Аромат сандала и жимолости

Гарри возвращался к Северусу за массажем ещё трижды, прежде чем Тобиас объявил о командировке. Каждый раз — под благовидным предлогом: массажист в отпуске, спина невыносима, а пасынок так волшебно снимает напряжение. Каждый раз — та же постель, тот же шёлк цвета шампанского, то же соскальзывание в глубокий, тёплый сон под размеренными движениями длинных пальцев. И каждый раз Северус делал с ним всё то же самое, что и в первый. Гарри просыпался отдохнувшим, посвежевшим, с привкусом чего-то неуловимого на губах и странной, влажной истомой между бёдер, которую списывал на побочный эффект расслабления. Он ни о чём не догадывался. А теперь Тобиас уехал. Кожевенная выставка в Лионе, две недели, ежедневные созвоны в девять вечера — ритуал, который супруг соблюдал с педантичностью, совершенно не свойственной ему дома. Гарри стоял у кухонного островка, прижимая телефон плечом к уху, и слушал монотонный рассказ о дубильных экстрактах и французских поставщиках. На нём были только зелёные стринги — шёлк цвета молодого папоротника — и такой же мини-лифчик с бретельками тоньше нежного цветочного стебелька.Окно над раковиной было приоткрыто, впуская вечернюю прохладу, и кожа покрылась мурашками. — …а они мне говорят: «Месье Снейп, ваша кожа — лучшая на континенте», — голос Тобиаса в трубке звучал довольно, самодовольно. — Представляешь, Гарри? Лучшая на континенте. — Представляю, — отозвался Гарри, переступив босыми ногами по прохладной плитке. — Ты заслужил. Где-то на задворках сознания шевельнулась мысль, что Северус сейчас должен быть на вечерней лекции — он упоминал что-то про биохимию, про профессора Векслера, который не прощает опозданий. И всё же запах разогретого солнцем сандала вдруг заполнил кухню — густой, пряный, с горьковатой перчинкой, которую Гарри узнал бы из тысячи. Он замер. Пластик телефона хрустнул в пальцах. — Гарри? Ты слушаешь? — Да-да. Поставщики. Лион. Прости, я просто… Ноздри омеги дрогнули снова. Запах никуда не делся. Он шёл откуда-то сзади, сгущая воздух до плотности сиропа. Гарри хотел обернуться, но в этот момент влажные, прохладные кончики пальцев коснулись его ягодиц прямо поверх шёлка стрингов — и всё внутри подпрыгнуло к горлу. Телефон едва не выскользнул из ослабевшей руки. — …и тогда я сказал им, что без предоплаты мы даже образцы не отправляем. — голос Тобиаса звучал отдалённо, словно через толщу воды. — Гарри? — Слышу, — выдохнул Гарри, и собственный голос показался чужим. — Образцы. Предоплата. Пальцы — два, длинных и всё ещё хранящих прохладу воды, — скользнули под край стрингов и бесшумно отодвинули ткань в сторону. Подушечка среднего пальца обвела набухший вход в киску по кругу, размазывая естественную смазку, которая предательски выступила в ту же секунду. Гарри вцепился свободной рукой в край столешницы. Костяшки побелели. — …так что к среде они подготовят контракт к подписанию, и я, возможно, вернусь на день раньше. Соскучился по тебе, маленький. Палец вошёл. Один, длинный, до самой второй фаланги, заполняя киску — влажную и ждущую — с такой уверенностью, будто это случалось каждый день. Гарри прикусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус крови. Телефон в руке дрожал. — Я… — голос сорвался. — Я тоже. Скучаю. Второй палец присоединился к первому, и теперь они двигались внутри — нежно, но интенсивно, сгибаясь и разгибаясь в ритме, который заставлял колени подгибаться. Прохладные костяшки сменились теплом разогретой плоти, и каждое движение сопровождалось влажным, едва слышным звуком. Гарри чувствовал, как смазка стекает по внутренней стороне бедра — одна капля, вторая, медленная и горячая. Рука Северуса — та, что не была занята его киской — мягко вынула телефон из пальцев Гарри. На долю секунды трубка исчезла. Гарри услышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком частое — и затем, прямо в ухо, едва различимый шёпот: — Гарри, милый. Старайся стонать тише. Телефон вернулся. Пальцы внутри ускорились. — …и я тут подумал, может, нам стоит съездить куда-нибудь, когда я вернусь? Вдвоём. В Тоскану, ты же любишь Тоскану. Тишина, виноградники, никаких кожевенных цехов, — Тобиас продолжал вещать, не подозревая, что его супруг в этот самый момент стоит на кухне с пальцами собственного сына в киске и изо всех сил пытается не закричать. Гарри зажмурился. За веками взорвались алые всполохи — от каждого движения пальцев, от каждого скольжения по внутренней стенке клитор пульсировал в ответ, набухая так сильно, что касался шёлка стрингов при каждом вдохе. Всё внизу живота превратилось в один оголённый нерв. Северус наклонился ближе, и его дыхание обожгло кожу за ухом — сандал и чёрный перец окутали горло, как ошейник. — …в общем, подумай. Я завтра позвоню в это же время, хорошо? — Хорошо, — сдавленно выдавил Гарри. Бёдра сами по себе начали двигаться, насаживаясь на вторгающиеся пальцы. — Завтра. — Люблю тебя. Целую. На той стороне провода Тобиас нажал отбой. И мир взорвался. Телефон полетел на столешницу, стукнувшись о гранитную поверхность с глухим треском, но Гарри этого уже не слышал. Пальцы внутри него изогнулись под новым углом, задевая точку, о существовании которой он знал лишь анатомически — и с губ сорвался стон такой громкости, что стёкла в кухонном шкафу задребезжали. Рот приоткрылся, язык выскользнул наружу, бархатистый и горячий, блестя от слюны, и задрожал, словно уже ласкал невидимую плоть, и Гарри опёрся обеими руками о столешницу, выгибая спину, открываясь, отдаваясь на волю пальцев, которые теперь трахали его киску без всякой нежности — грубо, размашисто, с чавкающим звуком, заполнившим кухню. — Северус, — имя сорвалось с губ, как молитва. — Северус… Тот не ответил — лишь сорвал с Гарри зелёный лифчик одним движением, обнажая грудь с тугими, затвердевшими сосочками, и в ту же секунду его губы сомкнулись вокруг левого. Гарри закричал. Рот наполнился собственным голосом — высоким, срывающимся, перемежаемым всхлипами, — а грудь выгнулась навстречу горячему рту. Северус сосал. Жадно, глубоко, с втягиванием, от которого по рёбрам разбегались электрические разряды. Язык обводил ареолу по кругу, зубы прикусывали набухшую вершинку, а вторая рука тем временем расстегнула его собственные брюки. Звук молнии потонул в очередном стоне Гарри — пальцы вышли из киски и тут же сменились чем-то бо́льшим, горячим и влажным на кончике. Головка члена упёрлась в истекающее отверстие. Войти внутрь для Северуса оказалось так же легко, как ножу в размягчённое масло. Мышцы Гарри расступились, обхватили, засосали — и омега издал звук, какого сам от себя никогда не слышал. Глубинный, гортанный, животный. Он насадился до основания в одно движение, чувствуя, как каждую складочку внутри распирает от давления, как пульсируют вены на члене Северуса, вжатые в податливые стенки его киски. — Вот так, — выдохнул Северус над его ухом, и в голосе альфы звенело торжество. — Теперь ты кончишь на моём члене. Прямо здесь. На кухне. Первый толчок выбил воздух из лёгких. Гарри упёрся лбом в прохладный гранит столешницы, чувствуя, как всё тело движется вперёд-назад от ритмичных ударов бёдер. Шёлк стрингов — единственное, что ещё оставалось на нём, — натянулся и лопнул где-то сбоку, разорванный нетерпеливой рукой. Клочок зелёной ткани соскользнул на пол. Северус наклонился над ним, одной рукой вжимая в столешницу, а второй обхватывая горло — не сжимая, просто фиксируя, удерживая, и от этого жеста по телу Гарри прошла дрожь, а колени подогнулись окончательно. Если бы не стальная хватка альфы, он бы сполз на пол лужицей расплавленного желания. — Глубже, — простонал он, сам не веря в то, что говорит. — Пожалуйста, Северус, глубже. Тот подчинился. Следующий толчок достиг шейки — и Гарри кончил с такой силой, что зрение отказало на несколько секунд. Из киски выплеснулась жидкость, заливая бёдра Северуса, стекая по ногам Гарри, капая на плиточный пол крупными каплями. Спазмы сжимали член внутри с частотой пульса, и Северус, не выдержав, зарычал — низко, утробно — и кончил следом, заполняя омегу горячей, пульсирующей спермой до самого предела. На несколько секунд кухня замерла. Только дыхание — два рваных ритма, сливающиеся в один, — и тихое капанье жидкости на пол. Но Северус не остановился. Отдышавшись ровно десять секунд, он развернул Гарри лицом к себе, подхватил под ягодицы и усадил на край кухонного стола. Тарелка, оставленная с завтрака, со звоном улетела на пол. Стул отъехал в сторону от пинка. Гарри обхватил ногами талию альфы, сцепил лодыжки за его спиной, и новый вход — на этот раз в заднюю дырочку, тугую, ещё не тронутую сегодня, — заставил его выгнуться назад, хватаясь за край стола обеими руками. — Две дырочки, — прошептал Северус, входя медленно, дюйм за дюймом, — и обе мои. Сегодня я не оставлю ни одну без внимания. Он сдержал слово. Задняя дырочка разрабатывалась дольше — Северус был терпелив, входил по миллиметру, давая мышцам привыкнуть, и Гарри стонал без перерыва, с открытым ртом, из которого вырывались хриплые стоны, и закатившимися глазами. Когда член наконец погрузился полностью, омега уже ничего не соображал. Мысли исчезли. Осталось только тело — натянутые до предела нервы, влажная кожа, пульсация в каждой точке, которой касался альфа. Стол скрипел. Плита позвякивала решёткой. Где-то за окном зажглись уличные фонари, но в кухне Гарри не видел ничего, кроме чёрных глаз Северуса, нависающих над ним. Толчки становились быстрее, размашистее. Второй оргазм настиг его внезапно — без предупреждения, без нарастания. Просто ударил под дых и скрутил в спазме такой силы, что из груди вырвался крик — такой громкий внутри, но снаружи лишь сорванный, хриплый выдох. Голос сел, оставив только влажное дыхание и стон, похожий на всхлип. — В спальню, — скомандовал Северус, всё ещё не выходя из него. — Ещё не всё. Путь до спальни Гарри не запомнил. Кажется, его несли. Кажется, он цеплялся за плечи альфы, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, и втягивал запах сандала как единственный источник кислорода. Спальня встретила их смятыми простынями — следами последнего «лечебного массажа», который Гарри по-прежнему считал невинным, — и теперь на эти простыни его бросили, как добычу. Он упал на спину, раскинув руки, и Северус накрыл его сверху, входя спереди, в киску, которая всё ещё была скользкой от предыдущей порции спермы. Эта поза — классическая, лицом к лицу — оказалась самой интимной. Гарри смотрел в чёрные глаза и видел там отражение собственного безумия. Собственного желания. Семилетней засухи, которая закончилась сегодня ливнем. Северус двигался медленно, почти лениво, и на этот раз без грубости — глубоко, размеренно, с тем совершенным контролем, который был у него во всём. Их губы встретились. Поцелуй получился солёным — то ли от слёз, выступивших у Гарри от переизбытка ощущений, то ли от пота, струившегося по лицам обоих. Языки сплелись. Бёдра двигались синхронно. Оргазм накрыл обоих одновременно — без крика, без судорог, а тихой, глубокой волной, которая прокатилась от макушки до пят и оставила обоих лежать неподвижно, сплетёнными в один влажный, дышащий комок. Но и это было не всё. Душ. Гарри едва держался на ногах, когда Северус втолкнул его в кабину из матового стекла. Горячая вода ударила по плечам, смешиваясь с охладевшей спермой на бёдрах. Гарри опёрся ладонями о плитку, опустил голову, подставляя затылок под струи, и почувствовал, как головка члена альфы снова скользнула в него сзади. Теперь, стоя, под водой, с мокрыми волосами, облепившими лицо, он застонал так, что звук эхом отразился от кафельных стен. — Я больше не могу, — прошептал Гарри, и это была правда. Но тело ответило иначе. Киска сжалась вокруг нового вторжения с голодной, отчаянной жадностью, и ноги разошлись шире сами собой, впуская глубже. Вода заливала глаза. Пар затуманивал стекло. Северус держал его за бёдра, входя под углом, который заставлял Гарри подниматься на цыпочки при каждом толчке, царапая ногтями мокрый кафель. Он уже ничего не соображал. Просто стонал — монотонно, на одной ноте, высунув кончик языка, по которому стекали струи воды. Каждый толчок выбивал из лёгких остатки воздуха. Каждый спазм напоминал, что где-то там, за пеленой удовольствия, существует мир, в котором есть работа, обязательства, муж в командировке и созвоны в девять вечера. Но этот мир остался по ту сторону душевой. Здесь, в горячем пару, существовал только ритм. Только наполненность. Только пальцы, до боли вжимающиеся в бёдра, и низкое рычание над ухом. Когда Северус наконец кончил — последний раз за эту ночь, — у Гарри не осталось сил даже на то, чтобы открыть глаза. Его подхватили, вынесли, завернули во что-то тёплое и махровое. Подушка под щекой пахла лавандой и миндалём. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: массажное масло, но мозг отказался её обрабатывать. Чьи-то губы коснулись его виска. Где-то далеко-далеко, словно с другой планеты, донёсся голос Северуса: — Спи. У тебя завтра созвон в девять. И Гарри, ещё до того как смысл этих слов достиг рассудка, уже провалился в сон — глубокий, тёплый, лишённый сновидений. На прикроватной тумбе зажёгся экран телефона. Пропущенный вызов от «Тобиас ♡» и сообщение: «Ты уже спишь, малыш? Позвоню завтра. Целую».