Кипарисовые сада

Лето на Кубани дышало знойной тишиной — той особенной, что давит на плечи и заставляет искать прохладу в самых укромных уголках. Елене тогда было девять, и весь её мир умещался в старом доме бабушки Маруси. Родители всегда были в работе и очень редко навещали Лену, и тогда она тихими вечерами забиралась на печь, сворачивалась клубочком и притворялась спящей. Бабушка лишь качала головой, ставила на стол миску с варёной картошкой и говорила: «Поешь, Ленусь, а то совсем расхудаешь». Ее отец Давид Вильмонов был бывшим оперативником, ушедший в частную охранную компанию. Компания базировалась во Франции, но работала по всей Европе, по России в том числе. Транспорт и безопасность — казалось, что этого достаточно, чтобы быть рядом с семьей. Однако недостаточно, чтобы заниматься контрабандой. Давид с Натальей погибли в ДТП, когда Лене было всего навсего пять лет. Но она очень любила вспоминать те редкие, особенные дни, когда вся семья собиралась вместе, и они ездили на море, сидели в маленьком кафе у набережной или просто гуляли по городу, и он держал её за руку, и смеялся, и казался не чужим, занятым человеком, а её отцом, самым родным и настоящим. Во всяком случае, так было на фотографиях. Бабушка Маруся была её якорем. Широкая, крепкая, с натруженными руками и голосом, похожим на колокольный звон. Она знала всё: как вылечить простуду настоем из трав, как зашить порванное платье так, чтобы никто не заметил, как успокоить Елену, когда та просыпалась от кошмаров. Однажды в полдень, когда жара достигла своего пика, Елена нашла в сарае старый чайный сервиз — хрупкий, с выцветшими розами. Она решила устроить «чайную церемонию» для кукол. Расставила чашки на дощатом столе под виноградником, нарвала полевых цветов, налила в чашки колодезной воды. Сидела, важно разливала «чай», шептала куклам: «Сахар? Варенье? У нас всё есть…» В этот момент из дома вышла бабушка. Остановилась, посмотрела на её старания, и на лице её промелькнула такая тоска, что у Елены сжалось сердце. Но через мгновение бабушка рассмеялась громко, по‑настоящему: «Ну и хозяйка растёт! Всё как у больших!» Она принесла из дома мёд в стеклянной банке, села рядом, и они пили воду с мёдом, притворяясь, что это самый настоящий чай. Вечером, когда солнце опустилось к горизонту, они сидели на крыльце. Бабушка вязала, а Елена прижалась к её боку, вдыхая запах лаванды и древесного дыма. В небе загорались звёзды, где‑то вдали мычали коровы, а из соседнего двора доносился смех детей. Бабушка тихо запела их любимую песню «Когда цвели сады». И в этот миг, несмотря на всё, Елена почувствовала: здесь, рядом с бабушкой, она в безопасности. —————— В кабинете было довольно холодно. — Тихий и жизнерадостный Кодеран превратился в сущий кошмар. Запах сигарет смешивался с необъяснимой пустотой… — Жители серьезно встревожены. С напущенной драмой. — По нашим данным агент потерял большую часть крови и находиться без сознания.  Желанием справедливости. — Врачи не знают, откроет ли Елена Вальмон глаза снова. И мести.  — France 24. Оставайтесь с нами. Взяв пульт в руки, Дюпон, выключила телевизор и повернулась к Филиппу: — У нас не так много времени, чтобы найти его. Итак, что вы знаете? Филипп протянул копии снимков с некоторыми вещами, которые нашла Елена, перед тем как кто-то проник в дом. Среди них было несколько выцветших фотографий Томаса с — как выяснил Филипп — его женой и маленький мальчик, который выглядел слегка настороженным. — В семье Мицуллини не было детей, но этот мальчик был явно им знаком. Тот, кто был в доме, тот, кто убил Томаса и предположительно остальных — это тот самый мальчик. Елена оказалась права, дело началось почти двадцать лет назад. И всех жертв объединяет одно, — Филипп встал со стула, подходя к большой стеклянной панели, откуда виден прекрасный вид на Бордо, — аукцион «Античный рассвет». Луиджи Корсак тогда писал рецензию на событие. Но вот что интересное, Елена нашла газету среди вещей Томаса, в которой публиковалась гибель преподавателя по филологии, отца того мальчика, в малом возрасте попавшего в психбольницу после его смерти. Понятие не имею, как им удалось скрыть все имена. В кабинете запахло сигаретами. Обернувшись, Филипп наблюдал за нахмуренным лицом Дюпон, которая никогда не курила в помещении. Хотя бы в присутствии своих подчиненных. Насколько сильно доверяла она ему?  — Послушайте. — Дюпон поняла, о чем просил Филипп, и не дала договорить. — Это не обсуждается, Филипп! Вся больница кишит журналистами и охраной, — пригрозив ему пальцем, — и если кто-то узнает, что происходит там на самом деле, мы потеряем все. — Вздохнув, Дюпон ударила ладонью по столу, — Черт, если журналисты что-то пронюхают… — Я понял, госпожа Дюпон.  Повисла давящая тишина, казалось разрушающая все стены и вещи в ее кабинете. Вот только не было больше идей, за что можно было бы зацепиться.  — Вы свободны. — Дюпон стала набирать номер по офисному телефону, больше не обращая ни на что внимания. —————— Кажется тогда Елена спала глубоким сном в холодной палате. Ей бы хотелось уталить жажду, потому как горло превратилось в абсолютную пустыню, в которой размножались кактусы. Но совсем не было сил позвать медсестру, тело совсем было слабым и непослушным. Мучала не только жажда.  Как бы там не было, ее сон кто-то отчаянно пытался прогнать тонким и холодным взглядом. По телу прошли мурашки, ведь она совсем не готова бороться снова. Ощутив отдаленный и едва знакомый запах, Елена попыталась успокоиться. Так пахла кожа Дюпон. Открыв глаза, Елена сразу же ощутила тепло руки по своим пальцам.  — Выглядите эффектно, — попыталась улыбнуться Дюпон, разглядывая всякие трубки, подключенные к специальным аппаратам.  — Не могу сказать иначе и о вас, — прохрипела Елена, выдавливая протяжной стон от кашля. — Как вы пробрались сюда ночью? Дюпон приблизилась ближе, протягивая к ее рту бутылку воды, которая моментом почти опустошилась.  Действительно, Елена бы не узнала в этом силуэте Дюпон. Лишь тонкий запах итальянского бергамота и жасмина выдавал ее. Дюпон была одета в непривычную черную спортивную одежду с кепкой в руках не смотря на то, что на улице была ночь.  — Хреновая охрана. — Помотала головой Елена, слегка щекоча руку Дюпон. — Журналюги так и прут сюда целыми стадами. Извините, меня накачивают чем-то сильным в больших дозах.  Присев на кровать, Дюпон посмотрела на время и сказала почти беззвучно: — Самое главное, что с тобой все хорошо. Скажи мне, что ты знаешь еще? Пытаясь разглядеть и понять в лице начальника вопрос, Елена с торможением ответила:  — Мальчик. Он напуган. Он тянулся к Мицуллини и проводил с ними время. — Не хватало воздуха, но Дюпон успокаивала ее, поглаживая руку, — Возможно он рос без матери, а отец, вечно занятый в своем кабинете философскими книгами, вовсе и не считал его своим ребенком. Он вырос со злобой на мир. Вырос, чтобы отомстить.  — Я могу посмотреть на твои раны? — Аккуратно между делом спросила Дюпон, сжимая крепче руку.  Увидев неуверенный кивок, Дюпон с придыханием распахнула одеяло. Бережно и медленно поднимая хлопковую больничную одежду к верху, она мельком наблюдала за реакцией Елены, готовая тут же огородить ту от себя, чтобы не испугать. Оголив верх до груди, Дюпон вздохнула шумно, закрывая на секунду глаза. Все было забинтовано, однако были видны две большие точки, из которых иногда просачивалась кровь.  — Если сослаться на мою неадекватность из-за лекарств, то могли бы вы побыть рядом, пока я не усну?  — Все что угодно.  Дюпон аккуратно укутала Елену под одеяло, немного сжимая ее одну руку. — Мне немного страшно, — попыталась посмеяться Вальмон, тут же ощущая тянущую боль.  — Теперь ты в безопасности, — заверяла она, — все позади.  — Та женщина на фотографиях. Я видела ее в архиве. — Отрывками мямлила Елена, перед тем как заснуть, — шеф Хелес обязан мне.  —————— Точно не помнится, как Дюпон добралась до шефа Хелеса, но с Филиппом они нашли то, что искали. И пока Елена пребывала в больнице, она все время размышляла о мотивах, о мальчике и жене Томаса, пытаясь воссоединить картину почти двадцатилетней давности.   —————— — Невероятно, — ахнул Филипп, закрывая за собою дверь, а после шикнул, — ты невероятно сумасшедшая! Ты хоть представляешь что будет, когда тебя увидят?!  — Тебе с сахаром? — буднично спросила Елена, наблюдая за туркой на плите. — Будь добр, достань две чашки, мне пока больно подтягиваться.  Филипп, покачивая головой, снял обувь и черную куртку и прошел на кухню, чтобы помочь хозяйке довольно уютной квартирки.  — Здесь…так чисто, — огляделся он, не зная что еще сказать, — и со сливками, пожалуйста. Вздернув бровь, Елена взглянула на мужчину с взъерошенными темными волосами, который уже сел за стол, читая новостную газету. — Что еще желает высочество а-ля Святой Филипп? — разглядывая что-то в холодильнике, — сливок нет, есть кетчуп. Поговаривают незабываемый вкус.  Не поняв, о чем речь Филипп спросил: — Кто так говорит? — Буддисты, Филипп, буддисты. Говорят, от кетчупа особенно хорошо медитируется. А ещё, — поставив на стол две чашки с кофе и одну ложку Филиппу, продолжила, — знаешь, они утверждают, что важно не то, что в тарелке, а что в душе. Ну, мы-то с тобой понимаем, если в душе пусто, зато в желудке будет огонь.  — Сумасшедшие буддисты, — все еще не до конца понимая суть, Филипп добавил в кофе три ложки сахара.  Елена же очень странно наблюдала за тем, как Филипп добавлял сахар в кофе, если от него, конечно же, что-то еще осталось: — Да уж, не то слово. Вы нашли ту женщину?  — Барбару, жену Томаса? — громко отхлебывая из чашки, спросил Филипп. Елену всегда раздражали глупые и абсолютно ненужные вопросы, не несущие никакой ценности в диалоге. В большинстве своем, люди, зная о чем идет речь, любят переспрашивать и мусолить по многу раз одно и тоже на равне с тем, как вопрос был задан изначально. А впоследствии она, конечно, успела привыкнуть к таким неуклюжим манерам, и даже порой, не замечая того, перенимала эту привычку на себя.  — Да, именно она, — ей хотелось невыносимо курить. — Насколько помню, на ее теле были синяки, свежие и давнишние. Проделки Томаса?  — Томас сказал, что у них не было детей, потому что они не могли их иметь, — вспоминал день, когда они были в доме Мицуллини. — Может, Томас винил в этом Барбару, нанося очередные побои. Что, если она сама закончила весь этот кошмар?  Услышав тихий протяжной стон, Филипп забеспокоился и продолжил: — Слушай, плохая была идея сбегать с больницы. Мне Дюпон голову оторвет, если узнает, что я был у тебя дома. — Тебя только это волнует? — саркастично улыбнулась Елена, чувствуя подступающую тошноту. — Конечно, нет, — фыркнул он, поглядывая на часы. — До семи вечера осталось не так много времени. Из тех фотографий, мало, кто остался в живых. Но два человека все же есть: Билл Эйдинберг, британский искусствовед, и Фернандо де Ришар, местный архитектор. На связь вышел лишь Билл. Сейчас с ним отряд. Перед тем как Филипп ушел, Елена попросила отправить почтой копию имеющих улик с дела Барбары. Она хорошо помнила все, но требовалось взглянуть на них со свежей головой в другой обстановке.  Распластавшись на кровати, Елена вслушивалась в ужасающую тишину, которая сжимала ей горло, не давая вздохнуть. Ей снова виделся силуэт, набросившийся на нее. Она снова почувствовала, как нож глубоко проходит сквозь ее тело. В больнице она лежала под сильными обезболивающими, и заживление не происходило так больно и мучительно, как сейчас. Но сил, чтобы сходить в аптеку, у нее совершенно не было. К тому же, ей не продадут сильные лекарства, которые могли бы заглушить боль. Может, Филипп был прав? Что не надо было уходить от туда? Действительно, лежала бы себе спокойно и получала дозу удовольствия. И в чем же он не прав? Время переваливало за полдень. По крайней мере, это последнее, что видела Елена, перед тем как закрыть глаза, позволяя себе немного отдохнуть.  Спустя некоторое время, Елена видела множество беспокойных и странных снов, начиная со своего детства, где мама в очередной раз не выполняет своих обещаний больше не пить, как случайно дает ей пощечину. Снится, как приводит в их дом пьяного мужчину, который пожирает взглядом маленькую Елену, прижимая к себе медвежонка, вжавшись в кроватку. Снится Барбара, будто потерявшая рассудок, бьется головой об стену, а после перерезает себе горло и падает тяжелым комом на холодный пол.  Вздрогнув, Елена очнулась и стала прислушиваться к звукам, окружающих ее. На секунду ей показалось, что Барбара в ее комнате все также бьется головой. Тело обдавало холодом. Услышав очередной стук, Елена поняла, что кто-то стучится в дверь. Наверное, Филипп с копиями. В десятом часу ночи.  — Не подобрать слов, чтобы описать ваше неподобающее поведение.  Перед ней стояла несколько хмурая, но спокойная Дюпон. Но в ее взгляде Елена прочла куда больше ценной информации — например, как ей хочется кидать Елену со стенки о стенку без продыха, — нежели ее скупых холодных слов. Впрочем, как и всегда.  — И я обязательно сделаю вам выговор.  Дюпон, смотрящая на нее сверху вниз, казалось ей еще более величественной, будто вот-вот расплющит в пол и глазом не моргнет. И Елене совсем не хотелось сегодня спорить и играть в их странную и больную игру. — Там невкусно кормили, — попыталась улыбнуться она, но вышло это криво.  Дюпон, шагнув за порог квартиры, вглядывалась в лицо Елены, искуссно поднимая правую бровь, затем протянула свою руку к ее лбу, почти что обжигаясь.  — Впрочем, вам уже сделали выговор, — хмыкнула та, собираясь уходить. — Надеюсь, у вас осталось хоть немного разума, чтобы никуда не высовываться отсюда. Елена предпочла промолчать, так как пребывала в очень мучительном состоянии, едва шипя от боли от ран и желая побыстрее лечь под одеяло и спрятаться от преследующей ее лихорадки.  — Вам точно не нужна помощь? — Подозрительно спросила Дюпон, тут же схватывая тусклый взгляд, полный беспомощности. — Сбежать от туда, где поддерживают ваше состояние, чтобы потом лежать в судорогах — очень умно. — Дюпон явно злилась, но Елене было уже все равно, — если вам повезло один раз, не значит, что повезет в другой!  И Дюпон словно растворилась, будто и никого и не было здесь рядом с ней. Будто Елена лежала там одна разговаривала сама с собой. Или же это снова был еще один неприятный сон, и она скоро очнется. Но ничего из этого не вписывалось в ее драматичную жизнь. Ведь Елене всегда было мало драмы, пусть и скрывала ото всех — и даже от себя, — что больше всего ей страшно, в конце концов, остаться одной, не в силах встать с постели, чтобы понизить до безобразия высокую температуру. Нет, Елена показывала себя совсем другой, но все же оставалась Еленой, той маленькой девочкой, которая играла в куклы, лишь бы почувствовать себя нужной. Впрочем, а что забыла Дюпон ночью у нее дома? Елена не могла найти в себе сил, чтобы укрыться от всего. А уж снять с себя эту пропитанную холодом одежду и подавно. Голова раскалывалась словно на мелкие атомы, которые впоследствии возгорались как искры. Невыносимо хотелось плакать, но Елена попросту привыкла. С самого детства она приняла особый дар — быть одной без всякой любви и заботы. И сейчас, как и всегда, очередная временная трудность, которая всего лишь заключается в том, что у нее нет сил сходить в магазин, чтобы не позволить себе умереть. Подумать только. Сущая ерунда. И все же с горем пополам получилось заснуть на мгновение. На то легкое мгновение, обволакивающее тебя всего изнутри теплом. Где-то вдалеке мерещилась Дюпон — холодная и беспристрастная и все же пощадившая Елену хотя бы на то время, пока она не реабилитируется, чтобы вновь дать трещину по свежему и здоровому телу. Шептали разные голоса: молящие о восхождении и не терпящие каких-либо возражений. Все до единого принадлежали той, которая прилично застряла в самой Елене. Резко открыв глаза, Елена со стоном на автомате перехватила чужую руку на себя, пожалев о содеянном. На ней лежала Дюпон, немного ошеломленная от происходящего. — Блестяще, просто блестяще, — ворчала Дюпон, попытавшись вставь. Но столкнувшись в паре миллиметров от лица Елены, замолчала.  — Мне все мерещится, — еле шевеля губами, Елена пыталась убедить себя. — Вас здесь нет. Это все сон.  Однако, почувствовав слегка прерывистое дыхание Дюпон на своей коже, уже подумывала и о том, что и на том свете ей не отделаться от этой безразличной и противной женщины. К несчастью, и это предположение оказалось ложным, потому как Дюпон заговорила все тем же тихим и опасным голосом, не терпящим возражений. — Я буду признательна, если вы отпустите мою бедную руку. В самом деле, все это время Елена крепко держала руку у себя. Выпрямившись, Дюпон потирала ее, и как знать, сколько синяков там останется, но это не проблема Елены.  — Как вы здесь оказались? — Спросила она, не понимая что происходит, — кажется, я закрывала дверь на замок. — Вам кажется, — жестко отрезала та, взяв шприц со стола.  — Чертов Бланк, — выдохнула Елена при виде множество таблеток и уколов на столе.  — Агент Бланк знает? — Елене казалось, что больше не описать эмоций, какие только присуще Дюпон. Но сейчас, наблюдая за той, Елена сжалась в кровать, ведь она находилась в опасном положении. — Вам давно выговоры не делали? Или мне вас обоих отстранить? — Говорила хаотично Дюпон, расстегивая пуговицы рубашки, — а может мне и вовсе не мелочится? — свет настольной лампы был направлен на яростные глаза Дюпон. Сняв верхнюю одежду, она безжалостно сделала болезненный укол в плечо, пропуская мимо ушей поскуливание Елены. — Устрою вам вечный курорт на пляже. Что думаешь?  — Думаю, из вас бы вышел хороший доктор, — стонала Елена, молясь побыстрее уйти на тот свет.  Дюпон промолчала, но аккуратно приподняв голову Елены, дала ей запить таблетки водой и укрыла одеялом по горло.  — Еще слово, и я точно обеспечу тебе эвтаназию собственными руками, — села рядом на кровать и прикрыла глаза. — Где твоя домашняя одежда? Не спать же тебе…так, — она оглядела всю комнату, но не нашла хотя бы шкафа, затем ядовито огрызнулась. — Каблуки-то хоть сняла?  Температура тела хоть и спадала, но низкий тембр напротив ее женщины, устраивающей вечные качели, переходя то на вы, то на ты, яростно заставлял дрожать. От страха. Только сейчас Елена заметила часы, на которых стрелки пересекали за одиннадцать часов ночи. Весь день она провалялась бессмысленно. Абсолютно без толку.  — Я в состоянии дойти до гардеробной сама, — промямлила она, пытаясь встать, однако голова тяжелым камнем давала трещину по всему телу.  — Это заметно, — недовольным тоном съязвила Дюпон, вставая с кровати в ожидании ответа на ее вопрос.  Елена лишь указала рукой на коридор и отвернулась к окну, больше не желая пересекаться с этой, населяющей страх и отвращение, женщиной. По крайней мере, хотя бы потому, что не было сил справиться с ее упреками и вечным недовольством. Спустя некоторое время Дюпон все же нашла небольшую комнатку и притащила оттуда коротенькие атласные шортики черного цвета и приталенную маечку из того же комплекта. Елена хмыкнула: «Ну конечно, Карл! Она еще и издевается!» — Переоденешься или мне помочь? — невинно, почти по детски, если не учитывать ее прокуренный голос, спросила она, хлопая глазами.  — Да, вы однозначно можете мне помочь, — прошептала Елена, медленно убирая одеяло и задыхаясь от жара. И Елена торжествовала, ведь ловушка захлопнулась, и Дюпон была в ней целиком, без остатка. Взгляд ее потемнел, стал глубже, почти черным. В полумраке комнаты темно-бордовый шелк бюстгальтера казался кровью, застывшей на коже. Ткань плотно облегала грудь, а ниже, там, где бинты расходились на животе, угадывались твердые линии мышц, небольшие кубики, так тонко подчеркивающие ее тело. И Елена не отводила глаз. Она смотрела, как Дюпон смотрит на неё голодно, опасно, совсем как тогда, в гостинице. — Заварите мне чай. С лимоном.  Дюпон сглотнула медленно, с таким усилием, будто в горле застряло битое стекло. И не сказав больше ни слова, ушла на кухню. Было слышно, как был поставлен чайник, как открылся кран, как зашумела вода — и как потом всё стихло. Спустя некоторое время на тумбе стояла кружочка с ароматным чаем, когда как Дюпон уже у двери с тихим ужасом:  — Выйдете с квартиры — вылетите с работы.  —————— Солнце медленно опускалось за красные черепичные крыши Бордо, заливая узкие улочки мягким золотистым светом. Воздух дрожал над брусчаткой, напоённый ароматами спелой вишни, свежего хлеба из соседней булочной и далёкого виноградника, прячущегося за городскими пределами. По набережной Гаронны гулял лёгкий ветерок, едва шевеля листья платанов, будто не решаясь нарушить тишину этого тёплого июльского дня. Тени от старинных фасадов тянулись длинными полосами по мостовой, а вдали, сквозь лёгкую дымку, поблескивали окна университетских корпусов. Чтобы попасть в Университет Бордо Монтень — место, где философия шепчет с каменных лестниц, а в коридорах витает дух гуманитарных споров — нужно пройти мимо тихих скверов и старинных книжных лавок. Бывший коллеж иезуитов, он сохранил своё величие: высокие окна в витражах, внутренний двор с фонтаном, где студенты сидят на скамейках с книгами. Архитектура — смесь строгого классицизма и тёплого южного уюта, будто сам город решил подарить мыслителям уголок для размышлений, пусть и мрачных.  Одежда Елены максимально прятала весь тот чудовищный кошмар, который ей пришлось пережить, черными брюками, пиджаком толстого кроя и солнцезащитными очками, чтобы ни один человек не смог ее узнать в этом мире. И, конечно же, без ее привычных каблуков, которые она надевала как кроссовки перед часовым забегом.  Тело ужасно ломило, но и сидеть дома она попросту не могла. И плевать, что какая-то Дюпон с коварной улыбкой поставить свою подпись под увольнением за ослушание руководства. — Добрый день! — поздоровалась Елена у какого-то парнишки, очевидно студента. — Подскажите, где я могу найти профессора Шабриане?  Указав ей дорогу, она проходила мимо кабинетов, из которых доносились разные голоса от «Ведь он презирал общество, называл себя «племянником Рамо!» до «Каннибализм есть высшая суть любви! Ведь разве мы не поглощаем друг друга каждый день?!» или «Почему жизнь — ошибка природы. А может в этом ее смысл?» Постучавшись в нужную дверь, Елена ожидала, что никто не откликнется, однако услышав едва знакомый томный голос, она вошла.  — Я вас помню. — Сощурился мужчина, почти резко вставая с кресла, спросил медленно, — чем могу быть обязан, кажется, мадам Вальмон? Дубовый кабинет был примерно пять на пять, обставленный у стен полками с книгами и грамотами, разные артефакты и прочее вещи древних времен. — Скажите, не найдется для меня пару минут? — увидев слегка напряженное лицо, Елена включила свое очарование и некоторую глупость, — простите, я так врываюсь к вам, но вы дали мне визитку и я подумала… — Ах, визитка, ну конечно! — присев на кресло, он указал рукой на стул напротив него, — что угодно для вас.  — Знаете, буду откровенна, но нужна помощь по службе, — присаживаясь на стул, она почувствовала некоторую боль в ребре. Профессор, увидев изменения в лице, спросил, все ли в порядке и не нужно ли налить воды, отказавшись от которой, Елена продолжила. — Понимаете, я расследую одно дело и не совсем чувствую, чем живет убийца. — Аккуратно посмотрела на него.  — И что же от меня требуется?  Видимо, ему не очень-то нравится ввязываться в это. На удивление, харизма и обоняние Елены сегодня не сработали. Во всем виновата Дюпон.  — Обещаю, что весь разговор останется между нами. — Заверяла Елена, — дело в том, что вас объединяет одна деятельность. Искусство и философия. И вы, на мой взгляд, должны понять того убийцу, его мотивы.  Немного вздохнув, профессор опустил глаза на часы, а затем, возвращаясь к своему целомудрию, какое она видела в библиотеке, он улыбнулся. — Тогда начнем. Что именно есть у вас? — Каждая жертва была убита в воскресный вечер. Возле них убийца оставлял древний символ — глаз Гора, цитату Эсхила и маску трагедии, будто помечая.  — Очевидно, ваш убийца создаёт «живые инсталляции». Глаз Гора — отсылка к идее «высшего суда», цитата Эсхила — намёк на неизбежность рока. Жертвы связаны с искусством и знаниями. Вы думаете, он может работать и рядом со мной? — Полагаю, что такой же профессор как и вы. Есть ли что-то общее между тем, что жертвами были художники и музыканты, и тем, что оставлял он рядом с ними?  Помолчав, он едва промычал, беря себя за плечо. Доставая из своего стола неизвестные ей таблетки, он запил их водой.  — Простите, просто я оказался совсем непригодным для спорта. — Посмеялся он, немного смущаясь, — вот и потянул плечо очень нелепо.  — Ох, понимаю, — улыбнулась Елена. — Я даже забыла, что такое бег и отжимания, не говоря уже о других сложных элементах. Может перенесем встречу? — Ничего, ничего, — отмахивался профессор. — Я должен вам помочь. Знаете, это очень похоже на месть, но для таких посланий не обязательно быть профессором. Они не очень-то углубленные. — Затем посмеялся, — Даже как-то стыдно для профессора такое. Дальнейшие раздумья профессора отвлек мобильный Елены. Молясь, чтобы это была не Дюпон, она извинилась и встала ближе к стене, отворачиваясь от профессора.  — Агент Вальмон.  — Вам не пригодится это звание, если вы ослушаетесь меня, — томный голос звучал очень тихо. — Вы же не будете меня разочаровывать?  — Госпожа Дюпон, — промямлила Елена, изображая спящий голос, — я стараюсь быть хорошей девочкой, но не когда мой сон тревожат.  По ту сторону повисло молчание, затем шумный вздох и ядовитая улыбка, которую Елена чуяла почти всегда. — Даже если сон тревожу я? — Спросила Дюпон весьма подозрительно. — Когда-нибудь я сделаю исключение, — туго сглотнула Елена, украдкой взглянув на величественные стеллажи с книгами слева от нее. — Скажите, как вам спалось?  Напротив шкафа были расположены картины, раскинувшиеся на полу и аккуратно скрытые большим бежевым платком. — После вашего звонка, — сказала Елена, желая быстрее закончить диалог, — просто чудесно. Спасибо вам за помощь. — Чудесно? — в голосе Дюпон звучал едкий сарказм. — Тогда, быть может, вы расскажите мне, где именно вам так чудесно спалось? Знаете, я бы тоже хотела отдохнуть. Елена замерла. — Я… я не понимаю, о чём вы, госпожа Дюпон. — Ах, простите, я, видимо, недостаточно ясно выразилась. — Дюпон сделала паузу, и Елена почти физически ощутила её тяжелое присутствие. — Я сейчас в вашей спальне, вместо того, чтобы работать. Скажите, — Дюпон не на шутку злилась, — может, мне ещё как‑то помочь? К примеру, заварить вам кофе, пока вы где‑то там наслаждаетесь чудесным сном?  — Госпожа Дюпон, я могу всё объяснить… — О, я уверена, что можете. — Дюпон усмехнулась.  — После того как ваше досье окажется в архиве. И не только в нашем!  Спустя некоторое время, когда Дюпон смогла немного успокоиться, она спросила, где находится Елена и чтобы та никуда не высовывалась. Когда как девушка в это время смогла разглядеть одну из некоторых картин, в которой узнала царя Мидаса. Того самого Мидаса, которого видела в галерее Микаиля. Собирая пазл воедино, по телу прошлось множество ядовитых змей, затмивших весь разум и инстинкты самосохранения. Ну конечно же, на аукционе продавались реплики, неотличимые от оригинала. И очевидно, это связано с тем, что отец убийцы стал жертвой. — Я в университете Бордо Монтень. — Решили окультуриться? — Елена слышала стук каблуков, который раздавался по ее паркету в квартире. — Я буду через пять минут.  А еще слышала свое сердце, пытающееся улететь наружу. Вколотое сильное успокоительное, которое каким-то чудом нашла Дюпон, предположительно, у барыг-наркоманов под мостом за полсотни, — очищала все силы, отдавая тело и мозг в свободное плавание. Елена не хотела садиться за стол и продолжать разговор. Но это было и не обязательно, увидев понимающее лицо профессора, который дернул правой бровью.  — Они поплатились, — пожав плечами. — Представьте мальчика, везде снующим по городу, лишь бы не идти домой, где собственный отец берет ремень лишь потому, что на него не так посмотрели.  Елена изо всех сил пыталась держать на ногах и тянуть время, мысленно молясь, чтобы Дюпон приехала как можно скорее.  — Представьте какого это, когда чужая женщина каждый день завет тебя на ужин и дарит игрушки, которые приходится прятать от отца. Елена очень жалела, что не осталась в этот день дома, когда ее раны горели в агонии, а лихорадка никуда и не уходила вовсе и подливала масла в жерло вулкана. — Какого это ненавидеть отца, который полностью наплевал на тебя и раздавил своими же потными ступнями?  Встав медленно со стола, профессор смотрел на нее спокойно, про крайне мере ей так казалось, однако в его взгляде она видела холодного и безжалостного убийцу, судьба которого была безжалостна к нему.  — Я мерзко презирал своего отца, но уважал за все, что он делал со мной.  Это ужасно сложное чувство, — тихо сказала Елена, не отводя взгляда. — Как будто часть вас до сих пор тянется к тому, кто вас ломал. Она сделала большую маленькую паузу, немного отступая назад. — И, возможно… вы стали для других тем, кем он был для вас. Не как монстр. А как учитель боли. Кто учит через страдание. Кто ставит суд… как Аполлон над Марсием. Но вы же не бог, — добавила она почти шёпотом. — Вы просто мальчик, который так и не смог вернуться домой. — Заткнитесь!  — Вы не должны больше быть тем, кого наказывают. И не должны быть тем, кто наказывает. Профессор рванулся вперёд — не шагнул, а именно рванулся, будто пружина, годами сжимавшаяся в груди, наконец лопнула. Его забинтованное плечо дрогнуло: рана, оставленная Еленой днём ранее, вспыхнула огнём, напомнив о себе острой, колючей болью. Он зашипел сквозь зубы, но ярость оказалась сильнее — она горела в нём, как сухой хворост под порывом ветра, пожирая остатки самоконтроля. Елена отпрянула, едва успев выставить руку. Её движения были словно в густом мёде — вязкие, замедленные, размытые по краям. Обезболивающие таблетки тянули сознание вниз, в туманную бездну, где реальность распадалась на фрагменты: угол комнаты, блик на стекле, тень профессора, растущая на стене. Но она цеплялась за нить сознания, как утопающий за соломинку. — Вы не понимаете… — выдохнула она, и голос прозвучал чуждо, будто принадлежал кому‑то другому. — Помощь уже близко. Вам лучше остановиться сейчас. — Замолчи! — Профессор шагнул ближе, и его тень накрыла её целиком. Он бросился вперёд, целясь схватить за руку. Елена увернулась — не умом, не волей, а каким‑то древним, животным инстинктом, сохранившимся в глубине тела. Её спина упёрлась в старый деревянный шкаф, шершавый, пахнущий пылью и забытыми годами. — Я не хочу с вами драться, — прошептала она, и слова падали тяжело, как капли дождя в пересохший колодец. — Я хочу вас понять. — Молчать! — Его крик разорвал воздух, словно ткань. Он схватил её за плечо и дёрнул на себя. Елена вскрикнула, боль от ран прострелила тело, пробиваясь даже сквозь туман лекарств. Она вцепилась пальцами в его рукав, пытаясь оттолкнуть, но силы таяли, как снег на ладони. — Вы боитесь, — выдавила она, глядя ему в глаза. — Боитесь вспомнить, кто вы на самом деле. Но это не делает вас слабым. Это делает вас… человеком. Профессор замер. На мгновение в его взгляде что‑то дрогнуло, будто трещина пробежала по стеклу, за которым годами хранился какой‑то тайный страх. В глубине зрачков мелькнуло отражение того мальчика, что когда‑то дрожал в углу собственной комнаты. Но ярость, густая и чёрная, как смола, быстро затянула трещину. Сжав кулаки, он с силой толкнул её в сторону шкафа. Глухой удар, и Елена врезалась в дверцу, которая распахнулась с жалобным скрипом. Книги, папки, какие‑то бумаги посыпались на неё, как опавшие листья с мёртвого дерева. Она попыталась удержаться, схватиться за край, но ноги подкосились. Мир перед глазами потемнел, звуки стали глухими, далёкими, словно доносились из‑под воды. Последнее, что она услышала — собственное прерывистое дыхание и тяжёлые шаги профессора, отдаляющиеся, будто уходили в прошлое. Тишина накрыла комнату, как тяжёлое одеяло. Елена потеряла сознание среди рассыпанных листов и переплётов. Профессор замер над ней, тяжело дыша. Его взгляд на секунду смягчился. В нём промелькнуло что‑то, похожее на тень раскаяния. Но он тут же отвернулся, сжал кулаки и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Та закрылась с тихим щелчком, словно поставила точку в предложении, которое так и осталось незаконченным. Тогда Елена, погруженная в собственные дебри, задумалась о том, как быстро пролетает жизнь и что многого она так и не постигла. А еще, пожалуй, в первый и единственный раз согласилась с мнением Дюпон. Сейчас она бы кушала эклеры и получала приемлемую дозу лекарственных наркотиков, читая интересную книгу. Например, о каннибализме.