Теорема Драко Малфоя

Проснувшись на следующее утро, Драко Малфой принял стратегическое решение. Хватит. Хватит сходить с ума, хватит видеть сны, от которых приходится бегать в душ, хватит проигрывать в гляделки затылку гриффиндорской заучки. У Гермионы Грейнджер наверняка полно отвратительных недостатков. Он просто их раньше не замечал — был занят тем, что презирал её в комплекте, не вдаваясь в детали. Теперь же он займётся методичным, научным наблюдением и найдёт всё то, что его оттолкнёт. Новая тактика. Гениально. Самого себя переиграл. За завтраком он сел на своё обычное место — лицом к гриффиндорскому столу — и приступил к мысленному списку. Волосы. Дикие, непослушные, вечно торчат во все стороны. Сегодня она их распустила, и они волнами спускаются на плечи, напоминая... Он одёрнул себя. Волосы — кошмар. Определённо. Пункт первый. Мантия. Бесформенная, на два размера больше. Висит как на вешалке. Хотя сегодня она без мантии, только в свитере, том самом, изумрудном, и он облегает плечи, а рукава закатаны до локтей, открывая тонкие запястья... Драко тряхнул головой. Свитер — случайность. Пункт второй: одевается как огородное пугало. Характер — невыносимый. Вечно спорит, вечно лезет со своим мнением, считает себя самой умной. Гриффиндорка. Дружит с Поттером и Уизли. Зубрила. У неё наверняка миллион отвратительных привычек, которые я просто не замечал. Она грызёт ногти? Чавкает? Часто моргает? Она повернулась в профиль, что-то говоря Джинни Уизли, и солнечный луч упал на её лицо. Никаких отвратительных привычек не наблюдалось. Она просто улыбалась — открыто, искренне, — и Драко почувствовал, как что-то в груди сжалось. — Он опять, — услышал он шёпот Забини, обращённый к Нотту. — Это уже не смешно. — Ставлю пять галеонов — до конца месяца он сорвётся, — тихо ответил Нотт. — До конца недели, — мрачно поправил Блейз. Драко сделал вид, что не слышит. Библиотека была его следующим полигоном. Если где-то и можно застукать Грейнджер за какой-нибудь гадкой привычкой, то именно здесь, в её естественной среде обитания. Грызёт ли она перо, когда задумывается? Ковыряется в зубах после обеда? Шмыгает носом? Он сел в трёх стеллажах от её обычного угла, раскрыл первую попавшуюся книгу (снова грибы, на этот раз «Ядовитые споры Андорры», — библиотека определённо над ним издевалась) и стал наблюдать. Гермиона работала над эссе. Пергамент был расчерчен аккуратными колонками: тезисы, контраргументы, источники. Она писала быстро, почти не останавливаясь, лишь изредка закусывая нижнюю губу, когда обдумывала особенно сложную формулировку. Никакого грызения пера — она вообще не держала перо во рту. Только эти проклятые губы, которые она закусывала снова и снова, и с каждым разом Драко всё сложнее было отводить взгляд. Она поправила выбившуюся прядь за ухо — машинально, не прерывая письма. Её пальцы были тонкими, с аккуратными ногтями. Драко поймал себя на том, что залип на эти пальцы. Потом она потянулась за книгой, и её свитер — будь он проклят — снова задрался. Всего на пару сантиметров. Открылась узкая полоска кожи над поясом джинсов. Драко забыл, как дышать. И как читать. И как моргать. Соберись, — рявкнул он на себя. — Это просто кожа. Ничего особенного. Он заставил себя смотреть в книгу, но не видел ни строчки. Через минуту снова поднял глаза — и тут к Гермионе подошла маленькая гриффиндорка-первокурсница. Девочка теребила край мантии и явно нервничала. — Профессор Флитвик сказал, что вы лучшая по Заклинаниям, — пролепетала она. — Я никак не могу справиться с одним заклинанием, а завтра зачёт, и я... — Конечно, — Гермиона немедленно отложила свои книги, развернулась к девочке всем корпусом. — Садись, показывай движение палочкой. Где именно не получается? Она провела с первокурсницей двадцать минут. Терпеливо объясняла, поправляла движение, подбадривала. Когда девочка наконец заставила перо воспарить к потолку, Гермиона улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Драко сжималось что-то в груди, — и сказала: «Я же говорила, у тебя получится». Первокурсница ушла сияющая. Драко тихо уронил голову на раскрытую книгу. Страница пахла грибами. Она добра к детям, — произнёс внутренний голос с отвратительным спокойствием. — Ко всем детям. Не только к чистокровным. Не только к своим. Ко всем. Заткнись. И волосы у неё красивые. И закусывает губу она мило. И у неё нет отвратительных привычек. Я сказал — заткнись. Ты пришёл найти причину не хотеть её, Малфой. А нашёл ещё один повод сходить с ума. Он с силой захлопнул книгу, и мадам Пинс испепелила его взглядом с другого конца зала.

***

Квиддичное поле встретило его промозглым ветром и низкими тучами. Драко взлетел так резко, что капитан команды когтеврана — какой-то семикурсник, чьё имя он никогда не запоминал, — удивлённо присвистнул. Ему было плевать. Ему нужно было выбить дурь из головы скоростью, ветром и физической нагрузкой. Он летал агрессивно. Слишком агрессивно. Входил в повороты на грани фола, бросался за снитчем с отчаянием человека, за которым гонится стадо гиппогрифов, и один раз едва не врезался в трибуны. После тренировки — изнурительной, выматывающей, — он рухнул на скамью в раздевалке и закрыл глаза. Не помогло. Перед глазами всё равно была она. В изумрудном свитере. С улыбкой для первокурсницы. С полоской кожи над джинсами. Забини вошёл, когда остальные уже разошлись. Сел рядом, не спрашивая разрешения. — Ты сегодня играл так, будто хотел кого-то убить, — произнёс он. — Или себя. Что происходит, Драко? Драко молчал. Потом, сам не зная зачем, заговорил: — Скажи, Блейз... тебя когда-нибудь бесило в ком-то вообще всё? Голос. Привычки. Друзья. Факультет. Происхождение. Всё. Но при этом ты не мог перестать о ней думать? Повисла тишина. Забини не смеялся. — Грейнджер, — произнёс он. Это был не вопрос. Драко смотрел прямо перед собой, в стену раздевалки. — Ты в дерьме, — Забини сел удобнее, закинув ногу на ногу. — Я скажу как друг. Это клиника. Но если она тебе нравится — может, просто... не знаю. Подойти и сказать? Без своих обычных штучек? Без сарказма, без подколов? — Она мне не нравится! — Драко вскинулся. — Она бесит! Просто у неё... фигура. — Фигура, — повторил Забини с убийственным скепсисом. — Ну да. Фигура. Поэтому ты смотришь на неё весь семестр, а на Лизу Тёрпин, у которой тоже есть фигура, хватило одного свидания. Всё с тобой ясно. — Ничего тебе не ясно. — Ага. Я пойду, пожалуй. Ты тут посиди, подумай о фигуре. Забини вышел, и Драко остался один в пустой раздевалке. Ему казалось, что даже эхо смеётся над ним. Вечером он бесцельно бродил по замку. Гриффиндорская башня — нет. Библиотека — закрыта. Астрономическая башня — там ветер. Ноги сами принесли его на восьмой этаж. Выручай-комната. Он просто хотел побыть один. Подумать. Разложить всё по полочкам. Найти выход из этого дурацкого лабиринта, в который превратилась его жизнь. Но когда он подошёл к нужному участку стены, дверь уже была там. Кто-то внутри. Драко знал, что нужно уйти. Это элементарная вежливость, это банальное чувство самосохранения, это, в конце концов, просто приличия. Чужая комната, чужие дела, чужое личное пространство. Но дверь была приоткрыта. Буквально на щёлку. И он услышал музыку — тихую, ритмичную, незнакомую. И не удержался. Заглянул. Комната преобразилась в просторный зал с мягким освещением. На полу лежали коврики. Одна стена была зеркальной. А в центре зала, спиной к двери, стояла Грейнджер. Она была одна. На ней не было мантии. На ней не было мешковатого свитера. На ней были облегающие чёрные леггинсы и топ на тонких бретелях — просто кусок ткани, который подчёркивал абсолютно всё. Бюст — тот самый, третий размер, ни больше ни меньше, — был виден полностью, без швов, без push-up чар, без обмана, соски проглядывали сквозь топ. Тонкая талия, переходящая в изгиб бёдер. И задница — та самая, идеально упругая, которую Драко вычислял по своей дурацкой теореме с научной дотошностью. Всё, что он искал по всей школе с пергаментом и системным подходом, находилось здесь, в одном экземпляре, в Гермионе Джин Грейнджер. Она делала растяжку. Движения были плавными, текучими — какая-то магическая йога или боевая подготовка. Наклон вперёд — Драко увидел, как натягивается ткань леггинсов, обрисовывая каждый изгиб. Подъём рук над головой — топ задрался, и снова показалась та полоска кожи, которая теперь будет преследовать его в кошмарах. А потом она села в поперечный шпагат. Драко чуть не застонал вслух. Он прикусил губу — ту самую, которую она закусывала в библиотеке, — и заставил себя замереть. Это. Просто. Пытка, — пронеслось у него в голове. — Кто-то накладывает на меня Круциатус. Это единственное объяснение. Мерлин, пусть это будет Круциатус, потому что тогда это можно будет снять, а это... это не снимается, это навсегда, она навсегда, я пропал, я абсолютно пропал... Гермиона, не подозревая о зрителе, продолжала заниматься. Она наклонилась вбок, потянулась к носку — мышцы на талии напряглись, — и Драко подумал, что ещё немного, и ему понадобится колдомедик. Она прячет ЭТО под мешками. Она носит свитера на три размера больше и бесформенные мантии, а сама приходит сюда и... и это даже не для кого-то. Она занимается для себя. Она вообще не думает о том, как выглядит. Ей плевать. Мне не плевать. Мне далеко не плевать. Он заставил себя отойти. Буквально отодрал пальцы от дверного косяка и сделал шаг назад. Два. Три. Прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Сердце колотилось так, что его, наверное, было слышно на Астрономической башне. Перед глазами — даже с закрытыми веками — стояла она. В топе. В леггинсах. В шпагате. Драко осознал три вещи. Осознал с кристальной, беспощадной ясностью. Первое. Его Теорема была верна. Полностью. Математически точна. Идеальное тело существует, и он нашёл его. Второе. Он никогда не сможет хотеть другую женщину. Ни Лизу Тёрпин, ни любую иную. Потому что теперь он знает. Знает, что скрывается под бесформенными тряпками Гермионы Грейнджер. И этого знания достаточно, чтобы все остальные женщины мира превратились в бледные тени. Третье. Он пропал. Окончательно. Бесповоротно. Он отлепился от стены и на ватных ногах пошёл прочь. Выручай-комната осталась за спиной, но он знал, что теперь она будет сниться ему вместе со всем своим содержимым. В гостиной его встретили Забини и Нотт, игравшие в шахматы. Блейз поднял голову и присвистнул. — Ты белый как мел, — констатировал он. — Что на этот раз? Она прошла мимо в ночной рубашке? Драко рухнул в кресло у камина и уставился на пламя. Молчал. Языки огня плясали, отражаясь в его глазах. — Блейз, — произнёс он наконец, и голос прозвучал глухо, без обычного сарказма. — Помнишь наше пари? Забини поднял бровь: — Конечно. Теорема Малфоя. Идеальный третий размер до Рождества. А что? — Оно отменяется. Пауза. Нотт оторвался от шахматной доски. — Почему? — поинтересовался Забини с возрастающим любопытством. — Теорема провалилась? Передумал? Сдаёшься? Драко медленно покачал головой. Потом поднял глаза на друзей. Во взгляде читалось что-то среднее между отчаянием и благоговением. — Нет. Теорема подтвердилась. Полностью. На сто процентов. Я нашёл то, что искал. Тишина в комнате стала звенящей. Нотт и Забини переглянулись. Четвёртый раз за эти недели. Но сейчас никто не смеялся. — И кто это? — ровным голосом спросил Теодор. Драко посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на Блейза. Потом снова уставился в камин. Пламя плясало, не давая ответов. — Вы не поверите, — сказал он. И в его голосе не было ни капли иронии. Только горькое, безнадёжное осознание. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед внутренним взором — снова она. Топ. Леггинсы. Шпагат. Улыбка, которой она одарила первокурсницу. Тонкие пальцы, заправляющие прядь за ухо. Я не просто нашёл идеальное тело. Я нашёл его у единственной ведьмы в этой школе, которая меня ненавидит. Имеет на это полное право. И понятия не имеет о том, что со мной происходит. Это уже не Теорема. Это проклятие.