Кипарисовые сада

Бордо в действительности мог заворожить каждого человека — со сломанной душой, в порыве глупого ветра, который сгрёб все осенние листья в один грязный ком; или же, напротив, словно последний луч заката, он касался души так бережно, что она, уже готовая рассыпаться в прах, на миг вспоминала, каково это — быть целой и значимой. Так, уплетая сендвич в постели, к Елене подкралась превосходная идея, почти щемящая от боли и разрывающая ребра на части. Фикс-идея заключалась в том, чтобы переехать жить в Ниццу, при этом оборвав все имеющие связи. Наслаждаться заходом солнца на одиноком пляже с бокалом в руке — очень старая и невесомая мечта Елены. И Стэн узнает об этом в самую последнюю очередь. С тех пор, состояние Елены мало-помалу улучшалось, но это не мешало Дюпон рвать и метать все на своем пути. Однако, по словам Филиппа, та прекрасна отыграла свою роль, сходу сориентировавшись и пристрелив тому ногу с расстояния более пятнадцати метров. Насколько знала Елена, профессору Шатобриану вынесли суровый приговор. Впрочем меньше всего ей хотелось думать об этом спустя несколько недель. — Мне пора, Écorné!  Пока все это время Елена пребывала в своем мире, она совсем позабыла о Стэне, который перед работой зашел ее проведать и накормить купленными сендвичами. Мало, кто заходит ее навещать, но и заниматься службой она не могла. То есть Дюпон не позволяла, аргументируя это тем, что в ближайшее время ей не стоит попадаться на глаза и уж тем более, если Дюпон услышит хоть малейший запах духов Елены, — мало не покажется. И Елена свято верила ей, как и в то, что могла навсегда остаться без работы.  — Пока, задира, — опомнилась Елена, когда осталась в квартире одна.  Ей просто необходимо занять себя чем-то, ибо несуразные мысли так и щемились в ее голове, не позволяя вздохнуть.  — Когда я говорила, что мне нечем заняться, — искусно наклонила голову вправо, — я не имела ввиду это. Сделав акцент на последнем слове, Елена с некоторым презрением смотрела на женщину, сидящую напротив нее, которая время от времени записывала что-то в свой темный блокнот.  Подняв взгляд исподлобья, та слегка улыбнулась, немного щурясь и подняла взгляд. — Понимаю. Вы здесь не по своей воли, — сложила руки в замок, — но лишь отчасти.  Вздернув бровь, Елена держалась из последних сил, чтобы не удрать оттуда к чертовой матери. Вернее быть, надавать по красивой роже Дюпон и послать всех французов на тот далекий свет, где она была относительно недавно. Так сказать, оставила место для других. Но вот перед ней сидит психолог, который работает с должностными лицами, получившие моральные или физические страдания во время службы. И по словам этой мадам Генсбур, на вид которой лет тридцать с вишенкой, долго у нее никто не задерживался, желая побыстрее вернутся на службу.  — Но с Вами я бы не хотела спешить, — взглянув на время, она сняла очки и положила их на свой бежевый стол. — Итак, о чем бы Вы хотели сегодня поговорить?  «О том, как наркоманы задушат в переулке Дюпон и приготовят из нее горячий деликатес под соусом тапенада»  —————— Прошла целая неделя с тех пор, как она по «доброй» воле посещает раздражающего ее психолога и выдерживает все вопросы касательно ее личной жизни. Но никто же не говорил, что нужно говорить только правду, ведь так?  Выходя из здания Генеральной дирекции, Елена смогла спокойно вздохнуть и наконец прикурить сигарету, наблюдая как на город падает огромная темная тень, безжалостно поглощающая все на своем пути.  — Как продвигаются успехи?  Фыркнув, Елена и не могла ожидать кого-то другого. Кого-то, кто удачно бы скрасил ее скучный вечер и совсем не раздражал бы одним своим только видом.  — Как похоронная процессия, — взглянув все-таки на Дюпон, та недоверчиво смотрела в ответ. — Клянусь желудком Гаргантюа.    Не подождав очередную издевку от Дюпон, Елена спустилась по ступенькам вниз, направляясь в сторону парка. Совсем не хотелось лежать в одинокой и холодной квартире, поедая сэндвичи за просмотром какого-нибудь скучного фильма.  — Клятва желудком — это чрезвычайно интимная метафора вашей ограниченности, — Дюпон шла наравне с Еленой. — И вы только что низвели трансцендентальное до уровня химуса. — Интимная? — Переспросила Елена, слегка облизав губы, — я и подумать не могла, что мысль о желудке способна вас так завести.  Услышав фырканье, они продолжили идти вместе, заходя вглубь темного парка. На улице было достаточно темно, и редкие фонари едва ли освещали путь, но не было в этом чего-то жутковатого. Свежий и прохладный воздух плавно гулял меж деревьев, не считая, конечно же, запаха от сигарет, которыми наслаждались двое молчаливых женщин.  Вот только в их взаимном молчании было очень уютно и вовсе не хотелось нарушать. Так казалось Елене, пока не услышала чересчур заботливый до тошноты вопрос Дюпон: «Не замерзла?» Помотав головой, она заприметила недалеко от них скамью и уселась на нее, единственную и уцелевшую, в самом сердце темноты. — Знаете, Елена, — голос Дюпон прозвучал почти задумчиво, но Елена сразу напряглась — она знала этот тон. — Я всё думаю о вашем выражении. Вы словно призвали в свидетели весь пантеон французского обжорства. Елена повела плечом, поплотнее запахивая джинсовку. — Вы издеваетесь. Это просто фигура речи. — Ничуть. — Дюпон чуть подалась вперед, и в полумраке блеснули её глаза. Елена почувствовала тонкий, едва уловимый запах её духов. — Просто я подумала... клясться можно по-разному. Например, я могла бы поклясться, что вы единственный человек в моём отделе, кому я позволяю разговаривать со мной как заблагорассудится. В пределах дозволенного, разумеется. Я готова слушать вас бесконечно. Даже в таком вот сыром, неуютном парке. Это почти профессиональное наблюдение: вы умеете создавать тишину в моей голове. Очень... интимную тишину. Голос Дюпон снизился до бархатистого полушепота. И даже если все в ней оставалось деловитое, слова же обжигали совсем иначе. Елена медленно повернула голову. Их глаза встретились, затянулись, повисли в воздухе, как тугая струна. Тёмный, жгучий, взгляд длился секунду, другую, третью. Елена видела, как в зрачках Дюпон отражается далёкий сгущающий неон, и не могла отвести глаз, чувствуя, как этот взгляд прожигает в ней маленькую, опасную дыру. Резкая, вибрирующая трель разорвала тишину. Дюпон вздрогнула первая. И облизнув губы, отвела взгляд. Магия исчезла. — Чёрт, простите, — выдохнула она, уже привычно-деловито роясь в сумке. Достав телефон, она бросила на экран быстрый взгляд и поднялась. — Я должна ответить. Не дожидаясь реакции Елены, она отошла на несколько шагов вглубь аллеи, и её силуэт почти растворился в темноте, оставив Елену на скамье с бешено колотящимся сердцем и холодком на коже от только что прерванного момента. Тишина кончилась. Или это был не конец, а обратная сторона. Её изнанка, которая всегда гудела, просто раньше Елена умела этого не слышать. Теперь она слышала всё. Треск. Он был везде. Сухой, нервный, он шёл не из парка, а словно изнутри черепной коробки. Треск листьев, которых срывал ветер с веток и швырял о гравий. И каждый удар отдавался в висках. Треск одинокого фонаря на аллее, что мигал, борясь с перегоревшей лампой, больше походил на предсмертные хрипы насекомого. Треск далёких машин, прорывающийся сквозь городской гул, словно ткань реальности рвалась по швам. Но самым невыносимым был треск в ушах, нарастающий, въедливый; он заполнял собой всё пространство, вытесняя мысли, оставляя только голую, тошнотворную пульсацию. Разум затмевался, тонул в этом белом шуме, как в зыбучих песках. А тело... тело предало её. Оно намертво приросло к скамье, будто доски проклюнулись сквозь одежду и пустили корни в самую суть её существа. Внутри всё кричало: «Беги! Не оглядывайся! Спасайся!», но мышцы окаменели, превратившись в часть этого холодного вечера. Это был крик, который не стал звуком, — самый страшный из всех. Ибо Елена поняла вдруг с той ледяной ясностью, что приходит лишь в минуты наивысшего ужаса: Дюпон была угрозой. Не мелкой, деловой, той, что царапает самолюбие. Дюпон была смертельной угрозой. Для того порядка, что Елена выстраивала годами. Для той брони, что она растила на своей коже. Для самого её дыхания. Она видела это отчётливо, как в замедленной съёмке: Дюпон становится её вечной раной. Не шрамом, нет — открытой, кровоточащей травмой. И эта рана пускает побеги. Острые лозы, колючие, как терновник, разрастаются от неё по всему телу, проникая под кожу, оплетая рёбра, сдавливая лёгкие. Шипы впиваются при каждом вдохе, и чем глубже дышишь, тем больнее. Треск на этот раз ближе, совсем рядом. Чьё-то дыхание. Неровное, тихое, оно приближалось, растворяя остатки воздуха между ними. Елена зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули багровые звёзды. Она не хотела видеть тот момент, когда тишина снова станет звуком. Она считала удары сердца — каждый из них был громче последнего. Она чувствовала, как пустота справа от неё наполняется кем-то живым. Плотным. Настоящим. Воздух вокруг неё сгустился раньше, чем она осознала движение. Елена не успела открыть глаза, но кожей почувствовала: чужое присутствие стало невыносимо близким. А потом резкий толчок в плечо опрокинул её на спинку скамьи. Веки распахнулись сами, и первое, что она увидела, был холодный, тусклый блеск. Маленький нож. Перочинный, дешёвый, но в темноте парка любое лезвие становится лезвием гильотины. — Ты чё тут расселась, сука... — прохрипел он, нависая сверху. От него несло перегаром, кислым, удушливым, смешанным с запахом немытого тела и уличной грязи. Глаза его блуждали, не фокусируясь, но рука с ножом двигалась целенаправленно к её горлу. — Сидят тут, понимаешь ли без дела…Рубашку снимай! Он бормотал что-то ещё бессвязное, злое, но Елена не слышала слов. В ушах снова стоял проклятый треск. Она попыталась сделать рывок. Удар ладонями в грудь нападавшего вышел резким, отчаянным. Мужчина качнулся назад, потерял равновесие. Нож выронил на скамью рядом с Еленой, которая взяла его для самозащиты. Мужчина успел выровняться и уже занёс руку для нового удара, когда между ними врезалось нечто тёмное, стремительное, яростное. Дюпон. Елена не видела, как та подбегала. Удар по животу пришёлся глухо, со смачным выдохом воздуха из лёгких нападавшего. А следом толчок, полный силы и ярости. Мужчина перелетел через спинку скамьи, кубарем покатился вниз по склону небольшого оврага, ломая кусты, сбивая сухую листву. Елена слышала, как его тело глухо ударилось обо что-то твёрдое внизу и затихло. Совсем. Тишина упала на парк тяжёлым одеялом. Они переглянулись. Елена слышала, как гудит тело Дюпон. Низко, вибрирующее, как трансформаторная будка после грозы. Ярость ещё не остыла в ней, она пульсировала в воздухе между ними, обжигая кожу. Тяжёлые вздохи вырывались из груди Дюпон короткими, рваными толчками. И снова этот треск, навязчивый, тошнотворный. О, лозы вы не исчезли. Вы только ждали своего часа. И теперь, когда опасность, казалось бы, отступила, вы поползли с новой силой, обвивая щиколотки, поднимаясь выше, сдавливая грудь. Елена заставила спуститься в овраг. Шаг за шагом, хватаясь за мокрые ветки, скользя подошвами по прелой листве. Тело внизу лежало неестественно, вывернуто, как сломанная кукла. Они подошла ближе. Елена шумно вдохнула и замерла. Лицо мужчины было залито кровью. Она текла откуда-то из-под волос, заливала лоб, щёки, капала на землю, смешиваясь с грязью. Рядом с головой был камень. Большой, серый валун, наполовину вросший в землю — именно о него ударилась голова, когда тело катилось вниз.  Дюпон лишь смотрела на склон, на камень, на положение рук, и уже через секунду в её глазах щёлкнул механизм, который не имел никакого отношения к эмоциям, что впрочем очень редко можно заметить. Она присела над телом, замерла на мгновение, оценивая, и достала из внутреннего кармана пальто тонкую пачку. Это были не сигареты. Елена уловила терпковатый, горьковато-сладкий запах, когда Дюпон извлекла одну самокрутку. Травяной. Резкий, чужой. — Прикурите, — Дюпон отдала самокрутку, держа ее кончиками пальцев, завёрнутыми в шёлковый платок. Откуда он взялся, Елена не заметила. Прикурив, она стряхнула немного пепла в сторону, вложила в расслабленные пальцы мёртвого мужчины. Мельком взглянув на шарф Елены, Дюпон спешно стянула его, пальцы немного подрагивали, но она справилась. Далее она провела им по рукаву куртки, по воротнику, по животу. Поднявшись вверх, Дюпон стала протирать скамью, на которой они сидели. Ткань впитывала все следы, как промокашка чернила. Нож Дюпон спрятала в карман пиджака. И они ушли. Не оглядываясь. Не говоря ни слова. Елена механически переставляла ноги, чувствуя, как лозы в груди не ослабевают, а наоборот — стягиваются туже, прорастают глубже, обвивают рёбра колючей проволокой, не давая вздохнуть. — Но ведь он не курил, — Дюпон шла впереди, чуть быстрее, не оборачиваясь.  — А вы-то откуда знаете? И только когда асфальт сменил гравий, а частые фонари редкую, но все же темноту, женщина достала пачку. Настоящие сигареты. Обычные, тонкие, ее любимые, к которым уже привыкла Елена. Прикурила, глубоко затянулась, передала Елене, доставая себе новую. Они шли так минут десять, а может, час. Время сплющилось в тонкую ленту, на которой ничего не осталось, кроме шагов и дыма. Одна сигарета, вторая, третья — Дюпон прикуривала новую от старой, не останавливаясь, не сбавляя шага. Елена курила следом, пусть и лёгкие горели, голова кружилась, но это было лучше, чем думать. Лучше, чем чувствовать. Уже подняв взгляд к небу, Елена обнаружила, что они находились возле ее дома. Потянув руку Дюпон за собой, они вошли в небольшой подъезд, поднимаясь на третий этаж.  Дома было так тепло и безопасно, где лозы бы не могли достать ее и задушить в этом мрачном мире. А еще где-то был спрятан виски, который проиграл ей когда-то Стэн. Елена всегда оказывалась права, даже в самых тяжелых ситуациях. Ведь с тех пор ничего не изменилось?   Порывшись в гардеробной, она нашла заветную бутылку среди ящиков с документами и прочей ерундой, которая осталась еще с прошлой работы.  Дюпон тем временем сидела за кухонным столом и молча смотрела в сторону балкона, наблюдая за жизнью по ту сторону опасного мира. В руках она держала, кажется, новую пачку сигарет. Откуда это все? Поставив бутылку рядом с ней на стол, Елена забрала сигареты из ее рук, выжидающее вглядываясь в темные глаза. Дюпон же была, на удивление, очень тихой и даже потерянной. Елена никогда не видела и даже не знала, что Дюпон может быть такой…ранимой? — Та была последней, — безразлично сказала Дюпон, смотря на сигареты. — Но будь у меня силы, я бы непременно отвесила вам пощечину.  Хмыкнув, Елена достала два стакана из верхней полки, но увидев Дюпон с поджатыми губами, вопросительно посмотрела.  — А можно чай? — Тихо спросила она, потирая виски, — думаю, на сегодня жертв достаточно.  Действительно, Елена только сейчас обнаружила болезненный вид Дюпон. Она была вся бледной и какой-то побитой. Как маленький щенок, которому нужна серьезная помощь, но который не привык к заботе и пускает на всех свою защитную агрессию. Ее глаза еле открывались, и плавала она будто по волнам.  — А может воды, чтобы прочиститься? — обеспокоено спросила Елена, убирая бутылку с глаз долой.  — Я в норме. Мне нужен просто чай, — заверяла она. Однако спустя некоторое время тихо засмеялась, — чертовы сигареты.  Это был весьма истеричный для Дюпон смех, поэтому Елена на всякий случай достала успокоительные капли. Они всегда есть в доме, поскольку с самого детства у нее были проблемы со сном. И ничто ей не поможет, кроме как несколько капель и мягкой игрушки рядом с ней. С тех пор почти ничего не изменилось. Только теперь вместо игрушки, множество подушек, которые она обнимает по ночам.  Заварив чай, она поставила два стакана с чаем на стол. Еда сейчас казалось для них весьма противной. Подав серебряную ложку Дюпон, та отмахнулась, сказав, что не понимает, как люди пьют кофе или чай с сахаром. Елена была полностью согласна, вспоминая Филиппа и его две с чем-то ложки сахара.  — Спасибо, я пойду, наверное. — Попыталась улыбнуться Дюпон, заметив в коридоре шарф Елены, — ваш шарф…я куплю вам новый.  Отмахнувшись, Елена стала убирать все со стола. Между ними витала определенная недосказанность, и обе понимали, что происходит на самом деле. Но обе предпочли попытаться сохранить их вечную тишину. Дюпон стала собираться, даже не забрав с собой сигареты, которые Елена положила на кухонную тумбу. Но внезапно она потеряла равновесие и чуть было не упала, если бы Елена не подхватила ее вовремя.  — Мутит? — Дюпон попытался отойти от нее, — ложитесь на диван сейчас же!  Оставив все попытки уйти как можно скорее, Дюпон молча отдала всю себя в руки судьбы и легла на большой мягкий диван г-образной формы. Тело буквально обмякло в нем. Елена бережно сняла темно-синий пиджак с Дюпон, оставляя лишь в майке белого цвета, и положила на бортик дивана. Из комнаты принесла одну свою подушку и тонкое летнее одеяльце, плотно укрывая женщину. А позже, уходя к себе в комнату, немного приоткрыла балкон, запуская на кухню и гостиную свежий, едва морозный воздух.  Кажется тогда прошел час, другой, третий. Но Елена отчетливо слышала каждую секунду времени, не моргнув и глазом. Тогда она ясно чувствовала острый запах ненавидящих ей духов Дюпон. Древесные ноты с апельсином нагло прикасались к ее телу, отчего хотелось лечь под холодный душ, чтобы смыть с себя человека, который, возможно, тоже не спит в ее гостиной.  Постепенно сознание Елены приходило к ней, медленно и зыбуче, но пламенно и верно. Через каждую секунду, которую не упускала Елена, в ее мысли проникали самые разные и бушующие страхи. Безусловно, Елена часто видела убийства, которые происходили на ее глазах. Ее обучали в России и здешней академии, как себя вести в данных ситуациях. Конечно же, Елене приходилось убивать людей, когда ее жизни угрожали. Таких случая была два в ее жизни. Абсолютно точно она помнит все алгоритмы для предотвращения самоуничтожения, но сегодняшний случай отличался чем-то. И Елена не понимала чем. И вообще с каких пор она стала такой сентиментальной? Так думала Елена, пока не перестала слышать секундные стрелки в собственной голове. — Тоже не спится? — Дюпон облокотилась о стену, заворачиваясь в одеяло, — знаете, вообще-то сегодня полнолуние.  Голос Дюпон окреп и вернулся в прежнюю чистую и томную сладость. Елена не знала, что сказать, но ясно чувствовала некое напряжение или, скорее, давление. Сжимающееся давление окружающего мира на них двоих. Елена повела плечом, поправляя сползающую лямку домашней майки. Слова Дюпон повисли в воздухе, смешиваясь с лунным светом, который серебристой дорожкой ложился на пол. — Полнолуние? — переспросила Елена, и в ее голосе проскользнула слабая, почти неслышная усмешка. Затем о чем-то размышляя, протянула. — Значит, во всем виновата Луна? Увидев во тьме горькую улыбку, Елена слегка похлопала ладонью по свободной половине своей кровати. Дюпон хмыкнула и бесшумно, как тень, скользнула под одеяло к Елене. Сначала они лежали неподвижно, как две параллельные линии, боясь нарушить хрупкое перемирие с пространством. Напряжение никуда не делось, оно просто трансформировалось из сжимающего в вибрирующее, сконцентрировавшись в тех миллиметрах воздуха, что разделяли их тела. — Психолог, — издала усмешку Елена. — Какая же нелепость.  — Наверное, теперь вам нужен не только он… Елена чувствовала тепло, исходящее от Дюпон, и легкий запах горечи, смешанный с чем-то неуловимо личным, древесным. Тишина звенела, и в ней Елена вдруг осознала, что их дыхание  стало неровным, прерывистым. А потом Дюпон резко, словно решившись на отчаянный шаг, подалась вперед и прижалась своим горячим, напряженным животом к боку Елены. Она замерла так на мгновение, а затем глубоко, с едва уловимым стоном выдохнула, будто сбросила с плеч непомерную тяжесть. Елена вздрогнула от этого неожиданного, интимного жеста. Стеснение Дюпон передалось и ей, горячей волной прокатившись по коже. Но отстраниться не позволила какая-то новая, странная сила. Вместо этого Елена медленно, осторожно, словно приручая дикое животное, положила свою ладонь поверх руки Дюпон, давая ей возможность либо убрать свою, либо остаться. И, почувствовав, что та не двинулась, Елена чуть слышно прошептала в тишину, разрываемую лунным светом: — Тогда сегодня можно ничего не объяснять. Луна все спишет. — Затем Елена расслабила плечи и позволила себе закрыть глаза, — в этом нет нашей вины.  Дюпон, намертво приросшая к теплому телу, лишь слегка повела головой, задевая кончиком носа грудь Елены. — Я боялась вовсе не этого, — тихо и твердо сказала Дюпон. — Я боялась, что он прикоснется к вам, но никогда бы не допустила этого. И вот теперь вы видите, кто я и на что способна, — чуть помолчав, она обдумывала слова. — Этого бы я тоже не хотела допускать. Я монстр, но мы ведь обратимся к свету?  Дюпон осознанно не смотрела в глаза Елены, боясь услышать нечто отрешимое,  и лишь сильнее вжималась к нежному и теплому телу Елены, как маленький ребенок, боявшийся спать в одиночку, ведь под кроватью ее ждали собственные призраки прошлого, будущего и настоящего.  — Действительно, зачем искать смысл там, где есть свет?