Аромат сандала и жимолости

Тобиас вернулся на день раньше. Гарри узнал об этом, когда вышел в прихожую, вытирая руки кухонным полотенцем. Входная дверь распахнулась, впуская запах кожевенного цеха — дубильные экстракты, пот, что-то металлическое, — и высокую фигуру альфы, который швырнул чемодан на пол и сграбастал омегу в объятия прежде, чем тот успел произнести хоть слово. — Сюрприз, маленький, — прогудел Тобиас, зарываясь носом в волосы Гарри. От него пахло усталостью, дешёвым самолётным кофе и тем самым одеколоном, который он покупал в дьюти-фри. — Контракт подписали вчера. Я взял билеты, как только освободился. Гарри позволил себя обнять. Руки машинально легли на плечи мужа — широкие, тяжёлые, знакомые до автоматизма, — но где-то в глубине живота уже скручивался холодный узел. За спиной Тобиаса, в дверном проёме кухни, стоял Северус. Лицо пасынка не выражало ничего — каменная маска, отточенная годами практики, — но костяшки пальцев, сжимающих дверной косяк, побелели до мраморной белизны. Запах разогретого сандала на долю секунды перебил даже кожевенную вонь — острый, предупреждающий, как рычание перед броском. — Море, — продолжал Тобиас, отстраняя Гарри на расстояние вытянутых рук и оглядывая с довольной улыбкой собственника. — Ты же хотел на море. Я договорился с агентством — вилла на побережье, три спальни, бассейн, частный пляж. Северус летит с нами, семейный отдых. — Как мило, — произнёс Северус, и в его тоне Гарри расслышал ноту, от которой волоски на предплечьях встали дыбом. Никто больше ничего не сказал. Тобиас уже шагал в спальню — переодеваться с дороги, — а Гарри остался стоять в прихожей, чувствуя, как два альфьих запаха сплетаются в воздухе в удушающий коктейль. Где-то внутри, под холодным узлом, затеплилось что-то ещё — предвкушение, острое и запретное, — но омега задавил его усилием воли. Самолёт, трансфер, пальмы вдоль серпантина. К вечеру следующего дня они заселились в белую виллу с терракотовой крышей и видом на Средиземное море. Дом стоял на скале, окружённый кипарисами и олеандрами, и воздух здесь пах солью, нагретой хвоей и чем-то цветочным — гардения, кажется. Комнаты распределились быстро: Гарри и Тобиас заняли хозяйскую спальню с панорамным окном от пола до потолка, Северус — гостевую в противоположном крыле, отделённую длинным коридором и просторной гостиной. На следующее утро Гарри открыл чемодан. Купальники лежали аккуратными стопками — он заказал их все разом, вчера, пока Тобиас спал после дороги. Лихорадочно листал каталоги на планшете, тратил деньги с карты мужа с каким-то болезненным, почти истерическим азартом. Крохотные бикини цвета фуксии, едва прикрывающие соски. Стринги из золотистой сетки, которые ничего не скрывали — только подчёркивали. Сливочно-белое боди с вырезом до пупка. Изумрудное монокини с цепочками вместо боковых завязок. И чёрный купальник-ленты — три полоски ткани, соединённые серебряными кольцами, — который оставлял ягодицы полностью открытыми, а спереди прикрывал ровно ничего, потому что ширина ленты не превышала трёх сантиметров. Гарри выбрал чёрный. Он натянул его перед зеркалом в ванной, чувствуя, как прохладный шёлк ложится на кожу. Серебряное кольцо над копчиком холодило поясницу. Лента спереди прошла ровно по линии клитора, оставляя половые губы открытыми с обеих сторон — если присмотреться, в зеркале можно было увидеть розовую, чуть припухшую плоть, влажно блестящую от крема. Гарри провёл пальцем по краю ленты, поправил её, чувствуя, как от этого прикосновения клитор тут же отозвался тянущей пульсацией. Он закусил губу. Поправил бретельки — точнее, цепочки, которые заменяли их, — и вышел. Пляж был частным — полоска белого песка, огороженная скалами, шесть лежаков и зонтиков, ни души вокруг. Волны накатывали с тихим шелестом, солнце плавило воздух до состояния жидкого стекла. Гарри скинул парео и пошёл к воде, чувствуя, как песок обжигает босые ступни. Взгляды впились в него с двух сторон одновременно. Тобиас — с лежака слева, где он устраивался с газетой и бокалом сангрии, — замер с открытым ртом. Газета соскользнула с коленей, не замеченная. Его глаза прошлись по телу омеги снизу вверх: от щиколоток до ягодиц, полностью открытых чёрными лентами, по изгибу талии, по цепочкам, перекрещивающимся на спине, до плеч, на которых блестели капли солнцезащитного крема. Северус — с лежака справа, где он якобы читал «Продвинутую органическую химию», — смотрел иначе. Его взгляд был горячее солнца. Тяжёлый, собственнический, он прошёлся по телу Гарри, как язык, — медленно, обстоятельно, задерживаясь на каждой детали. На серебряном кольце, соединяющем ленты над копчиком. На полоске ткани, которая спереди едва прикрывала клитор, но оставляла открытыми нежные складки киски с обеих сторон — розовая, блестящая от крема плоть просвечивала в узких прорезях между лентами. Если присмотреться, можно было увидеть, как подрагивают половые губы при каждом шаге. Губы Северуса сжались в тонкую линию. Книга в его руках даже не была открыта на нужной странице. — Гарри, иди сюда, — позвал Тобиас, и его голос прозвучал хрипло. — Дай я тебя намажу. Он мазал долго. Слишком долго для защиты от солнца. Ладони скользили по плечам, по ключицам, спускались к груди — большие пальцы задерживались на сосках дольше необходимого, обводя их кругами, пока Гарри не закусил губу, сдерживая вздох. Под тонкой тканью лент соски затвердели, выступив тугими горошинами, и Тобиас хмыкнул довольно, касаясь их снова — уже намеренно. Потом живот, бёдра, и вот пальцы уже поддевают край ленты, забираются под неё, оглаживая тазовую косточку. Ещё немного — и они коснулись бы клитора, который уже пульсировал в ожидании. — Тобиас, — выдохнул Гарри, перехватывая его запястье. — Мы на пляже. — И что? — хмыкнул альфа, целуя его в шею, прямо в то место за ухом, от которого Гарри обычно млел. Сейчас же он просто замер, чувствуя, как кожу прожигает чужой взгляд — не мужа. — Ты мой супруг. И ты в этом… — Тобиас отстранился, оглядывая купальник ещё раз, с тем же самодовольным прищуром, — …в этом произведении искусства. Я имею право. Краем глаза Гарри видел, как побелели костяшки Северуса, сжимающие книгу. Видел, как желваки заходили на скулах. Видел, как альфа медленно, очень медленно перевёл взгляд на отца — и в этом взгляде читалось обещание, от которого даже на тридцатиградусной жаре повеяло ледяным холодом. Следующие часы превратились в пытку — для всех троих. Тобиас не убирал рук от Гарри ни на минуту: обнимал за талию, когда они шли к воде, придерживал за ягодицы, когда омега наклонялся за полотенцем, гладил по шее, по плечам, по внутренней стороне бедра — там, где кожа была самой чувствительной. Каждый жест был демонстрацией — собственник метил территорию, не подозревая, что территория уже давно принадлежит другому. Гарри чувствовал, как взгляд Северуса прожигает каждое место, которого касался отец, и с трудом подавлял дрожь, не имевшую ничего общего с ветром. К вечеру нервы звенели, как перетянутые струны. Гарри казалось, что воздух между ними троими можно резать ножом. Вилла встретила их кондиционированной прохладой. Тобиас заказал ужин в номер — морепродукты, паэлья, вино, — и они втроём расселись за обеденным столом в гостиной, смежной с хозяйским номером. Гарри переоделся в лёгкий сарафан без белья — после целого дня в лентах кожа требовала свободы. Ткань скользила по телу при каждом движении, и омега ловил себя на том, что постоянно поправляет бретельку, сползающую с плеча. Тобиас, раскрасневшийся после душа и первого бокала, занял место во главе стола. Гарри сел по правую руку от него — слишком далеко, чтобы муж мог дотянуться незаметно, — а вот Северус опустился на стул рядом с Гарри, слева, почти касаясь бедром его бедра. Близко. Слишком близко для приличий, но недостаточно, чтобы вызвать подозрения у поглощённого едой и вином Тобиаса. Северус ел мало. Его прибор двигался размеренно, но взгляд — тяжёлый, маслянистый — не отрывался от Гарри. Тобиас, раскрасневшийся после второго бокала, вещал о перспективах испанского кожевенного рынка и ничего не замечал. — …а эти каталонцы думают, что могут конкурировать с нашим сафьяном, — Тобиас потянулся за бутылкой. — Гарри, передай мне… да нет, сзади тебя, на серванте. Гарри повернулся вполоборота на стуле, вытягивая руку к бутылке, стоявшей на серванте позади него. Сарафан задрался, открывая бёдра почти полностью, и на долю секунды он замер в этой позе — полуобнажённый, тянущийся, беззащитный. И именно в этот момент ладонь Северуса, лежавшая на его собственном бедре, скользнула в сторону — под столом, невидимая для Тобиаса, — и пальцы коснулись промежности Гарри. Омега вздрогнул, но удержал равновесие. Пальцы — два, длинных, ледяных от бокала с белым вином, который он только что держал, — бесшумно раздвинули влажные складки киски и скользнули внутрь, заполняя до второй фаланги одним движением. Гарри почувствовал, как растягиваются мышцы, впуская их, как собственная смазка — предательская, мгновенная — обволакивает подушечки. Влажный звук потонул в звоне бокалов. — Нашёл? — спросил Тобиас, всё ещё не оборачиваясь, копаясь в паэлье. — Да, — выдохнул Гарри, и голос предательски дрогнул. Пальцы внутри согнулись, находя точку, от которой в глазах вспыхнули белые искры. — Вот она. Он опустился обратно на стул, и рука Северуса последовала за ним — теперь уже удобно устроившись между его бёдер, продолжая двигаться. Ткань сарафана упала обратно на колени, скрывая то, что происходило под столом. Северус сидел с каменным лицом, но его правая рука — та, что не держала вилку — отсутствовала. Угол его плеча и лёгкий наклон корпуса говорили о том, что рука находится где-то под столом. Где-то между бёдер Гарри. — Превосходная паэлья, — заметил Тобиас, не глядя ни на кого. — Надо будет узнать у повара рецепт для нашего ресторана. — Непременно, — согласился Северус, и его губы изогнулись в улыбке, предназначенной только Гарри. Под столом третий палец присоединился к первым двум, растягивая киску так широко, что омега вцепился в край стула. Ногти скрипнули по дереву. Ужин продолжался. Тобиас болтал о планах на завтрашний день — аренда яхты, рыбалка, возможно, дайвинг. Гарри кивал, вставлял односложные ответы и молился, чтобы муж не заметил, как подрагивают его плечи, как прерывисто он дышит. Пальцы внутри двигались размеренно — входили, выходили, разводились веером, растягивая податливые стенки, снова сжимались вместе, — и каждое движение сопровождалось тихим, влажным чавканьем, которое, к счастью, заглушалось разговорами и плеском вина. Смазка стекала по бёдрам. Гарри чувствовал, как ткань сарафана намокает в том месте, где соприкасается с сиденьем стула. Клитор пульсировал, набухший и забытый — пальцы Северуса намеренно обходили его стороной, дразня, но не давая разрядки. Каждый раз, когда подушечки проходили в миллиметре от него, Гарри едва сдерживал стон, превращая его в кашель. — Я, пожалуй, прилягу, — объявил наконец Тобиас, поднимаясь и потягиваясь. — Завтра вставать рано. Гарри, ты идёшь? — Сейчас, — голос омеги сорвался на полуслове. — Я… помогу Северусу убрать со стола. Тобиас кивнул, чмокнул Гарри в макушку и скрылся в спальне. Дверь закрылась с мягким щелчком. Через минуту оттуда донёсся тихий храп — альфа засыпал мгновенно, как всегда после обильной еды и двух бокалов вина. Пальцы вышли. Гарри выдохнул — громко, со всхлипом, — и тут же был вздёрнут на ноги. Северус стоял над ним, высокий и страшный в своей ярости, и глаза его горели так, что омега попятился. От альфы исходил жар, смешанный с запахом сандала и мускуса, — тяжёлый, дурманящий. — Пойдём, — произнёс он одними губами, и это было не приглашение. Это был приказ. До гостевого номера они шли через всю виллу. Северус впереди, Гарри следом — на подгибающихся ногах, с мокрыми бёдрами и сарафаном, прилипшим к телу. Пальцы альфы всё ещё блестели в полумраке коридора — влажные, пахнущие омегой, — и он не вытирал их. Нёс перед собой, как трофей. Гарри смотрел на эти пальцы, на то, как поблёскивает на них его собственная смазка в свете, и чувствовал, как новая волна жара прокатывается по телу. Дверь номера закрылась. Щёлкнул замок. Комната была меньше хозяйского номера, но уютнее — приглушённый свет, широкая кровать с балдахином, двери на балкон распахнуты, и шум прибоя наполнял пространство ритмичным шёпотом. Северус развернул Гарри к себе лицом и, не сводя с него глаз, поднёс влажные пальцы к губам. Облизал. Медленно, по одному, собирая смазку языком — так тщательно, словно пробовал редкое лакомство. — Ты только посмотри, милый, — произнёс он, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Твоя киска так течёт. Течёт на мои пальцы посреди ужина, пока твой муж сидит в метре от тебя и рассуждает о сафьяне. Он тебя явно не удовлетворяет. Гарри открыл рот, чтобы возразить, но из горла вырвался только стон — потому что рука Северуса уже снова была под сарафаном, и пальцы входили в него сзади, сразу два, грубо, без подготовки, и это было именно то, чего он хотел. Чего он ждал весь этот бесконечный день. — На колени. Омега опустился прежде, чем осознал команду. Ковёр под коленями был пушистый, кремовый — он почувствовал его мягкость даже сквозь пелену возбуждения. Руки сами потянулись к брюкам альфы, расстёгивая молнию, освобождая член — тот самый, огромный, с набухшими венами и влажной, блестящей головкой. Гарри помнил его форму каждой своей дырочкой, каждым изгибом внутри, и сейчас, глядя на него вблизи, он чувствовал, как рот наполняется слюной. Язык коснулся уздечки — той самой чувствительной точки под головкой. Северус выдохнул сквозь зубы, и его бёдра дрогнули. Гарри обвёл головку по кругу, собирая предэякулят, — солёный, густой, с привкусом сандала даже здесь. Губы растянулись, принимая толщину, и челюсть заныла сразу, но омега продолжал — медленно, старательно, погружая член в рот дюйм за дюймом. Язык прижимался к нижней стороне ствола, чувствуя каждый венозный узелок, зубы прикрывались губами, а вторая рука легла на мошонку, массируя, перекатывая тяжёлые яички в пальцах. — Вот так, — голос Северуса стал ниже, бархатистее. — Смотри на меня. Гарри поднял глаза. Зелёные — в чёрные. Член во рту, губы растянуты до предела, слюна стекает по подбородку — он чувствовал её тёплую дорожку на коже, — и в этом взгляде было столько покорности, столько омежьего обожания, что альфа зарычал и, схватив Гарри за волосы, начал вбиваться в горло сам — глубоко, жёстко, без предупреждения. Сарафан треснул по шву. Гарри не заметил. Всё, что существовало в мире, — это ритм. Толчки. Солёный вкус. Пальцы, стальной хваткой держащие затылок. Собственные стоны, вибрирующие вокруг ствола и заставляющие альфу рычать громче. — Хватит, — Северус вытащил его изо рта за волосы, и Гарри захныкал от потери наполненности. Слюна потянулась от губ к головке члена прозрачной нитью, лопнула. — На кровать. На четвереньки. Позиция, в которой омега оказался через секунду, была до неприличия открытой. Сарафан, разорванный и мокрый, валялся на полу. Гарри стоял на коленях и локтях, прогнув спину, разведя бёдра, — и обе дырочки, влажные и припухшие после пляжных прикосновений Тобиаса и пальцев Северуса под столом, были полностью доступны. Балдахин над кроватью покачивался от сквозняка с балкона. Прибой шумел где-то внизу, отсчитывая ритм. Прохладный ночной воздух касался разгорячённой, истекающей смазкой плоти, и Гарри вздрагивал от каждого дуновения. Первый толчок пришёлся в киску. Гарри вскрикнул — громко, не сдерживаясь, и эхо заметалось между стен. Член вошёл до основания в одно движение, заполняя так плотно, что перед глазами заплясали огоньки. Мышцы сжались вокруг знакомой формы, приветствуя каждый изгиб, каждую пульсирующую вену, и смазка потекла новой волной, смазывая путь и стекая по внутренней стороне бёдер. — Сегодня, — проговорил Северус, начиная двигаться — размеренно, мощно, с силой, от которой кровать заскрипела в такт, — сегодня он трогал тебя весь день. Мою омегу. Мою киску. Мою попку. — Каждое слово сопровождалось толчком, глубоким и точным. — Он думает, что имеет право. Думает, что ты принадлежишь ему. Гарри только стонал в ответ — громко, на одной ноте, с высунутым языком, по которому стекала слюна. Слова альфы текли сквозь него, как горячий воск, и каждое «моя» посылало электрический импульс прямо в клитор, заставляя его пульсировать в такт толчкам. Северус вышел из киски — Гарри всхлипнул от внезапной пустоты, — и переставил головку к заднему отверстию. Та была уже достаточно влажной: смазка обильно покрывала всю промежность, стекала из киски вниз, смешиваясь с потом. Вход поддался легче, чем обычно, — головка протолкнулась сквозь тугое колечко, и Гарри застонал в голос, чувствуя, как растягиваются мышцы. Вторжение в заднюю дырочку всегда ощущалось иначе: глубже, теснее, интимнее. Гарри уронил голову на подушку и застонал в ткань, пока альфа разрабатывал его с той самой методичной тщательностью, которая когда-то начиналась как «лечебный массаж». — Моя задняя дырочка, — комментировал Северус, двигаясь всё быстрее. Слова падали размеренно, как удары метронома, и от каждого Гарри сжимался сильнее. — Моя тугая, прекрасная попка. Никто больше не войдёт сюда. Никто. Толчки ускорились. Кровать ударялась о стену — размеренный, громкий стук, который, к счастью, заглушался шумом прибоя. Где-то в хозяйском номере на другом конце виллы спал Тобиас, и эта мысль — запретная, острая, как лезвие бритвы, — довела Гарри до первого оргазма. Он кончил с криком, зарывшись лицом в подушку, и киска пульсировала, истекая соком, хотя внутри уже было пусто. Северус не остановился. Он перевернул Гарри на спину — омега был податливым, как тряпичная кукла, — закинул его ноги себе на плечи и вошёл в киску опять. Лицом к лицу, глядя в затуманенные зелёные глаза. Теперь темп был медленнее, но глубже, и каждый толчок достигал шейки, посылая волны дрожи по всему телу. Гарри царапал спину альфы, оставляя красные полосы, и шептал что-то бессвязное — мольбы, признания, имя, повторяемое как молитва. — Скажи, чей ты, — потребовал Северус, замедляясь почти до остановки. Головка члена замерла у самого входа, и Гарри заскулил, пытаясь насадиться глубже. — Твой, — выдохнул он. — Только твой. Альфа удовлетворённо рыкнул и вошёл до конца — одним мощным движением. Второй оргазм накрыл их одновременно. Северус зарычал и кончил глубоко в киску — горячая сперма заполнила омегу толчками, пульсируя в такт сердцебиению, обжигая изнутри. Гарри выгнулся дугой, и из груди вырвался крик — такой громкий внутри, но снаружи лишь сорванный, хриплый выдох. Голос сел, оставив только влажное дыхание и стон, похожий на всхлип, пока тело содрогалось в волнах экстаза. За окном луна поднялась над морем, нарисовав серебряную дорожку на воде. Но альфа всё ещё не насытился. Он вышел — Гарри почувствовал, как сперма тут же потекла из растянутого отверстия, — перевернул омегу на бок, закинул одну его ногу себе на бедро и вошёл снова. Теперь сбоку, под новым углом, от которого член тёрся о стенки иначе, доставая до каких-то новых, неизведанных точек. Гарри стонал хрипло и безостановочно, пока слёзы текли по вискам — он даже не заметил, когда начал плакать. Потом Северус посадил его сверху, позволяя самому задавать ритм. Гарри скакал на члене, запрокинув голову, с открытым ртом, и грудь его подпрыгивала, а волосы разметались по плечам — влажные от пота пряди прилипали к коже. — Моя, моя, моя… — слова альфы вбивались в сознание с каждым движением. Потом они снова были на четвереньках. Потом снова на спине. Время потеряло смысл. Существовали только толчки. Только наполненность — членом в попке, членом в киске, пальцами, которые входили в обе дырочки сразу, пока альфа шептал непристойности на ухо. Только запах сандала и чёрного перца, смешанный с жимолостью и тающим сахаром. Только руки, сжимающие его бёдра, его талию, его горло — нежно, но властно, — и пальцы, которые наконец коснулись клитора, заставляя кончить снова и снова, пока перед глазами не поплыли тёмные пятна. Гарри заснул, когда небо за балконом начало светлеть. Он лежал на боку, в позе эмбриона, с членом Северуса всё ещё внутри — в задней дырочке, которая и во сне ритмично сжималась вокруг него, с жадностью, не желавшей отпускать. Альфа чувствовал эти сокращения, лёжа за его спиной, и смотрел в рассветное небо, поглаживая бедро омеги кончиками пальцев. Первые лучи солнца окрасили воду в розовый и золотой, чайки закричали над скалами. Осторожно, миллиметр за миллиметром, он вышел. Мышцы судорожно сократились, издав влажный, хлюпающий звук, и сжались в пустоте. Из обоих отверстий начала вытекать сперма — медленно, густыми белыми дорожками, стекая на простыни, пачкая бёдра. Северус посмотрел на это. Затем поднёс пальцы к киске, собрал вытекающую жидкость и втолкнул обратно — глубоко, тщательно, в обе дырочки по очереди. Гарри во сне простонал — тихо, удовлетворённо, — и его тело послушно впитало семя, мышцы сжались и расслабились в последний раз. — Не волнуйся, милый, — прошептал Северус, поглаживая его по животу, где под пальцами уже грезилась округлость. — Твоему муженьку я найду новую жену. А тебя я заберу себе. Он наклонился и поцеловал Гарри в висок — нежно, почти благоговейно. — Омега должна быть с Альфой. Со мной. Ты будешь моей женой. Родишь мне деток. Палец обвёл сосок, и даже во сне тот напрягся, затвердел, сморщившись в тугую горошину. — Они у нас будут очень красивые. И очень умные. Шум прибоя за окном стал тише. Первый луч солнца скользнул по балдахину, рисуя золотые узоры на смятых простынях. Северус лёг рядом, притянул Гарри к себе — спиной к груди, — накрыл их обоих одеялом и закрыл глаза. Его омега. Его будущая жена. Мать его детей. Завтра — уже сегодня — всё изменится. Но пока можно было просто спать, чувствуя, как дыхание Гарри выравнивается в унисон с его собственным, а внутри альфы разгорается спокойная, уверенная решимость.