Практика письма в цифровую эпоху: онтология, диалектика и политика фикрайтерства

Действующие лица: К.Ш. — Карл Шмитт, теоретик суверенитета, чрезвычайного положения и политического как различения друга и врага, по совместительству — самый выдающийся и самый противоречивый политический философ XX века. А. — автор этой статьи, представляющий нашу философскую позицию. Место действия: воображаемый кабинет (возможно где-то в Плеттенберге), заставленный книгами по праву, теологии и политической философии. За окном — сумерки. На столе — два бокала с недопитым вином. К.Ш.: Итак, вы хотите, чтобы я высказался о фанфиках. О текстах, в которых, насколько я понимаю, читатели переписывают чужие книги. Забавно. Всю жизнь я изучал государство, суверенитет, чрезвычайное положение — а закончил тем, что после смерти должен обсуждать любовные похождения вымышленных персонажей. Что ж, извольте. Моя позиция проста. То, что вы называете фикрайтерством, есть симптом глубочайшего кризиса. Не литературы — литературы мне не жаль. Кризиса политического. Кризиса самого принципа авторитета. Ваши фикрайтеры — это читатели, которые возомнили себя авторами. Подданные, которые объявили себя суверенами. Они отказываются признавать, что у текста есть один законный властитель — тот, кто его создал. Они оспаривают его право на последнее слово. Они вводят чрезвычайное положение там, где должен царить порядок. Это бунт. Не политический, конечно — пока. Но бунт против самого принципа, на котором стоит любой политический порядок: принципа окончательного решения. А.: Позвольте уточнить. Вы говорите о каноне как о суверенном решении? К.Ш.: Именно. В «Политической теологии» я писал: «Суверенен тот, кто принимает решение о чрезвычайном положении». Автор текста — это суверен своего мира. Он создаёт реальность ex nihilo — из ничего. Он устанавливает закон: вот так зовут героя, вот такова его судьба, вот так устроен этот мир. И его решение является окончательным. Читатель может любить этот мир или ненавидеть, но он не может его изменить. Пока читатель остаётся читателем, он признаёт суверенитет автора. Ваш фикрайтер — он не признаёт. Он говорит: «Нет, суверен ошибся. Я сам решу, как должно быть». Это узурпация. Это отрицание авторитета как такового. А.: Но разве автор канона не является таким же узурпатором? Он ведь тоже не создаёт мир из ничего. Он перерабатывает мифы, заимствует сюжеты, опирается на традицию. Гомер не был первым. Шекспир не был первым. Роулинг не была первой. Автор — это читатель, который просто оказался быстрее. К.Ш.: Вы говорите очевидные вещи. Разумеется, всякий автор стоит на плечах предшественников. Но в тот момент, когда он ставит точку и публикует текст, он совершает акт решения. Он говорит: «Вот эта версия — окончательная. Вот этот мир — таков, каким я его создал». И общество — литературное сообщество, читатели — признаёт это решение. В этом суть суверенитета: не в том, чтобы быть первым, а в том, чтобы быть последним. Чтобы твоё слово имело силу закона. Ваши фикрайтеры оспаривают именно это — право на последнее слово. А.: Вы говорите об авторе почти как о диктаторе. К.Ш.: А кто же он ещё? Всякий творец — диктатор в своём мире. Он устанавливает конституцию, он назначает героев и злодеев, он решает, кому жить, а кому умереть. И его власть абсолютна — пока он жив и пока его текст читают. Либералы могут сколько угодно говорить о «смерти автора», о «диалоге текста и читателя» — всё это болтовня. В реальности автор есть суверен, а читатель есть подданный. И фикрайтер — это подданный, который поднял мятеж. А.: Давайте посмотрим на этот мятеж внимательнее. Мне кажется, вы упускаете один важный аспект. Фикрайтер — не просто бунтовщик. Он — партизан. К.Ш.: Партизан? Вы отсылаете к моей «Теории партизана»? Любопытно. Поясните. А.: Охотно. Партизан, как вы писали, есть иррегулярный боец, который действует на территории, контролируемой врагом. Он не признаёт правил регулярной войны. Он мобилен, он использует местность, он смешивается с гражданским населением. Фикрайтер — это партизан литературы. Он действует на территории канона — на территории, которую контролирует автор-суверен. Он не признаёт его правил. Он использует слабые места сюжета — зазоры, недоговорённости, логические дыры — как партизан использует овраги и леса. Он публикует свои тексты не в издательствах, а в сети — там, где суверен не может его достать. И он смешивается с «гражданским населением» — с читателями, которые становятся его соавторами, комментаторами, соучастниками. К.Ш.: Неплохо. Вы читали мою книгу внимательнее, чем многие мои последователи. Да, фикрайтер действительно напоминает партизана. Но вы забываете главное. Партизан, как я писал, ведёт политическую борьбу. У него есть враг. Настоящий, экзистенциальный враг — тот, с кем он находится в состоянии войны не на жизнь, а на смерть. Где у вашего фикрайтера враг? Автор канона — он разве враг? Ведь фикрайтер любит канон. Он пишет из любви. Он продолжает, а не разрушает. Какой же это партизан, если он не хочет уничтожить врага? А.: Вы задали ключевой вопрос, и я благодарен вам за него. Враг фикрайтера — не автор и не канон. Враг — это претензия на окончательность. На монополию смысла. На право последнего слова. Фикрайтер не воюет против мамы Ро и Гарри Поттера. Он воюет против идеи, что Гарри Поттер может быть только таким, каким его написали. Что мир может быть только таким, каким его создал суверен. Что реальность имеет единственную версию. К.Ш.: Вы хотите сказать, что враг — это принцип? А.: Именно. Враг — это гетерономия. Подчинение внешнему закону, который ты не можешь изменить. Фикрайтер утверждает автономию — право самому определять смысл того, что он любит. Право переписывать реальность. И в этом смысле его борьба действительно политическая — даже если он сам этого не осознаёт. К.Ш.: Хорошо. Допустим, враг определён. Но тогда возникает следующий вопрос: кто такие другие фикрайтеры? Те, кто пишут другие пейринги, другие версии, другие концовки? Они — друзья или враги? А.: Сложный вопрос. В идеале — друзья. Союзники в общей борьбе против монополии на смысл. Но на практике всё иначе. Практика показывает, что фикрайтеры часто воюют друг с другом с не меньшей яростью, чем с «официальной» культурой. Пейринговые войны — классический пример. К.Ш.: Вот! Я ждал этого. Пейринговые войны — это и есть подлинное политическое в вашем фикрайтерстве. Группа А говорит: «Истинная любовь — это Гарри и Драко». Группа Б говорит: «Нет, истинная любовь — это Гарри и Гермиона». Они не могут примириться. Они находятся в экзистенциальном противостоянии. Одна группа должна победить, другая — проиграть. Это и есть различение друга и врага в чистом виде. Всё остальное, что вы говорили про автономию и борьбу с окончательностью, — это либеральная риторика. На деле ваши фикрайтеры — это враждующие орды, каждая из которых хочет навязать свою волю. А.: Вы правы в описании, но не в оценке. Да, пейринговые войны — это реальность. Да, в них есть момент противостояния. Но исход этих войн — и это принципиально — никогда не является окончательным. Ни одна группа не может уничтожить другую. Ни одна версия не может стать единственной. Сама архитектура фандома — распределённая, сетевая, лишённая единого центра — не позволяет никому установить монополию. К.Ш.: Это анархия. А.: Нет. Это федерация без суверена. Это порядок, который держится не на окончательном решении, а на постоянном пересмотре. Не на монополии смысла, а на его принципиальной открытости. Не на подавлении, а на даре. К.Ш.: Я не понимаю, как такой порядок может существовать. В «Номосе земли» я показал, что любой порядок основан на захвате земли, на проведении границ, на исключении. Порядок всегда чей-то. Всегда. И тот, кто не принадлежит к этому порядку, — враг. У вас нет захвата, нет границ, нет исключения. Как ваш фандом может быть порядком? А.: Вы задали ещё один ключевой вопрос. Фандом действительно создаёт свой номос. Свои законы, свои границы, свои механизмы признания. Но этот номос устроен иначе, чем тот, который вы описывали. Он не основан на захвате. Он основан на даре. Его границы — это не границы территории, а границы смысла: кто понимает канон, кто разделяет язык фандома, кто готов соблюдать неписаные правила. Его законы — это не декреты суверена, а нормы, выработанные сообществом и постоянно пересматриваемые. К.Ш.: Но и в этом номосе есть исключение. Вы сами упоминали хейт и травлю. Тех, кто пишет «неправильные» пейринги, — их же изгоняют? А.: Изгоняют. И это — позор фандома. Его превратная форма, а не его суть. Я не идеализирую фикрайтерство. В нём есть свои тёмные стороны, свои механизмы подавления, свои маленькие тирании. Но разница в том, что эти тирании — не системообразующий принцип, а патология. Контр-номос фандома борется с ними. Вырабатывает механизмы защиты. Учится на своих ошибках. К.Ш.: Вы говорите так, будто фандом — это живое существо, которое способно учиться. А.: А разве это не так? Фандом — это не просто сумма индивидов. Это практика. Практика имеет свою логику, свою память, свою способность к коррекции. В этом смысле она действительно «живая» — не метафорически, а онтологически. Она существует в режиме постоянного пересмотра. И в этом её главное отличие от того порядка, который вы описывали. Ваш порядок держится на окончательности. Наш — на следе. К.Ш.: На следе? Поясните. А.: След — это материальная фиксация того, что решение было принято в определённых условиях, с определёнными оговорками, и что оно может быть пересмотрено. Текст, опубликованный на Фикбуке, — это след. Он не исчезает. Его можно найти через десять лет. Его можно перечитать. Его можно переписать — написать продолжение, альтернативную версию, ответ. Канон претендует на окончательность — но след говорит: «Это не конец. Это только начало». К.Ш.: И вы полагаете, что такой порядок — без суверена, без окончательного решения, без права на последнее слово — может быть устойчивым? А.: Я не знаю. Возможно, нет. Возможно, он всегда будет хрупким, уязвимым, зависимым от внешней инфраструктуры. Но он существует. Миллионы людей живут в нём — здесь и сейчас. И они не нуждаются в суверене. К.Ш.: Они не нуждаются в суверене, пока есть платформа, которая предоставляет им сервера. Пока есть государство, которое не запрещает их деятельность. Пока есть капитализм, который ещё не нашёл способа полностью их поглотить. Их автономия — это автономия в щели. В зазоре. Она возможна лишь постольку, поскольку господствующий порядок её терпит. Вы это понимаете? А.: Понимаю. Именно поэтому мы и ведём этот разговор. Не для того, чтобы объявить фикрайтерство новым Иерусалимом. А для того, чтобы увидеть в нём лабораторию. Опытный полигон, на котором испытываются формы жизни, которые когда-нибудь, возможно, выйдут за пределы щелей и зазоров. К.Ш.: И что же это за формы жизни? Если отбросить риторику — что остаётся? А.: Остаётся вот что. Практика, в которой люди учатся быть субъектами, а не объектами. Авторами, а не только читателями. Дарителями, а не только продавцами и покупателями. Они не ждут разрешения. Они не признают монополии на смысл. Они переписывают миры — и через это переписывают себя. К.Ш.: Это звучит как манифест. А.: Так и есть. Это манифест молекулярной революции. Не той, что берёт Зимний дворец. А той, что происходит каждый день — на кухнях, в спальнях, за экранами ноутбуков. Той, что не обещает победы. Но оставляет след. Долгая пауза. К.Ш. смотрит в окно, где уже совсем стемнело. К.Ш.: Знаете, я прожил долгую жизнь. Я видел, как рушатся империи и как строятся новые. Я написал много книг — о суверенитете, о враге, о номосе земли. И я всегда знал: политическое — это различение друга и врага. Это решение. Это последнее слово. Но вы показываете мне мир, в котором, кажется, возможен иной способ существования. Без последнего слова. Без окончательного решения. Без суверена. Я не могу принять этот мир. Всё во мне сопротивляется ему — моё католичество, моё чувство порядка, мой страх перед хаосом. Но я не могу и отвергнуть его. Потому что он уже существует. Ваши фикрайтеры уже живут в нём. И они, кажется, не собираются исчезать. А.: Они не исчезнут. Они будут продолжать писать. Они будут продолжать переписывать. Они будут оставлять следы. И однажды, возможно, этих следов станет так много, что старый порядок просто не сможет их игнорировать. К.Ш.: И тогда? А.: И тогда начнётся настоящий разговор. Не между мной и вами. А между теми, кто хочет сохранить монополию на смысл, и теми, кто хочет её разрушить. Это будет политический разговор. В вашем, шмиттеанском смысле — с различением друга и врага, с чрезвычайным положением, с решением. Фикрайтерство — это только начало. Пролог. Первая глава. К.Ш.: И кто, по-вашему, победит? А.: Я не знаю. Но я знаю, что след останется. Даже если победит старый порядок. Даже если платформы закроют. Даже если всех фикрайтеров заставят замолчать. След уже оставлен. Тексты уже написаны. Архивы уже созданы. И тот, кто придёт после нас, сможет их прочитать. Сможет продолжить. Сможет переписать заново. К.Ш.: Вы верите в это. А.: Это не вопрос веры. Это вопрос практики. Практика продолжается. Пока она продолжается — есть надежда. Не на победу. Но на то, что поражение не станет окончательным. Снова пауза. К.Ш. берёт бокал, делает глоток. К.Ш.: Хорошо. Я выслушал вас. Я не согласен. Но я услышал. И, возможно, это уже немало. А.: Для меня это больше, чем вы думаете. Ведь разговор — это тоже след. И он останется.