Практика письма в цифровую эпоху: онтология, диалектика и политика фикрайтерства

В 1857–1858 годах Карл Маркс, работая в Лондоне над черновиками будущего «Капитала», записал в своей тетради несколько строк, которые на полтора столетия опередили своё время. Эти строки вошли в историю под названием «Фрагмент о машинах» — часть рукописи, известной как «Грюндриссе» (Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie). Вот они, в оригинале и в переводе: «Die Natur baut keine Maschinen, keine Lokomotiven, Eisenbahnen, electric telegraphs, self-acting mules etc. Sie sind Produkte der menschlichen Industrie; natürliches Material, verwandelt in Organe des menschlichen Willens über die Natur oder seiner Verwirklichung in der Natur. Sie sind von der menschlichen Hand geschaffne Organe des menschlichen Hirns; vergegenständlichte Wissenskraft. Die Entwicklung des capital fixe zeigt an, bis zu welchem Grade das allgemeine gesellschaftliche Wissen, knowledge, zur unmittelbaren Produktivkraft geworden ist, und daher die Bedingungen des gesellschaftlichen Lebensprozesses selbst unter die Kontrolle des general intellect gekommen, und ihm gemäß umgeschaffen sind.» «Природа не строит машин, локомотивов, железных дорог, электрических телеграфов, сельфакторов и т.д. Всё это — продукты человеческого труда; природный материал, превращённый в органы человеческой воли над природой или в органы осуществления этой воли в природе. Всё это — созданные человеческой рукой органы человеческого мозга; овеществлённая сила знания. Развитие основного капитала показывает, до какой степени всеобщее общественное знание, knowledge, стало непосредственной производительной силой, и до какой степени условия общественного жизненного процесса сами подчинены контролю всеобщего интеллекта и преобразованы в соответствии с ним.» Термин, который Маркс использует здесь — general intellect, — он пишет по-английски, вставляя его в немецкий текст, как будто ещё не подобрав точного немецкого эквивалента. Этот термин станет одним из самых загадочных и самых плодотворных во всём корпусе марксовых текстов. Полтора века спустя, в эпоху интернета, искусственного интеллекта и цифровых платформ, он зазвучит с новой силой. Что имеет в виду Маркс? Он говорит о том, что знание — не просто «надстройка», не просто «отражение» материального базиса. Знание само становится производительной силой. Причём не индивидуальное знание того или иного рабочего, не мастерство ремесленника, а всеобщее общественное знание — то, что накоплено человечеством за века и воплощено в машинах, в технологиях, в языке, в науке. Это знание объективировано, овеществлено в капитале — и одновременно оно потенциально свободно. Потому что знание, в отличие от станка или фабрики, может быть скопировано без потерь. Им может пользоваться каждый, не отнимая его у другого. Маркс видит здесь фундаментальное противоречие. С одной стороны, капитал присваивает всеобщий интеллект, превращает его в свою силу — в основной капитал, в машины, в средства производства. С другой стороны, сам характер этого интеллекта подрывает логику капитала. Потому что если знание становится главной производительной силой, то труд, основанный на индивидуальном рабочем времени, перестаёт быть мерой стоимости. Капитализм сам порождает условия, в которых он больше не нужен — но он не может перестать существовать добровольно. Сто пятьдесят лет спустя итальянский постопераист Паоло Вирно в книге «Грамматика множества» (2001) возвращается к этому понятию. General intellect, говорит Вирно, больше не является просто «овеществлённым в машинах знанием». В эпоху постфордизма, в эпоху нематериального труда, он становится атрибутом самого живого труда. Способность к коммуникации, к абстрактному мышлению, к кооперации — всё это больше не требует машин, чтобы быть производительной силой. General intellect перемещается из капитала в самих людей. В их способность говорить, мыслить, сотрудничать. Вирно называет это «публичным интеллектом» — интеллектом, который реализуется не в одиночку, а в общении, в совместном действии, в сети. Другой итальянский мыслитель, Маурицио Лаззарато, в работах о нематериальном труде подчёркивает: современный капитализм эксплуатирует не столько физическую силу рабочего, сколько его способность к коммуникации, к творчеству, к аффекту. Мы работаем, даже когда не работаем — когда общаемся в соцсетях, когда делимся контентом, когда производим смыслы. Это и есть труд в эпоху general intellect. Пол Мейсон в «Посткапитализме» (2015) делает следующий шаг. Информационные технологии, говорит он, доводят противоречие, замеченное Марксом, до предела. Информация стремится к нулевой стоимости копирования. Знание, однажды созданное, может быть размножено бесконечно, и каждый новый пользователь получает его, ничего не отнимая у других. Это не рынок. Это что-то иное — зародыш посткапиталистической (социалистической) экономики, основанной на свободном сотрудничестве. Теперь, вооружённые этим понятием, вернёмся к фикрайтерству. Что такое фикрайтерство с точки зрения general intellect? Это всеобщий интеллект в действии. Причём в максимально чистой, почти лабораторной форме. Миллионы людей по всему миру, не спрашивая ничьего разрешения, не получая зарплаты, не имея формальной квалификации, создают тексты, основанные на общем культурном материале. Они не являются «профессиональными писателями». Они не являются «специалистами» по тем вселенным, в которых работают. Они — носители general intellect, который реализуется через их способность к языку, к нарративу, к аффекту. Фикрайтер использует знание, накопленное культурой — знание жанров, тропов, сюжетных схем, психологических типов, языковых конвенций. Он не присваивает это знание как частную собственность. Он не может присвоить его — потому что оно не является частной собственностью. Это всеобщее общественное знание, овеществлённое в книгах, фильмах, языке. И фикрайтер, перерабатывая его в новый текст, делает именно то, о чём писал Маркс: превращает знание в непосредственную производительную силу. Только производит он не товар, а дар. Фикрайтерское сообщество в целом есть воплощённый general intellect. Это не сумма индивидов, а сеть, в которой знание циркулирует, перерабатывается, обогащается. Здесь нет разделения на «авторов» и «читателей» в классическом смысле — каждый читатель потенциально является автором, каждый автор остаётся читателем. Здесь нет фиксированных ролей, нет иерархии, основанной на формальной квалификации. Есть только практика — и признание, которое даётся или не даётся сообществом на основе качества вклада. Вирно сказал бы, что фикрайтерство — это публичный интеллект в действии. Способность к коммуникации становится здесь непосредственно производительной. Обсуждения в комментариях, совместное творчество, обмен идеями, бета-ридинг, коллективные проекты — всё это не «сопровождение» творчества, а само творчество. Текст рождается не в голове гения-одиночки, а в сети, в диалоге, в кооперации. Лаззарато добавил бы, что фикрайтерство есть классический пример нематериального труда. Труд фикрайтера не создаёт материального продукта (если не считать книгу, распечатанную на принтере). Он создаёт смыслы, эмоции, отношения. Он является аффективным трудом — трудом, который производит не вещи, а состояния, чувства, связи между людьми. Современный капитализм, по Лаззарато, именно такой труд и эксплуатирует в первую очередь. Но фикрайтерство интересно тем, что оно существует в значительной степени вне этой эксплуатации — или, точнее, на её границе. Платформа пытается присвоить этот труд, превратить его в товар. Но сам труд остаётся свободным. Он дарится, а не продаётся. А теперь самый важный и самый острый вопрос. Нейросети. Чем является Large Language Model типа GPT с точки зрения general intellect? Это всеобщий интеллект, овеществлённый в машине. Все знания, накопленные человечеством, все тексты, написанные за столетия, — всё это переработано в модель, которая может генерировать новые тексты. Маркс писал об овеществлённой силе знания — «von der menschlichen Hand geschaffne Organe des menschlichen Hirns». Нейросеть и есть такой орган. Созданный человеческой рукой орган человеческого мозга. Овеществлённая сила знания в самом буквальном, самом материальном смысле. И здесь воспроизводится то же противоречие, которое Маркс увидел в машинах XIX века. С одной стороны, general intellect, овеществлённый в нейросети, присваивается капиталом. OpenAI, Google, Microsoft — они владеют этими моделями, они продают доступ к ним по подписке, они извлекают прибыль из того, что было создано коллективным трудом миллионов. Это классическое отчуждение. С другой стороны, сам характер нейросети как овеществлённого знания подрывает эту логику. Потому что знание, однажды овеществлённое в модели, стремится к свободе. Опенсорсные модели, которые можно запустить на своём компьютере, — это знание, которое невозможно полностью запереть в сейф. Оно уже вырвалось наружу. И фикрайтеры, которые используют нейросети для творчества, — нравится им это или нет, — участвуют в этом процессе. Они присваивают овеществлённый general intellect обратно — возвращают его в живой труд, в практику, в дар. В этом, возможно, состоит самая глубокая связь между Марксовым «Фрагментом о машинах» и фикрайтерством. General intellect, овеществлённый в культуре, в языке, в нейросетях, — это не чужая сила, которая должна господствовать над людьми. Это их собственная коллективная сила, которая может и должна быть присвоена обратно. Фикрайтерство — одна из форм такого присвоения. Не единственная, не главная, но одна из самых массовых и самых показательных. И последнее. Маркс заканчивает свой пассаж о general intellect поразительной фразой. Когда всеобщее знание становится непосредственной производительной силой, пишет он, условия общественного жизненного процесса «подчинены контролю всеобщего интеллекта и преобразованы в соответствии с ним». Это ещё не коммунизм. Но это уже выход за пределы капиталистической логики, которая мерит стоимость рабочим временем. Фикрайтерство — это крошечная, едва заметная, но реальная модель такого выхода. Здесь труд не измеряется рабочим временем (ты можешь писать главу год, а можешь за ночь — ценность текста от этого не меняется). Здесь продукт не является товаром в классическом смысле (он дарится, а не продаётся). Здесь знание не является частной собственностью (оно принадлежит всем и никому). Здесь общественный жизненный процесс — творчество, общение, признание — действительно подчинён контролю всеобщего интеллекта, а не слепой логике рынка. Это не коммунизм. Это только предвестие. Но предвестие, которое уже существует здесь и сейчас, в каждом фанфике, написанном и подаренном другому. Маркс, возможно, удивился бы, узнав, что его теория general intellect нашла одно из своих воплощений в историях о любви Гарри Поттера и Драко Малфоя. Но он был диалектиком. Он умел видеть всеобщее в особенном. И, возможно, он бы понял. ——

Роздольский: «Грюндриссе» как незавершённый канон

Здесь необходимо вспомнить ещё одно имя, без которого разговор о general intellect и «Грюндриссе» останется неполным. Роман Роздольский (1898–1967) — фигура в истории марксизма одновременно и легендарная, и забытая. Уроженец Львова, участник революционного движения, бывший узник Освенцима, он, оказавшись после войны в эмиграции, почти без доступа к академическим институтам, совершил настоящий подвиг. Его magnum opus — двухтомник «Zur Entstehungsgeschichte des Marxschen „Kapital“» («К истории возникновения „Капитала“ Маркса», 1968) — был посвящён именно «Грюндриссе». И именно Роздольский первым показал, насколько этот текст важен для понимания всего Марксова проекта. Роздольский в своей работе фактически превратил «Грюндриссе» из маргиналии в один из центральных текстов марксизма. Он скрупулёзно, страница за страницей, проследил, как Маркс шёл от первых набросков к зрелому «Капиталу», как менялись его понятия, как одни идеи отбрасывались, а другие развивались. Роздольский показал: «Грюндриссе» — это не черновик «Капитала», написанный начерно. Это лаборатория. Место, где Маркс ещё не знает, куда придёт, где он пробует, ошибается, возвращается, переписывает. И вот здесь открывается поразительная параллель. Роздольский читает «Грюндриссе» так, как фикрайтер читает канон. Он видит в тексте не завершённый монумент, а поле возможностей. Он видит идеи, которые Маркс развил, и идеи, которые Маркс отбросил. Он видит зазоры, недоговорённости, альтернативные пути. «Грюндриссе», прочитанные Роздольским, — это канон, открытый для пересмотра. Не священное писание, а приглашение к диалогу. Роздольский показал: general intellect — это не просто категория в тексте Маркса. Это категория, которая сама была произведена в процессе, была утрачена, забыта, не вошла в окончательную версию «Капитала». Потребовался отдельный исследователь — сам Роздольский, — чтобы вернуть её в оборот. Чтобы показать: то, что канон отбросил, может быть подобрано и развито. Чтобы утвердить право читателя на пересмотр авторского замысла. Это и есть метод, который роднит великого марксистского учёного с безвестным фикрайтером. Оба отказываются принимать текст как данность. Оба идут против канона — не разрушая его, но продолжая. Оба ищут в тексте то, что сам текст о себе не знает. Оба оставляют след — Роздольский в виде двухтомного исследования, фикрайтер в виде истории о любви. Масштабы несопоставимы, но структура акта — одна и та же. Это акт разотчуждения. Возвращение текста из состояния застывшего монумента в состояние живого процесса. Роздольский, сам того не зная, был фикрайтером Маркса. Он взял канон — «Грюндриссе», — увидел в нём недоразвитые сюжетные линии и написал её продолжение. Его двухтомник — это, если угодно, фанфик по мотивам Маркса. Не в уничижительном смысле, а в самом высоком. Потому что фанфик — это не просто «вторичный текст». Это способ чтения. Способ отношения к канону. Способ мышления, при котором ни один текст не является окончательным. При котором каждый читатель — потенциальный соавтор. И теперь мы видим двойную иронию. General intellect, описанный Марксом в «Грюндриссе», был забыт почти на столетие. Потребовался Роздольский, чтобы вернуть его в оборот. А сегодня, ещё полвека спустя, этот самый general intellect нашёл одно из своих самых массовых воплощений в фикрайтерстве — практике, которую официальная культура до сих пор отказывается признавать. Маркс записал термин в тетрадь, не зная, что из этого выйдет. Роздольский раскопал его в архиве, не зная, кто продолжит его работу. А сегодня миллионы людей, никогда не читавших ни Маркса, ни Роздольского, на практике осуществляют то, что Маркс предвидел, а Роздольский исследовал: превращают всеобщее знание в непосредственную производительную силу. Дарят его друг другу. И оставляют след.