Тень дракона

      Он вернулся на закате. Я не видела его прибытия — я была далеко от замка, у лесного озера, спрятанного в чаще за городскими стенами. Это место показал мне Бек несколько недель назад: тихая, тёмная вода в окружении старых дубов, чьи голые ветви сплетались над головой, как пальцы древних великанов. Здесь пахло мокрым мхом, прелыми листьями и чем-то сладковатым — может быть, поздними грибами, которые росли на поваленных стволах. Я приходила сюда, когда замок становился невыносимым, когда его каменные стены сжимались вокруг меня, как челюсти дракона. Здесь, среди тишины и запаха леса, я могла дышать.       В тот день я ушла сразу после полудня. Сказала служанке, что иду в библиотеку. Солгала — легко, привычно, не задумываясь. Я не планировала задерживаться надолго. Просто хотела посидеть у воды, посмотреть, как ветер рисует рябь на тёмной глади, как облака отражаются в ней, размытые и призрачные. Хотела подумать. Обо всём. О ритуале. О Марте. О словах Эймонда: «Я не способен на любовь». О моём собственном будущем, которое теперь было навсегда связано с человеком, который сам себя называл сломанным.       Я села на замшелый валун у кромки воды, закуталась в плащ и стала смотреть на озеро. Вода была спокойной, почти неподвижной. Лишь изредка всплескивала рыба, и круги расходились по поверхности, постепенно затухая. Пахло тиной, сырой землёй и далёким дымом — где-то в деревне топили печи. Я глубоко вдыхала этот запах и чувствовала, как напряжение покидает мои плечи. Я не заметила, как заснула. Просто закрыла глаза на мгновение — и провалилась в темноту. Мне ничего не снилось. Только глубокая, вязкая тишина, в которой не было ни страха, ни боли, ни воспоминаний.       Проснулась я от холода. Солнце уже село, и лес погрузился в сумерки. Озеро стало чёрным, как обсидиан, а деревья превратились в тёмные силуэты на фоне темнеющего неба. Я вскочила, чувствуя, как затекли ноги и как холод пробрался под плащ, под платье, под кожу. Проклятье. Сколько я проспала? Час? Два?       Я бросилась обратно в замок. Путь через лес в темноте был страшнее, чем днём. Ветви цеплялись за плащ, корни путались под ногами, а где-то вдалеке ухала сова — низко, протяжно, как предупреждение. Когда я наконец выбралась к городским воротам и проскользнула через чёрный ход, моё сердце колотилось где-то в горле.       В замке что-то изменилось. Я почувствовала это сразу, едва переступив порог. Воздух был другим — наэлектризованным, напряжённым, как перед грозой. Слуги бегали с испуганными лицами, избегая смотреть друг на друга. Один из стражников, попавшийся мне навстречу, был бледен как полотно и держался за щёку — словно его только что ударили.       Эймонд вернулся.       И он был в ярости.       Я узнала об этом от Бека, который перехватил меня в коридоре. Его лицо, обычно бесстрастное, было встревоженным.       — Миледи, — прошептал он. — Принц вернулся. Он... он ищет вас. Он в бешенстве.       — Что случилось?       — Миссия. Что-то пошло не так. Он разогнал половину Малого совета. И он спрашивал, где вы.       Я сглотнула.       — Где он сейчас?       — В ваших покоях. Ждёт.       Сердце укатилось в пятки. Горло стянуло страхом.       Я не стала тратить время на переодевание. Просто сбросила грязный плащ, оставшись в простом лесном платье, всё ещё пахнущем озером и мхом, и направилась к себе. Мои шаги были быстрыми, но внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Я знала этот гнев. Я видела его раньше — в первую брачную ночь, когда он рвал моё платье. В ту ночь, когда он впервые взял меня. Это был не просто гнев. Это был зверь. Тот самый, о котором говорила Марта. Тот самый, которого он сдерживал изо всех сил. И теперь этот зверь вырвался.       Я открыла дверь. Он стоял у камина, спиной ко мне. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты. Даже не видя его лица, я чувствовала исходящую от него ярость — горячую, почти осязаемую, как жар от драконьего пламени.       — Где. Вы. Были. Он произнёс эти слова медленно, по слогам, не оборачиваясь. Его голос был низким, хриплым, полным сдерживаемой ярости.       — Я была на озере, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Заснула случайно. Не планировала задерживаться.       Он повернулся. Медленно. Его лицо было искажено гневом — не тем холодным, расчётливым гневом, который я привыкла видеть, а чем-то более первобытным, более опасным. Его сапфировый глаз горел. Повязка валялась на резном столе. На скуле темнел свежий синяк — должно быть, след миссии, которая пошла не так.       — Вы исчезли, — сказал он. — Никому не сказали. Ни записки, ни предупреждения. Мои люди искали вас по всему замку. Я подумал... — Он оборвал себя, сжимая челюсть. — Неважно, что я подумал.       — Я не думала, что вы вернётесь так скоро, — сказала я. — И я не ожидала, что моё отсутствие вызовет такой переполох. Я гуляю одна уже много недель, и раньше это никого не волновало.       — Раньше я не был главным претендентом на проклятый трон! - рявкнул принц. Мне стало боязно. Снова.       Он шагнул ко мне. Быстро. Хищно. Его движения были резкими, рваными — не та плавная, контролируемая грация, к которой я привыкла. Это был другой Эймонд. Тот, кого я видела лишь мельком, в минуты наивысшего напряжения.       — Вы думаете, я просто так летаю на патрули? — продолжил он, приближаясь. — Вы думаете, я просто так оставляю вас здесь одну? Каждый раз, улетая, я рискую вернуться и найти вас мёртвой. Мой брат мёртв. Мейстер, который знал слишком много, мёртв. Его ученик мёртв. А вы — вы просто уходите на озеро и засыпаете, как будто мир — это чёртова сказка!       Он был уже вплотную. Я чувствовала жар его тела, запах драконьего дыма, смешанный с потом и кровью. Эймонд сам убил мейстера и Аллана. Зачем он пытался меня запугать еще хуже?!       Его зверь вырвался, и теперь он стоял передо мной — не муж, не принц, а хищник, загнанный в угол и готовый напасть.       Я не стала спорить. Не стала оправдываться. Я знала этот гнев — он был не обо мне. Он был о проваленной миссии, о мёртвом брате, о короне, которая давила на голову. Обо всём, что он не мог контролировать. Я была просто мишенью. Удобной, доступной мишенью. Он схватил меня за запястья. Его пальцы сжались с такой силой, что я поморщилась от боли. Затем он рванул меня в сторону кровати. Я не сопротивлялась. Я позволила ему швырнуть меня — не потому, что была слабой, а потому, что знала: сопротивление только разозлит его сильнее. Зверя нельзя дразнить. Зверя нужно переждать.       Я опустилась на колени у кровати, чувствуя, как холодный камень впивается в мои ноги сквозь тонкую ткань платья. Я не смотрела на него. Я смотрела в пол, на тени, пляшущие от огня в камине, на трещины в каменной кладке. Моя спина была прямой, но внутри я была готова. К боли. К грубости. К тому, что должно было случиться.       Он не разочаровал. Его руки были повсюду — нетерпеливые, грубые, срывающие одежду, задирающие юбки. Я слышала треск ткани — кажется, он порвал шнуровку. Его дыхание было громким, рваным, как у загнанного зверя. Я не сопротивлялась. Вместо этого я прогнулась в спине, помогая ему — не из желания, а из инстинкта самосохранения. Чем быстрее это закончится, тем лучше. Чем меньше я буду сопротивляться, тем мягче он будет.       Я закрыла глаза и попыталась расслабиться. Вдох. Выдох. Раз, два, три. Это просто тело. Это просто физиология. Это не сломает меня.       Он не был нежным. Не был осторожным. Он брал то, что хотел, с той же яростью, с какой, наверное, рубил врагов на поле боя. Я чувствовала его пальцы на своих бёдрах — жёсткие, требовательные. Чувствовала его вес, его жар, его гнев, который выплёскивался в каждое движение. Это длилось недолго — несколько минут, которые показались мне вечностью, — а потом он замер, содрогнулся и затих.       Тишина. Только наше дыхание — его, тяжёлое и рваное, и моё, нарочито ровное. Я не двигалась. Ждала.       Он отстранился. Я услышала его шаги, звук наливаемого вина. Затем тишина.       Я поднялась с колен. Мои ноги дрожали, но я заставила их держать меня прямо. Платье было порвано, волосы растрёпаны, на запястьях уже проявлялись синяки в форме его пальцев. Я поправила юбки, одёрнула лиф, насколько это было возможно, и только потом повернулась к нему.       Он стоял у камина, спиной ко мне, с кубком в руке. Его плечи всё ещё были напряжены, но уже не так, как раньше. Зверь ушёл. Остался просто уставший мужчина. Но он не сожалел. Думал, наверное, что это тоже мой долг - принимать его всецело, несмотря на то, что это может разрушать изнутри. Было обидно. Я не смогла удержаться и съязвила, контролируя злые слёзы, которые хотели выступить из глаз:       — Полегчало? — спросила я.       Мой голос прозвучал ровно. Может быть, слишком ровно. Может быть, он услышал оттенок яда, который я не пыталась скрыть. Я знала, что это риск. Знала, что зверь может вернуться. Но я не могла смолчать. Не после этого.       Он повернулся. Его глаз встретил мой взгляд — холодный, сапфировый, но уже не горящий. Он смотрел на меня, и я видела, как в нём борются стыд и гордость.       — Нет, — ответил он кратко.       Я кивнула. Медленно. Затем подошла к туалетному столику и начала распутывать волосы, вынимая шпильки. Мои руки дрожали, но я заставила их двигаться плавно, размеренно. Я не собиралась давать ему удовольствие видеть меня сломленной.       — Когда вы захотите поговорить о том, что случилось на самом деле, — сказала я, не оборачиваясь, — я буду готова выслушать. А пока — доброй ночи, мой принц.       Он ничего не ответил. Я слышала, как он поставил кубок на стол. Слышала его шаги. Слышала, как открылась и закрылась дверь. И только когда я осталась одна, я позволила себе выдохнуть. Длинный, дрожащий выдох, который, казалось, шёл из самой глубины моей души.       Я подошла к кровати, села на край и опустила голову на руки. Я не плакала. Но внутри меня что-то звенело — тонко, надрывно, как треснувший колокол.       Он не ударил меня. Ни разу. Не унизил — по крайней мере, не больше, чем обычно. Но это не было утешением. Потому что я знала: это может повториться. И в следующий раз мне может повезти меньше.       Я подняла голову и посмотрела на свои запястья. Синяки уже темнели — лиловые, с рваными краями, точно повторяющие форму его пальцев. Я коснулась их и поморщилась. Боль была тупой, ноющей. Она будет напоминать мне об этой ночи ещё несколько дней.       Я встала, подошла к шкафчику, где хранила мазь, которую дала мне Алисента, и начала осторожно втирать её в повреждённую кожу. Запах ромашки и мяты наполнил комнату, успокаивая, но не исцеляя.       «Полегчало?» — спросила я его. И он ответил честно: «Нет». Что бы ни случилось на его миссии, это было серьёзнее, чем я думала. И это пугало меня больше, чем его гнев.       На следующее утро я проснулась поздно. Солнце уже стояло высоко, и его бледный осенний свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу золотые полосы. Тело ныло. Запястья болели. Но я заставила себя встать, одеться — на этот раз в закрытое платье с длинными рукавами, скрывающими синяки, — и выйти из комнаты.       Первой, кого я встретила в коридоре, была Хелейна. Она стояла у окна, выходящего в сад, и смотрела на голые ветви деревьев. Её светлые волосы были распущены и падали на плечи, как занавес. Она что-то тихо напевала себе под нос — мелодию без слов, монотонную и гипнотическую.       — Доброе утро, принцесса, — сказала я, останавливаясь рядом.       Она повернулась ко мне. Её бледно-голубые глаза, обычно рассеянные и отсутствующие, вдруг сфокусировались на мне с неестественной ясностью.       — Ты пахнешь озером, — сказала она. — И драконом. И кровью. Но не своей.       Я вздрогнула. Кровь? Я не заметила крови на своей одежде. Может быть, она была на нём?       — Хелейна, — осторожно начала я, — с тобой всё в порядке?       Она не ответила на вопрос. Вместо этого она протянула руку и коснулась моего запястья — того самого, где под рукавом прятались синяки. Её пальцы были холодными, лёгкими, как крылья мотылька.       — Я видела сон, — сказала она тихо. — В нём было двое драконов. Один большой и старый, с бронзовой чешуёй. Другой — маленький, серебряный, ещё не вылупившийся из яйца. Они были связаны цепью. Цепь была сделана из вереска.       У меня перехватило дыхание. Вереск. Символ дома Верья.       — И что случилось в этом сне? — спросила я.       — Большой дракон пытался разорвать цепь, — продолжила Хелейна. Её голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Но цепь не рвалась. Она душила его. А маленький дракон в яйце... он стучал изнутри. И скорлупа треснула. Но из трещины вышел не дракон. Из трещины вышла тень.       Мурашки побежали по моей спине. Я знала, что сны Хелейны — не просто сны. Она была Таргариеном. В её крови текла та же магия, что и в крови её брата. И иногда эта магия говорила с ней загадками.       — Что это значит? — спросила я. Хелейна посмотрела на меня. Её глаза были бездонными, как то озеро, у которого я заснула вчера.       — Это значит, что цепи можно либо разорвать, либо носить, — сказала она. — И что не все тени — злые. Некоторые тени просто... ждут своего часа.       Она отпустила моё запястье и отвернулась к окну. Мелодия, которую она напевала, возобновилась — тихая, монотонная, без начала и конца. Разговор был окончен.       Я пошла дальше по коридору, но её слова застряли в моей голове, как заноза. Два дракона. Бронзовый и серебряный. Цепь из вереска. Тень, выходящая из яйца. Бронзовый дракон — это, несомненно, Вхагар. Дракон Эймонда. Серебряный... Может быть, я? Мой дом, мои земли, мой символ — вереск. Но что за яйцо? И что за тень из него вышла?       Я вспомнила слова Хелейны: «Не все тени — злые. Некоторые тени просто ждут своего часа». Что это могло означать? Ждала ли я чего-то? Или кто-то ждал меня?       Я дошла до библиотеки и села за свой стол. Книги по валирийским ритуалам всё ещё лежали там, где я их оставила. Я открыла одну из них, но строчки расплывались перед глазами. В моей голове крутились другие слова. Другие образы.       Цепь, которая душит. Дракон, который пытается разорвать её. И тень, которая выходит из треснувшего яйца. Я не знала, что это значит. Но я знала, что Хелейна никогда не говорила просто так. Её слова всегда имели значение — даже если никто не мог понять его до тех пор, пока не становилось слишком поздно.       Я закрыла книгу и уставилась в окно. Где-то вдалеке, за стенами замка, Вхагар издала низкий, утробный рык. Словно она тоже слышала пророчество. Словно она знала, что что-то грядёт. А я сидела в тишине библиотеки, в окружении пыльных книг и старых тайн, и думала о цепях. О тех, что связывали меня с Эймондом. О тех, что связывали его с драконом. О тех, что связывали нас обоих с этой землёй, этой войной, этой судьбой. Можно ли их разорвать? Или их можно только носить — до конца своих дней? Ответа не было. По крайней мере, пока.