к пассажирскому сиденью. Там, ссутулившись, спал студент — ресницы чуть подрагивали, а лицо казалось непривычно беззащитным. Дима мельком подумал о том, как тяжело будет Серёже тащиться на учёбу: пару часов сна в сутки — этого едва хватало, чтобы держаться на ногах. Теперь становилось понятно, почему на парах тот выглядел таким измотанным — будто каждое движение давалось с усилием, а внимание ускользало, как вода сквозь пальцы. Уйдя в глубь своих мыслей, Позов всё же заставил себя вернуться к реальности и попытаться разбудить пассажира. Он осторожно взял Серёжу за плечо и легонько потряс — в ответ лишь тихое посапывание. Дима повторял попытки минут пять, но тщетно: сон парня был глубок и непробуден, словно его накрыло тяжёлым невидимым покрывалом. Наконец, терпение иссякло. Позов вышел из машины, обошёл её и распахнул пассажирскую дверь. Немного порывшись в карманах Серёжи, он нащупал ключ, на котором тускло поблёскивала гравировка «№ 205». Дима убрал находку в свой карман, а затем одним плавным движением подхватил студента на руки. Серёжа даже не шелохнулся — так и продолжал мирно дышать, будто ему вкололи сильное успокоительное. Закрыв дверь автомобиля, Дима направился ко входу в общежитие. Здание высилось перед ним — массивное семиэтажное строение, хорошо знакомое Позову. Этаж проблем не составлял: он точно знал, что комната 205 — на втором. Войдя внутрь, Дима сразу двинулся к лестнице. Лифт? Да зачем он, если идти всего один пролёт? К тому же репутация лифтов в этом общежитии была откровенно плачевной: то кнопки не работали, то кабина застревала где‑то между этажами. Позов даже не стал тратить время на раздумья. Он поднимался по ступеням, время от времени поглядывая на безмятежно спящего Серёжу. Тот по-прежнему не подавал признаков пробуждения — лицо расслаблено, дыхание ровное, будто весь мир мог подождать, пока он досмотрит свой сон. Дойдя до нужной комнаты, Дима потянулся к карману за ключом, но тот будто прилип ко дну — никак не удавалось его ухватить. После второй безуспешной попытки он махнул рукой и решительно постучал в дверь. Повисла короткая пауза, а затем дверь распахнулась. На пороге стоял высокий парень — он слегка пошатывался, всё ещё окутанный пеленой сна. Антон даже не успел толком разглядеть гостя, как тут же выпалил, потирая левый глаз: — Ты, блять, где ключи свои потерял, а? — голос звучал хрипло, с оттенком ворчливого недоумения. Но стоило ему вглядеться в лицо пришедшего, как сонливость будто сдуло порывом ветра: Антон замер, приоткрыв рот от шока. — Да ключ никак не мог достать, — с лёгкой усмешкой отозвался Позов, не дожидаясь приглашения, и шагнул внутрь. Он бережно уложил Серёжу на кровать, а ключ от комнаты положил на стол — тот глухо звякнул о поверхность. Дима уже собирался уйти, но разве Шастун мог просто так отпустить ситуацию? Любопытство в нём бурлило, как вскипающий чайник: ну как тут промолчать, когда твой препод вваливается в комнату с Матвиенко на руках посреди ночи? — А вы… ну, это… как вообще… — Антон запнулся, пытаясь собрать мысли в кучу, но его тут же перебили. — Не придумывай ерунды, — быстро, почти на одном выдохе, ответил Дима, но без строгости — скорее с той непринуждённой интонацией, какой успокаивают встревоженного ребёнка. — Заехал кофе купить, а там твой дружбан. Решил подвезти, да только он так крепко спал, что его хоть камазом переезжай, он не проснётся. Антон моргнул, переваривая услышанное, и на его лице медленно проступила смесь облегчения и неловкости — будто он только что избежал столкновения с поездом, сам того не заметив. — Ну‑ка, Шастун, дай листочек и ручку, пожалуйста, — вдруг вырвалось у Позова: он уже было шагнул к двери, но тут же замер и обернулся. Антон метнулся к рюкзаку, будто боялся, что просьба исчезнет, если он хоть секунду промедлит. Рывком расстегнул молнию, выудил из недр сумки листок и синюю шариковую ручку — и тут же протянул их преподавателю, уставившись на него во все глаза. Любопытство буквально искрилось в его взгляде, а остатки сна как рукой сняло. Дима взял листок и ручку, опёрся локтем о край стола и быстро набросал несколько строк. Черкнул последнюю фразу, сложил листок вдвое — с резким, чётким сгибом — и положил на стол. Потом поднял глаза на Антона и слегка нахмурился, будто подбирая слова. — Когда проснётся, пусть прочтёт, — сказал он и чуть помедлил, словно хотел добавить что‑то ещё, но вместо этого просто выдохнул: — Извини, пожалуйста, что пришлось тебя потревожить. В голосе звучала искренняя неловкость: Позову и правда было не по себе из‑за всей этой суматохи посреди раннего утра. Он чуть склонил голову, будто этим едва заметным жестом хотел сгладить свою вину, и снова двинулся к выходу — на этот раз уже окончательно. Антон, не успев ничего добавить, лишь закрыл дверь за преподавателем и упал на свою кровать, переваривая произошедшее только что. Дима ехал в университет, то и дело поглядывая на часы: 06:46. В общем‑то, это было привычное время для дороги — разве что чуть раньше обычного. Но мысли не давали покоя, кружились в голове, словно назойливые мухи, и никак не хотели улетать. Зачем он поехал в кафе так рано? Зачем ему вдруг понадобилось выяснять, врёт ли Серёжа? Почему не ограничился тем, чтобы просто растолкать его? Зачем было поднимать на руки и тащить? И зачем, в конце концов, оставил ту записку? Он пытался найти ответы, торопливо подбрасывая один довод за другим, будто швыряя камни в тёмную воду, — но на последний вопрос ответа так и не находилось. Чувствуя, что эти мысли вот‑вот затянут его в водоворот, Дима резко открыл окно. В салон ворвалась струя холодного свежего воздуха — резкая, бодрящая, словно пощёчина. Она разом смела все нахлынувшие вопросы, оставив после себя только гул мотора, шуршание шин и утреннюю тишину.

***

Серёжа проснулся от резкого возгласа Шастуна, который стоял у его кровати и тряс его за плечи. — Вставай, спящая красавица! — с сарказмом в голосе воскликнул Антон, который, на вид, был очень бодрым. — Ты долбаёб? — хриплым голосом ответил Серёжа, потирая глаза, чтобы хоть как-то отступить от мантии сна. — Да чего сразу с оскорблениями-то? — с наигранной обидой протянул Шастун, глядя на сонного друга. В его взгляде мелькнула искорка озорства, а уголки губ дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. — Кстати, тебе тут записку Дмитрий Тимурович оставил, — он небрежно ткнул пальцем в сторону стола, будто нарочно тянул интригу. Казалось, ему не терпелось что‑то спросить, но он упорно держал это при себе, наслаждаясь моментом. — Кто?! —вдруг подскочив, вырвалось из уст парня. Он смотрел на Шастуна округлившимися глазами, не понимая, что происходит. — Препод наш, это он тебя сюда и притаробанил, — Шастун снова запнулся, будто слова никак не хотели складываться в правильную фразу. Он помолчал пару секунд, потом хитро прищурился, наклонился чуть ближе и прошептал: — На руках, между прочим. Серёжа наконец приподнял голову, поморщился от утреннего света и уставился на Шастуна так, будто тот говорил на каком‑то непонятном языке. — На руках? — переспросил он, нахмурившись. — Да брось ты, не заливай. Я просто задремал, ну максимум — шатался. Не мог я настолько вырубиться. Шастун хмыкнул, скрестил руки на груди и с видом человека, который знает всю правду, покачал головой: — Ага, «задремал». Ты так «задремал», что препод тебя чуть ли не на буксире тащил. И ты ни разу не очнулся. Серёжа фыркнул, попытался сделать вид, что ему всё равно, но в голосе всё равно проскользнуло лёгкое смущение: — Ну, если и так… Значит, я в пизде. —Серёжа сложился чуть ли не в компактный узелок — локти упёрлись в колени, а ладони плотно прикрывали глаза, будто он пытался отгородиться от всего мира и заодно стряхнуть с себя остатки тяжёлого сна. Антон лишь с лёгкой жалостью глянул на друга и снова кивнул в сторону записки. Серёжа, помедлив ещё пару секунд, всё же сполз с кровати и, шаркая ногами, подошёл к столу. Пальцы чуть подрагивали, когда он разворачивал небольшой смятый листок. На нём аккуратным, но твёрдым почерком было выведено: «Готовься, сегодня буду тебя спрашивать)) А если соизволишь не появиться у меня на паре, я к тебе лично с тестом приду». Серёжа медленно отложил записку, будто она вдруг стала невыносимо тяжёлой, и поднял на Шастуна взгляд, в котором читалась целая гамма чувств — от усталости до тихого ужаса. — Где я так провинился, Шаст? Мне же полная кабзда… — пробормотал он, опуская плечи, словно под грузом неминуемой беды. Шастун вздохнул, попытался изобразить ободряющую улыбку, но вышло не очень убедительно: — Может, он просто пугает. Ну, знаешь, чтобы ты встряхнулся. Серёжа невесело хмыкнул и провёл ладонью по лицу, будто надеясь стереть с себя эту реальность: — Решено, никуда не пойду, — твёрдо заявил Серёжа, хотя в голосе всё равно проскальзывала неуверенность. — Если приду — точно ничего не отвечу. А прийти он, думаю, не должен. Просто пугает, вот и всё. — Ты уверен? — Антон смотрел на друга с сомнением, будто пытался разглядеть за бравадой настоящие мысли. — Само собой, лучше отосплюсь, — как ни в чём не бывало ответил Серёжа и даже попытался небрежно махнуть рукой, но вышло как‑то дёргано, неестественно. Внутри всё равно ёкало: а вдруг не пугает? А вдруг правда придёт? Антон ещё пару секунд постоял, будто надеясь, что друг передумает, потом тяжело вздохнул, смирившись с этим упрямым решением, подхватил рюкзак и вышел. Дверь тихо щёлкнула, и в комнате сразу стало как будто тише и беззащитнее. А Серёжа — рухнул на кровать, зарылся лицом в подушку, будто она могла спрятать его от всех грядущих неприятностей, и почти мгновенно провалился в глубокий, тяжёлый сон.

***

Дима уже давно сидел за своим столом и, время от времени зевая, просматривал материалы, подготовленные к паре. В аудиторию потихоньку вваливались полусонные второкурсники — будто тяжёлые волны накатывали на берег, один за другим заполняя пространство. Дима ненадолго оторвался от бумаг, вглядываясь в каждого вошедшего, будто пытался выцепить из этой размытой толпы одну-единственную фигуру. Под самое начало пары в аудиторию шагнул высокий силуэт — Дима сразу узнал Шастуна. Но Серёжи рядом не было. Сдвинув брови, он проследил взглядом, как Антон пробирается к своему месту, и в груди шевельнулось неприятное чувство. «Я же сказал, что приду, неужели он думает, что я шучу?» — пронеслось в голове. Лекция началась. Дима старался держаться ровно, говорить чётко, но то и дело невольно косился на вход, будто надеялся, что Матвиенко просто опаздывает — ворвётся в аудиторию с виноватой улыбкой, бросит: «Простите, заспался!» — и всё станет на свои места. Но минуты шли, стрелка часов ползла вперёд, а дверь так и оставалась неподвижной. Наконец, когда стало ясно, что Серёжа не придёт, Дима усилием воли заставил себя перестать смотреть на вход и продолжил вести лекцию как обычно — ровно, размеренно, будто внутри ничего не дрожало. Спустя долгих полтора часа студенты поднялись со своих мест и ринулись к выходу, словно прорвало плотину. Дима лишь проводил их взглядом, отмечая про себя эту привычную суету, и вдруг поймал себя на мысли: сегодня он точно навестит Серёжу. Он и сам не мог толком объяснить, зачем ему это нужно. Списывал всё на скучную рутину, на то, что так он просто хоть немного скрасит своё одиночество — но где‑то в глубине души понимал, что причина кроется в чём‑то большем. По окончании рабочего дня, Дима быстро собрал свои вещи и бегом вышел из аудитории, а после и из университета. Погода совсем не радовала: сегодня практически весь день без перерывов шли точечные ливни, и этот час не стал исключением. Дождь яростно бил по мокрому асфальту, будто стремился добить и без того измученную дождями поверхность. Капли разбивались о серый бетон, разлетаясь мириадами брызг, и тут же сливались в тонкие стремительные ручьи, бегущие вдоль тротуаров. Ветер то и дело подхватывал струи дождя, швыряя их в прохожих, которые, съежившись, прятались под капюшонами и зонтами, напоминая стаю нахохлившихся птиц. Редкие машины проносились по улице, взметая веера воды из луж, а светофоры и витрины магазинов расплывались в мутной пелене, словно нарисованные акварелью по сырой бумаге. Дима выбежал с крыльца университета и, не теряя ни секунды, рванул к своей машине на парковке. Он ловко перепрыгивал через лужи, будто проходил уровень паркура в какой‑нибудь динамичной игре: резкий толчок, полёт над тёмной водой, приземление на сухой участок — и снова вперёд. Иного выхода не было: промочить ноги в такую погоду совсем не было желания. Ветер швырнул ему в лицо пригоршню холодных капель, и Дима невольно втянул голову в плечи, плотнее запахивая куртку. Асфальт блестел, словно покрытый тонкой стеклянной плёнкой, а каждая лужа отражала серое, тяжёлое небо. Где‑то рядом хлопнула дверь, кто‑то выкрикнул что‑то неразборчивое, но Дима уже не прислушивался — его маршрут был выверен до метра: мимо фонарного столба, в обход огромной лужи у мусорного бака, затем напрямик через полупустую парковку. Наконец он добрался до машины, рывком распахнул дверь и буквально нырнул внутрь. Внутри пахло кожей и кофе, и этот привычный запах на долю секунды вернул ощущение уюта. Выдохнув, Дима тряхнул головой, разбрасывая капли воды, и, усмехнувшись с собственной спешки, положил свой рюкзак на сиденье рядом. Заведя машину, Дима выехал с парковки, чётко держа в голове маршрут до общежития. Он не шутил, когда говорил, что доберётся — и теперь каждый метр пути требовал сосредоточенности. Дворники метались из стороны в сторону с монотонной, почти механической скоростью, будто работали на конвейере: раз — сметают поток воды, два — снова чистый сектор стекла, и тут же его снова заливает ливень. Капли стекали по кромке стекла и срывались вниз, а перед капотом вздымались лёгкие волны — дорога превратилась в сплошную влажную ленту, отражающую тусклый свет фонарей. Дима ехал неторопливо, с предельной осторожностью: в такую погоду любая спешка была опасна. Асфальт стал скользким, будто натёртым воском, а брызги от других машин летели далеко вперёд, на мгновение скрывая разметку и края проезжей части. Движение на улице оказалось плотным — водители, словно сговорившись, двигались в едином неспешном ритме, будто боялись нарушить хрупкое равновесие этого дождливого дня. Из‑за всех этих обстоятельств путь до общежития растянулся на сорок пять минут. Но, учитывая ливень и пробки, это было даже быстро. Дима мысленно похвалил себя за то, что не поддался желанию прибавить скорость, и с облегчением подумал, что, в общем‑то, ему повезло — обошлось без долгих заторов и нервных перестроений. Взяв рюкзак и зонт, который всё это время лежал в бардачке, Дима Позов вышел из машины. Щёлкнул замок, отсекая уютный полумрак салона, и тут же на него обрушилась сырая тяжесть дождливого вечера. Он резко распахнул зонт — тот с лёгким треском расправился, будто крылья, — и, пригнув голову от порывистого ветра, зашагал к общежитию. Быстрым, почти торопливым шагом он преодолел короткую дистанцию до входа, в последний момент чуть не поскользнувшись на блестящем от воды тротуаре. Влетев внутрь, Дима стряхнул капли с зонта, сложил его и поставил у стены, с облегчением ощущая, как с каждым мгновением отдаляется от промозглой улицы. Проходя мимо ресепшена, Позов кивнул дежурной. Она уже привыкла к потоку промокших студентов и, хотя он не был студентом, а выглядел молодо, никаких проблем не возникло. Дима направился к лестнице. Ступени тихо поскрипывали под его шагами, а воздух здесь был совсем другим: тёплым, сухим, пропитанным знакомыми запахами старого здания и чьей‑то готовкой из общей кухни. Поднявшись на второй этаж, Дима свернул в коридор и зашагал вдоль дверей, пока взгляд не зацепился за табличку с номером «205». Он остановился на секунду, выдохнул, будто сбрасывая с себя остатки дорожной суеты, и протянул руку, чтобы постучать в дверь. Сделав это, Позов принялся ожидать ответа. Долго ждать вновь не пришлось и дверь открыли. На пороге стоял полусонный Матвиенко, который, похоже, весь день проспал. Увидев преподавателя, тот сначала потёр глаза, а потом и вовсе пошатнулся от удивления. — Серёж, я же говорил, что приду, — с некой ухмылкой на лице проговорил Позов, проходя в комнату, пока Серёжа всё ещё стоял и не мог до конца осознать ситуации. — А, вы. Не шутили что ль? — неловко отозвался Серёжа, поворачиваясь к преподавателю лицом, стоя всё также у двери. — Неа, —коротко ответил на вопрос Дмитрий Тимурович и начал доставать из своего рюкзака какие то записи и бумаги.— Смотри, Серёж, во-первых сюда подойди, чего там стоишь, как статуя. Серёжа, послушавшись, подошел к преподавателю и сел за стол, всё ещё находясь в неком трансе. Антона сейчас не было, он опять поехал к родителям. «Как вовремя то!» — подумал про себя Матвиенко и начал всматриваться в бумаги, которые Дмитрий Тимурович достал из своего рюкзака. Мельком он глядел и на самого преподавателя, тот стоял и с серьёзным видом рассматривал какие-то записи, даже не бросая взгляд на Серёжу. — Вот, вот это всё, ты сейчас будешь решать, раз осмелился пропустить моё занятие, — с улыбкой на лице проговорил преподаватель. В его голосе не было ни издёвки, ни осуждения. Была какая то доброта, и Сережа не понимал, к чему она? — А чего так много то? — с недовольным лицом спросил Матвиенко, глядя на преподавателя снизу вверх. — А это, чтобы больше пары мои не пропускал, —улыбнувшись сказал Позов и сел напротив. — Решай, я пока другие группы проверять буду. И с этими словами Дима действительно принялся за проверку сегодняшних тестов, поглядывая на Серёжу. Матвиенко, смирившись с неожиданным положением, начал прорешивать первый вариант. С историей у него было всё довольно неплохо, просто он был до ужаса ленивый, и недавняя подработка давала о себе знать. Некоторые вопросы Серхжа пропускал, а на некоторые отвечал очень быстро. Дмитрий Тимурович отметил это про себя и продолжил проверять работы студентов. Время близилось к восьми. За эти два с половиной часа в комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина, нарушаемая лишь шуршанием бумаги, скрипом ручки да редким вздохом Серёжи. Позов, наконец закончив проверку работ групп, медленно поднял взгляд — и сразу наткнулся на студента, который всё ещё склонялся над листом, решая уже непонятно какой по счёту вариант. Плечи Серёжи ссутулились, пальцы побелели от того, как крепко он сжимал ручку, а в глазах читалась та самая глухая усталость, когда даже простая мысль даётся с трудом. — Всё, убирай давай, пока мозги не вскипели, — негромко, но твёрдо произнёс преподаватель, протягивая руку и забирая у парня работу. — Да я не дописал! — резко вскинулся Серёжа и, будто опомнившись, выхватил лист обратно. Он мельком глянул на удивлённого Дмитрия Тимуровича — в этом взгляде мелькнули и раздражение, и отчаяние, словно он сам не понимал, зачем так цепляется за эти недописанные строки. — Хватит. Ты и так уже штук десять прорешал, — выпалил Позов, голос его прозвучал чуть жёстче, чем хотелось бы, но в нём сквозила настоящая забота. — Нельзя так перезагружать мозг — потом вообще ничего не вспомнишь. Серёжа замер на мгновение, будто взвешивая, стоит ли спорить дальше. Потом пальцы его разжались, и он, наконец, отдал работу — недописанную, неровную, с размазанными от усталости пометками. Подняв на преподавателя измученный взгляд, он еле заметно вздохнул, и в этом вздохе уместилась вся тяжесть последнего месяца: недосып, напряжение, бесконечная череда задач, которые никак не хотели складываться в понятный узор. Позов чуть смягчил тон: — На сегодня хватит. Отдохни немного, а завтра свежим взглядом глянешь — многое проще покажется. Серёжа кивнул — не столько в согласии, сколько от усталости, — и откинулся на спинку стула, будто разом лишившись всех сил. Дима, мельком взглянув на работу студента, даже удивился. Всё было написано настолько грамотно, что и не поверишь, что этот человек на каждой паре чуть ли не спит. Позов не смог умалкивать и проговорил своё восхищение вслух. — Это очень-очень хорошо! И не скажешь, что на каждой паре ворон считаешь, — отшутился Позов, но в этой шутке считалась искренняя поддержка и восхищение. Серёжа даже смутился — щёки вспыхнули тёплым румянцем, и он поспешно опустил глаза, будто стыдясь этой внезапной радости. Его почти никогда не хвалили, и теперь он вдруг понял: слушать добрые слова невероятно приятно. А уж когда их говорит преподаватель — тем более такой строгий и требовательный, как Дмитрий Тимурович, — эта похвала становилась чем‑то особенным, почти драгоценным. В груди разливалось непривычное тепло, вытесняя усталость. Казалось, будто после долгого дождя наконец выглянуло солнце — тихо, ненавязчиво, но так ощутимо, что хочется просто сидеть и греться в этом свете. Серёжа неловко посмотрел на преподавателя, подбирая слова, но ничего не смог выдавить — только кивнул ещё раз, чуть улыбнувшись краешком губ. Позов, будто почувствовав его смущение, не стал ничего добавлять — просто чуть наклонил голову, словно подтверждая: «Да, ты справился». И этого хватило. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — не тяжёлой, а спокойной, будто вместе с усталостью ушло и напряжение, сковывавшее плечи последние часы. Серёжа глубоко вдохнул, будто пробуя на вкус эту новую тишину, и впервые за день почувствовал, что всё не так уж плохо. — Ладно, не пропускай больше пары, у тебя отличный потенциал! —быстро выпалил преподаватель и, собрав свои вещи, удалился из комнаты.

***

Серёжа, немного посидев и поразмышляв, решил послушать музыку, дабы отвлечься от навязывающих мыслей. Быстро подключив наушники к телефону, началась первая песня: «Любовная сцена. Дубль первый.» Сережа сразу узнал её, но хоть и слушал её редко, решил не переключать. «Ты абсолютно везде. И абсолютно всегда. Ты на земле и в воде. Ты все минуты в годах.» Матвиенко вдруг вспомнил внезапное знакомство со свои преподавателем примерочной магазина. Тогда он ещё даже представить не мог, что это человек будет его учителем. «Ты будто наш президент, Что целый день в новостях. Ты, как весна в городах И я тобою пропах. Ты будто воздух. Я будто ноздри. Не будь серьезной. Всё очень просто.» Серёже вспомнилась та ситуация под дождём, когда Дмитрий Тимурович стоял над ним, протягивая свой зонт, при это сам промокая под тяжелыми каплями ливня. Он вспомнил, как преподаватель приехал в шесть утра и забрал его, чтобы Серёжа поспал до учёбы. Зачем он вообще приехал? «Мы как патрон и курок. Как пара губ на лице. Ближе, чем Ближний Восток, Чем власть и РБЦ. Ближе, чем Роза и Джек В том самом грустном конце. Чем греко-римский борец На греко-римском борце.» На этих словах Сережа переключил песню, больше не желая думать о нём.