Проклятый взгляд

Лето 1995 года задыхается. Трава на Тисовой улице выжжена до желтой соломы, асфальт плавится под подошвами кроссовок, и даже привычно злые крики тетки Петуньи тонут в тяжелом, неподвижном мареве. Жара — как одеяло, которое кто-то натянул на весь Литтл Уингинг. Гарри стоит у бетонного забора и чувствует, как пот стекает по позвоночнику, оставляя липкие дорожки на старой футболке Дадли. Дадли и его банда — Пирс, Малкольм и Гордон — смыкают кольцо. Дадли разминает короткие толстые пальцы и довольно ухмыляется. Его лицо, красное от духоты, лоснится. — Скучно, Поттер, — цедит он. — Развлеки нас. Гарри не слышит слов. Он уже привык. Это как пластинка, которую заело: «Где твоя палочка, очкарик?», «Покажи фокус». Они не верят, что он маг. Они просто хотят повода. Сейчас Гарри даже почти благодарен им. Их тупые рожи отвлекают от другого, более острого ощущения — пустоты. Стояло лето, а в груди у него была зима. Ни одного письма. Ни от Гермионы, которая обычно писала длинные, увлекательные свитки про Швейцарию или Францию. Ни от Рона, чей небрежный почерк всегда пах коттеджем «Нора». Тишина. Будто его вырезали из карты их мира. И только Сириус. Иногда, в самые глухие ночи, Гарри просыпался от мягкого царапанья по стеклу. Спускаясь на кухню, он видел его — огромного черного пса с мокрым носом и глазами, в которых светились безумие и надежда. Сириус не мог говорить по-человечески, но он был рядом. Он терся головой о колено Гарри, и в этом безмолвном прикосновении было больше тепла, чем от всех родственников вместе взятых. Но сейчас Сириуса нет. Есть только Дадли и духота. — Чего уставился? — пихает его в плечо Пирс. И тут Гарри чувствует это. Холод. Он разливается под кожей, как чернила на влажной бумаге. В горле пересыхает, в ушах появляется странный звон, а нестерпимая жара улицы вдруг становится неважной, второстепенной. Будто само солнце начинает тускнеть. — Тихо, — говорит Гарри, и сам не узнает своего голоса. Дадли и его дружки замирают от неожиданности. Но Гарри уже не видит их. Он медленно поворачивает голову к дальнему концу улицы. Там, у старого фонарного столба, колышется тьма. Она не похожа на тень — она плотная, живая, чуть светящаяся по краям. Дементоры? Но они не должны здесь быть. Дамблдор говорил, что дом на Тисовой улице— это крепость, что мамина жертва держит их за тысячи миль. Но с чего ему верить Дамблдору? Он даже писем не шлет. Тьма медленно плывет вперед. И Гарри понимает: она видит его. Она питается его страхом. Внутри все сжимается. Бежать. Гарри разворачивается и бросается прочь с такой силой, что земля уходит из-под ног. Он слышит, как за спиной Дадли растерянно вскрикивает, но ветер заглушает этот звук. Легкие горят, но он бежит, не разбирая дороги, к калитке номера четыре. — Еще немного, — шепчет он. — Еще немного. Он уже хватается за холодный металл калитки, уже чувствует запах георгинов из тетиного палисадника, но в тот самый миг, когда нога готова ступить на священную землю участка, воздух вокруг него взрывается. Из переулка слева, из тени, которую он не заметил, вылетает не просто сгусток тьмы. Это фигура. Высокая, в дырявом плаще, с серебряной маской на лице, под которой угадывается оскал. Пожиратель Смерти. Гарри тянется к карману джинсов, где лежит палочка, но пальцы вдруг становятся ватными. Он слишком медленный. Слишком уставший. Фигура делает резкий взмах — и в лицо Гарри бьет волна ледяного ветра, от которого немеют кончики пальцев. — Инкарцеро! Гарри не успевает выхватить палочку. Веревки, горячие и колючие, впиваются в запястья, обхватывают лодыжки. Его тело дергает, скручивает, как тряпичную куклу. Все перед глазами расплывается в серо-зеленом водовороте. Слышен противный хлопок аппарации, от которого закладывает уши. И — тишина. Полная, абсолютная, гулкая тишина. --- Гарри приходит в себя лежа на чем-то холодном и влажном. Каменный пол. Он чувствует запах плесени, сырого известняка и еще чего-то сладковато-металлического. Глаза не различают ни стен, ни потолка — вокруг непроглядная чернота. В горле дерет так, будто он глотал песок. Он пытается пошевелиться, но веревки только сжимаются сильнее. — Где я? — выдыхает он. Голос хриплый, чужой, будто им никогда не пользовались. И тут в его сознании раздается ответ. Не голос, нет. Это, скорее, холодная вибрация, которая пробирается под череп, оставляя после себя ощущение, что кто-то копается в его мыслях. — Возможно, уже на том свете? Гарри замирает. Кровь стынет в жилах. Это не его мысль. Он бы никогда не подумал так о себе. Это чужое сознание. Оно смеется над ним из темноты. И тогда Гарри чувствует его. Смотрит на него. Кто-то сидит напротив, в самом углу этой каменной камеры. Тишина разрастается, становится осязаемой, и Гарри понимает: это только начало.