Аромат сандала и жимолости

Месяц после магической церемонии пролетел как одно долгое, влажное, наполненное стонами мгновение. Гарри просыпался каждое утро с членом Северуса внутри себя — в киске или в попке, иногда в обеих по очереди, потому что альфа взял за правило начинать день с того, чтобы его омега ни на секунду не чувствовал пустоты. Они почти не завтракали за столом: Гарри принимал пищу, только когда Северус кормил его с ложки собственной спермой, собранной после утреннего оргазма, или прямо с члена, пока омега стоял на коленях и жадно глотал густые, солёные капли. Тело Гарри расцвело. Метка на шее сияла мягким золотом, а запах — жимолость и подтаявший сахар — стал ещё гуще, смешиваясь с сандалом Северуса в единый аромат истинной пары, который окутывал их дом, как кокон. На двадцать третий день после свадьбы Гарри стоял в ванной, дрожащими пальцами разрывая упаковку теста на беременность. Задержка была уже неделю, и грудь стала болезненно чувствительной — стоило Северусу коснуться сосков губами, как омега едва не кончал от одного этого прикосновения. Две полоски. Две яркие, неоспоримые полоски проступили на индикаторе почти мгновенно. Гарри смотрел на них, и отражение в зеркале улыбалось ему — раскрасневшееся, с припухшими от ночных поцелуев губами. Он выбежал из ванной, всё ещё с тестом в руке, и Северус поймал его в объятия раньше, чем Гарри успел произнести хоть слово. — Я знаю, — прошептал альфа, зарываясь носом в его волосы. — По запаху. Ты пахнешь иначе уже неделю. Молоком и чем-то… тёплым. Нашим. Визит к маг-медику подтвердил то, что они уже знали: четыре месяца. Гарри был на четвёртом месяце. Получалось, что он понёс ещё в Испании, в самый разгар их тайных встреч, задолго до того, как Тобиас подписал бумаги о разводе. — Это значит, что ты никогда не был его, — Северус сжал его ладонь, и в чёрных глазах горело торжество. — Даже тогда, в его доме, ты носил моего ребёнка. Гарри расплакался. Слёзы текли по щекам — не горькие, а очищающие, смывающие остатки семи лет пустоты. Северус слизывал их, целовал мокрые ресницы, а вечером того же дня уложил его на кровать и любил четыре часа подряд — медленно, глубоко, лицом к лицу, с ладонями на ещё плоском, но уже чуть округлившемся животе и шёпотом: «Там наша дочь. Я знаю, что дочь. Ты носишь мою девочку». Беременность превратила Гарри в создание, состоящее из сплошного желания. Гормоны омеги взбесились — он тёк постоянно, просыпался среди ночи от ноющей пустоты в киске и будил альфу, молча забираясь сверху. Северус не жаловался. Он брал его столько, сколько требовалось — на боку, когда живот стал слишком большим для других поз; сзади, стоя на четвереньках, с подушкой под грудью; в ванной, где тёплая вода снимала напряжение с поясницы, а член альфы входил особенно глубоко, заставляя Гарри стонать в мокрый кафель. Однажды, на шестом месяце, когда соски Гарри начали выделять капельки молозива, Северус не выдержал. Он уложил омегу на спину, припал губами к груди и начал сосать — медленно, осторожно, а его пальцы в это время двигались в киске, собирая смазку и размазывая по клитору. Гарри кончил от одной только стимуляции сосков, вскрикнув и выгнувшись дугой, а молозиво сладковатой струйкой потекло альфе в рот. С тех пор это стало их ритуалом — каждую ночь перед сном Северус пил из его груди, а потом входил сзади, пока Гарри сжимал зубами подушку. Роды случились на тридцать седьмой неделе. Девочка — крохотная, с копной чёрных волос и зелёными глазами, которые распахнулись через минуту после первого крика. Северус держал дочь в своих длинных пальцах, и эти пальцы — те самые, что когда-то скользили под шёлк стрингов спящего Гарри, — теперь дрожали. Альфа плакал. Беззвучно, одними дорожками слёз по резким скулам, и Гарри смотрел на них с больничной койки и чувствовал, как сердце распирает грудную клетку. Элинор. Элли. Их девочка. Прошло полгода. Дом на окраине магического Лондона утопал в зелени — жимолость оплетала веранду, и её запах смешивался с естественным ароматом Гарри, создавая облако, в котором Северус проводил каждую свободную минуту. Он вернулся к преподаванию — зельеварение в академии, три дня в неделю, — но остальное время принадлежало семье. Гарри ушёл из Министерства. Его новым миром стали детская с кремовыми обоями, кухня, где он пёк пироги с корицей, и спальня, где альфа по-прежнему не давал ему уснуть раньше полуночи. В тот вечер Элли уснула рано — нагулялась в саду, надышалась июньским воздухом. Гарри уложил её в колыбель, поцеловал в тёплый лобик и спустился в гостиную. На нём был комплект, купленный специально для таких вечеров — когда дочь спит, а альфа возвращается из академии голодным до него. Розовое кружево бюстгальтера едва прикрывало соски — увеличившиеся после родов, всё ещё чувствительные, с капельками молока, которые проступали на ткани при малейшем возбуждении. Трусики — бразильяна, с разрезом спереди, оставляющим клитор открытым, и сзади — две тонкие полоски ткани, расходящиеся в стороны ровно так, чтобы обе дырочки были доступны без лишних движений. Северус вошёл, когда Гарри поправлял бретельку перед зеркалом. Замер на пороге. Сумка с конспектами упала на пол. — Ты специально, — произнёс он, и голос сел сразу, охрип. — Ты знаешь, что я не могу на тебя смотреть без того, чтобы… — Чтобы что? — Гарри обернулся, и розовое кружево скользнуло по бёдрам, зацепившись за выступающую тазовую косточку. Ответом было рычание — низкое, от которого в киске потеплело мгновенно, а клитор набух и прижался к влажной ткани трусиков. Диван принял их обоих через три секунды. Гарри оказался на спине, розовые трусики сдёрнуты в сторону, и головка члена Северуса уже скользила по мокрым складкам, размазывая смазку, — большая, горячая, пульсирующая. Омега застонал — громко, открыто, не сдерживаясь, — когда головка растянула киску и погрузилась до основания, заполняя каждую складочку, прижимаясь к передней стенке. Их дочь спала на втором этаже, и единственным свидетелем был июньский вечер за распахнутым окном. Ноутбук на кофейном столике зажужжал вентилятором и пискнул входящим видеозвонком. Имя на экране высветилось крупными буквами: «ТОБИАС СНЕЙП». Гарри замер. Пальцы, сжимавшие плечи Северуса, дрогнули. — Не отвечай, — прошептал альфа, продолжая двигаться — медленно, глубоко, с влажным чавканьем, заполнившим комнату. — Пусть видит, что мы заняты. — Он будет звонить снова, — выдохнул Гарри, и бёдра сами подались навстречу очередному толчку. — Может… просто узнать, что ему нужно? Чёрные глаза вспыхнули. Северус посмотрел на экран, потом на омегу под собой — раскрасневшегося, с закушенной губой и розовым кружевом, сбившимся на талии, — и его губы изогнулись в улыбке, от которой всё внутри Гарри сжалось в предвкушении. — Ответь, — произнёс он, и это был не совет. — Поставь ноутбук так, чтобы он видел только твоё лицо. Отвечай. А я продолжу. Гарри потянулся к кофейному столику одной рукой, вторая всё ещё цеплялась за плечо альфы. Палец скользнул по тачпаду. Экран загорелся. Лицо Тобиаса возникло в окне видеосвязи — загорелое, с лёгкой небритостью, на фоне кожаного дивана в его новой квартире. Бывший муж выглядел довольным и явно не ожидал увидеть ничего необычного. — Гарри? — голос Тобиаса звучал удивлённо. — Ты… э-э… ты как-то странно выглядишь. Часто дышишь. Ты не заболел? Гарри открыл рот, чтобы соврать — «просто пробежка», «душно», что угодно, — но в этот момент Северус вышел из киски почти полностью и вошёл резко, глубоко, под углом, который всегда попадал точно в шейку. С губ омеги сорвался стон прежде, чем он успел его подавить. Звук получился громким, грудным, безошибочно сексуальным. Брови Тобиаса поползли вверх. — Что это за… Ноутбук качнулся. Гарри, теряя контроль над конечностями, задел его локтем, и экран откинулся назад — теперь камера захватывала не только лицо, но и диван, и розовое кружево, и спину альфы, ритмично двигающегося между разведённых бёдер. Северус, не прерывая толчков, повернул голову к камере. Его глаза встретились с глазами отца через экран. Тобиас увидел всё. Своего сына — обнажённого, с блестящей от пота спиной, ягодицы напряжены, бёдра вбиваются между ног Гарри. Розовые трусики, сдвинутые в сторону. Член, исчезающий в киске того самого омеги, который семь лет был его супругом. И лицо Гарри — с открытым ртом, закатившимися глазами и языком, безвольно лежащим на нижней губе. На том конце провода что-то грохнуло. Тобиас выронил свой бокал, и вино залило клавиатуру. Он отшатнулся, инстинктивно смахнув с коленей ноутбук, и тот, падая на пол, повернулся камерой вниз. Теперь в объективе были не только он, но и чья-то голова у его паха. Изабелла. Его новая омега-вдова стояла на коленях между ног Тобиаса и, судя по всему, делала минет уже несколько минут — она не сразу заметила, что звонок прервался катастрофой, и продолжала скользить губами по члену, издавая влажное причмокивание, которое теперь транслировалось в ответ. — Северус? — голос Тобиаса сорвался на хрип, когда он наконец понял, что его камера всё ещё работает и транслирует его унижение. — Что… какого… Северус не остановился. Его бёдра продолжали двигаться, и теперь каждый толчок сопровождался нарочито громким, мокрым звуком — альфа больше не сдерживался ни в чём. Гарри стонал под ним, вцепившись пальцами в обивку дивана, и его бёдра подмахивали навстречу каждому движению — активно, жадно, с опытом шести месяцев брачной ночи за плечами. — Продолжай смотреть, отец, — произнёс Северус, не оборачиваясь к камере. Его голос звучал ровно, почти лениво, как будто он комментировал зельеварческий процесс. — Смотри, как она насаживается на мой член сама. Ты говорил, что она холодная? Что она никогда тебя не хотела? Рука альфы скользнула вниз, к клитору Гарри. Большой палец накрыл набухший бутон и начал выписывать круги — широкие, сужающиеся до точки, снова широкие. Гарри вскрикнул. Спина выгнулась дугой, розовое кружево бюстгальтера натянулось на сосках, и из горла вырвался звук такой высоты, что динамики ноутбука захрипели. Одна бретелька лопнула, и грудь вывалилась наружу — полная, с тёмным соском, с которого брызнула капелька молока, когда мышцы живота сократились в спазме. — Все те разы, когда ты звонил моей омеге, — продолжал Северус, и палец на клиторе ускорился, — знаешь, почему она отвечала тебе односложно? «Да», «нет», «хорошо»? Потому что в этот момент она кончала на мои пальцы. На кухне, пока ты рассказывал про кожевенные экстракты. На пляже, пока ты плавал. За ужином, когда передавал ей соль. Тобиас на экране побелел. Рот открылся, но ни звука не вырвалось. Изабелла, наконец осознав, что происходит, отпрянула от его паха и уставилась в камеру с потрясением и недоумением. Но Тобиас уже не обращал на неё внимания — он смотрел, как его бывшая жена кончает под его сыном, и не мог отвести взгляд. — Ты сказал ей, что она зажата, — Северус всё ещё говорил, и голос его не дрожал, хотя бёдра наращивали темп. — Ты обвинил её в холодности. Сказал, что она никогда тебя не хотела. А теперь смотри. Смотри, как она течёт на мой член. Смотри, как насаживается. Она кончала для меня с первого массажа — во сне, даже не просыпаясь, потому что её тело знало, кому принадлежит, задолго до того, как ты подписал бумаги о разводе. Палец на клиторе двигался так быстро, что глазу было не уследить. Гарри уже не контролировал ничего — его тело билось на диване, насаживаясь на член с лихорадочной, почти судорожной скоростью, и стоны перешли в непрерывный вой. Розовое кружево потемнело от пота, смазки и молока, сочившегося из сосков. Живот — всё ещё плоский после родов, но с мягкой, женственной округлостью там, где полгода назад росла Элли, — сокращался спазмами, предвещающими оргазм. — И прямо сейчас, — голос Северуса упал до шёпота, предназначенного и Гарри, и камере одновременно, — она покажет тебе кое-что. То, чего ты никогда не видел. То, что бывает только с настоящим альфой. Кончай, милый. Кончай на мои пальцы. Покажи ему. Большой палец нажал — сильно, точно в центр клитора, и одновременно с этим член вошёл до предела, ударяя в шейку. Гарри закричал. Настоящий крик — громкий, гортанный, сорвавшийся в ультразвук, от которого где-то наверху захныкала Элли, но проснулась ли она, было уже неважно. Из киски ударила струя жидкости — обильная, горячая, залившая пальцы Северуса, его бёдра, обивку дивана и край ноутбука. Капли попали на объектив камеры, и изображение на том конце смазалось — Тобиас видел только розовые пятна, движущиеся тела и лицо Гарри, искажённое экстазом такой силы, что глаза закатились до белков, а с губ сорвалась слюна. Тело омеги содрогалось в спазмах — киска сокращалась вокруг члена с силой тисков, вытягивая семя из альфы, и Северус, зарычав, кончил следом, заполняя её до самого края тёплой, пульсирующей спермой. Рука альфы метнулась к ноутбуку. Экран захлопнулся с резким щелчком, обрывая видеозвонок на середине крика. Последнее, что увидел Тобиас — лицо собственного сына, повернувшееся к камере с выражением абсолютного, безраздельного торжества, и губы, беззвучно произнёсшие одно слово: «Моя». Ноутбук полетел на пол. Ковёр заглушил удар. Северус вышел из Гарри — мокрый, всё ещё твёрдый, блестящий от смазки и спермы, — и перевернул омегу на живот одним движением. Розовые трусики были сорваны окончательно — кружево треснуло по шву и осталось лежать на подушке дивана смятым комком. Бюстгальтер последовал за ним через секунду — застёжка щёлкнула, и грудь Гарри, освобождённая, прижалась к прохладной обивке сосками. Молоко тут же оставило влажные пятна на ткани. — Ты кончила, но я — ещё нет, — прошептал Северус, пристраиваясь сзади. Член скользнул по мокрой промежности, собирая остатки сквирта, и упёрся в заднее отверстие — тугое, горячее, ждущее. — И ты снова кончишь, прежде чем я закончу. Как и каждый раз. Как и всегда. Вторжение в попку было медленным — альфа знал, что растяжение здесь должно быть постепенным, и Гарри стонал, уткнувшись лицом в диванную подушку, пока каждый сантиметр заполнял его до немыслимой глубины. Задняя стенка прижималась к передней, и член внутри попки давил на кишку так, что клитор пульсировал в ответ — даже без прикосновений, даже без стимуляции, одно только ощущение наполненности в заднем отверстии посылало электрические разряды в каждую клеточку тела. — Моя киска, — толчок. — Моя попка, — толчок. — Мой клитор. Мой сквирт. Моя дочь. Моя семья. Каждое слово вбивалось вместе с движением бёдер, и Гарри принимал их все — с благодарностью, с подвыванием, с пальцами, скребущими обивку дивана. — Ты знаешь, что он сейчас делает? — продолжал Северус, наращивая темп. — Сидит там, в своей квартире, с членом во рту своей Изабеллы, и не может кончить. Потому что единственное, что он видит перед глазами — это твоё лицо. Твой сквирт. То, как ты кричала для меня. То, чего у него никогда не было. То, чего у него никогда не будет. Гарри всхлипнул — не от боли, от переизбытка. Пальцы нашарили край подушки и вцепились в неё. Заднее отверстие растягивалось до предела, мышцы горели сладкой болью, и вместе с ней подкатывала вторая волна — глубже, мощнее первой, зарождающаяся где-то в животе и расходящаяся кругами к позвоночнику. — Я снова… Северус, я опять… — Давай, — рыкнул альфа. — Я хочу, чтобы эта сперма тоже осталась внутри. И в киске, и в попке. Чтобы ни капли не вытекло. Чтобы к утру ты был полон мной настолько, что Элли получит брата или сестру. Кончай. Сейчас. Рука альфы снова нашла клитор — на этот раз заходя спереди, между ног омеги, пока член продолжал вбиваться сзади. Двойная стимуляция — глубокая пульсация в попке и стремительные круги на клиторе — разорвала Гарри на части. Второй оргазм был тише первого — не криком, а долгим, протяжным стоном, перешедшим в хрип, когда голос сел окончательно. Жидкость выплеснулась на пальцы Северуса, на диван, на ковёр — и альфа, рыча, кончил следом, заполняя заднее отверстие так же щедро, как до этого — переднее. Они замерли. Дыхание — два рваных ритма, постепенно выравнивающихся. Пот на спинах обоих. Запах сандала, жимолости, секса и молока — где-то наверху просыпалась Элли, и инстинкт уже тянул Гарри к лестнице, но тело не слушалось. Северус вышел из него — осторожно, поддерживая за талию, — и сразу заменил член пальцами. Два в заднее отверстие, два в переднее. Втолкнул вытекающую сперму обратно, в каждую дырочку, до последней капли. Гарри, всё ещё дрожащий, принял эти пальцы как благословение. — Всё внутри, — прошептал альфа, вынимая руки. — Теперь можешь идти к ней. Гарри поднялся на подгибающихся ногах. Накинул халат — шёлковый, изумрудный, подарок Северуса на четвёртый месяц беременности. Поднялся по лестнице, чувствуя, как сперма всё же просачивается и течёт по внутренней стороне бедра — тёплая, густая, его сперма, его альфы. Элли стояла в колыбели, вцепившись пухлыми пальчиками в деревянный бортик, и требовательно агукала. Зелёные глаза — его глаза — сияли в полумраке детской. Чёрные волосики — его волосы — торчали смешными вихрами. — Маленькая моя, — прошептал Гарри, беря дочь на руки. — Что, проголодалась? Он сел в кресло-качалку у окна, расстегнул халат и поднёс девочку к груди. Маленький ротик нашёл сосок мгновенно — Элли сосала жадно, по-деловому, и Гарри, глядя на неё, чувствовал, как по телу разливается покой. Скрипнула половица. Северус стоял в дверях детской, всё ещё обнажённый, всё ещё с блестящими от смазки пальцами, и смотрел на них — на своего омегу в кресле, на дочь у груди, на лунный свет, льющийся в окно и рисующий серебряные дорожки на полу. — Я люблю тебя, — произнёс он, и это прозвучало как факт. Как констатация закона природы. — И её люблю. И всех, кто у нас ещё будут. Гарри поднял глаза. Улыбнулся — устало, счастливо, с припухшими от поцелуев губами и кружевным следом на бедре. — Я знаю. Иди сюда. Северус пересёк детскую в три шага, опустился на колени рядом с креслом, прижался щекой к бедру Гарри — туда, где только что тёк его семенем, — и закрыл глаза. Элли сосала грудь. Омега гладил альфу по голове. Лунный свет заливал их троих, и в доме пахло жимолостью, сандалом и молоком. На следующее утро Северус подобрал с пола ноутбук, вытер объектив от засохших капель и открыл его. Пять пропущенных вызовов от Тобиаса. Три сообщения — первые гневные, последнее короткое: «Ты ответишь за это». Северус ухмыльнулся, прочитал и просто удалил всё. Как будто этого разговора никогда не было.. Затем сменил пароль на ноутбуке, отправив контакт в чёрный список. И захлопнул экран. — Кто это был? — спросил Гарри, входя в гостиную с Элли на руках. На нём были только изумрудный халат и улыбка. — Никто, — ответил Северус, притягивая его к себе вместе с дочерью. — Спам. Поцелуй над головой Элли был долгим, глубоким, с привкусом победы — и кофе. Чуть позже, когда Элли снова уснула в своей колыбели, а Гарри стоял у кухонной стойки, вытирая чашки после завтрака, Северус подошёл сзади. Обнял за талию, прижался грудью к спине, и его пальцы скользнули под халат — нашли влажное, горячее, всегда готовое. Киска сжалась вокруг них приветственно, жадно, с тем самым чавканьем, которое стало саундтреком их брака. — Опять? — выдохнул Гарри, отставляя чашку с кофе. Его бёдра уже подались назад, навстречу пальцам. — Всегда, — ответил Северус, расстёгивая брюки одной рукой. — Я хочу, чтобы ты помнил каждую секунду: ты моя. Навсегда. Он вошёл в него прямо на кухне, под шум утреннего радио и запах свежемолотого кофе. Гарри упёрся ладонями в столешницу, прогнул спину и принял член альфы в киску — глубоко, до упора, чувствуя, как сперма, оставшаяся с ночи, смешивается с новой смазкой. Северус двигался медленно, но сильно, и одна рука лежала на животе омеги, где когда-то росла Элли, а теперь, возможно, уже зарождалась новая жизнь. С улицы доносилось пение птиц. Где-то наверху мирно спала их дочь. А в кухне истинная пара снова доказывала миру, что их связь нерушима. — Кстати, о розовых трусиках, — прошептал Гарри, когда ритм стал быстрее, а стоны — громче, — они порвались. Надо купить новые. — Уже заказал, — выдохнул Северус ему в затылок. — Синие. И чёрные с лентами, как те, что были на вилле. Будешь носить их для меня каждую ночь. Гарри рассмеялся, но смех тут же перешёл в стон — альфа ускорился, и оргазм накрыл их обоих одновременно, заливая кухонный пол новыми каплями их любви. Впереди был целый день. Целая жизнь. И ни одного члена, кроме этого, — длинного, с набухшими венами, принадлежащего единственному альфе, который знал, как сделать Гарри счастливой. Единственному. Навсегда.