Тень дракона

      Я начала наведываться к Эймонду каждый день. Иногда — по несколько раз, если я могла его застать. Это не было осознанным решением, скорее инстинктом. Зверь чуял опасность и жался к единственному существу, которое могло его защитить. Или, по крайней мере, не предать — пока что.       Я приходила к нему в комнату совета, когда он работал. Садилась в углу с книгой и читала — или делала вид, что читала, — пока он передвигал пешки на карте и спорил с советниками. Я приходила в его покои поздно вечером, когда замок затихал, и мы говорили — или не говорили, а просто сидели у камина, глядя на огонь. Я даже приходила на тренировочный двор, чего раньше никогда не делала, и смотрела, как он сражается. Звон стали, запах пота и разгорячённого металла, его точные, выверенные движения — всё это странным образом успокаивало.       Он не спрашивал, почему я стала тенью, следующей за ним по пятам. Возможно, понимал. Возможно, ему это даже нравилось. Его глаз иногда задерживался на мне дольше обычного, и в нём мелькало что-то похожее на удовлетворение. Словно он наконец получил то, чего давно хотел — моё присутствие, моё внимание, мою зависимость от него. Но он не давил. Не требовал объяснений. Просто позволял мне быть рядом.       В один из таких дней я решилась нанести удар.       Алисента сидела в своём любимом кресле у окна, выходящего в сад. День был пасмурным, и свет, падавший сквозь стекло, был серым и невыразительным. Она выглядела уставшей — тени под глазами стали глубже, а на лбу пролегла новая морщина. Увидев меня, она улыбнулась — тепло, искренне, — и я почувствовала укол совести. Но только укол. Не больше.       — Леди Карина, — сказала она. — Какая приятная неожиданность. Присаживайтесь. Я как раз собиралась заварить свежий чай.       — Благодарю, ваша милость, — ответила я, опускаясь в кресло напротив. — Но я не надолго. Я пришла... поделиться новостью. Алисента подняла бровь, и её руки, державшие чайник, замерли.       — Новостью?       Я глубоко вздохнула. Вот он. Момент истины.       — Я думаю, что беременна, — сказала я. — Ещё не точно. Мейстеры пока не подтвердили. Но все признаки... утренняя тошнота, усталость... Я думаю, это правда.       Лицо Алисенты изменилось мгновенно. Сначала — удивление. Затем — радость, яркая и неподдельная, осветившая её усталые черты. Она поставила чайник на стол, встала и шагнула ко мне.       — О, Карина! — воскликнула она, беря мои руки в свои. — Это же... это замечательно! Наследник! У Эймонда будет наследник!       Она улыбалась. Она действительно улыбалась. Но потом что-то мелькнуло в её глазах — тень, пробежавшая по лицу, — и улыбка померкла. Она отпустила мои руки и отступила на шаг. Её взгляд стал отсутствующим, задумчивым. Я знала, о чём она думает. О плане. О Ланнистере. О том, что она почти согласилась аннулировать мой брак и отослать меня прочь. А теперь я стою перед ней, возможно, носящая под сердцем её внука.       — Это... это прекрасно, — повторила она, но её голос звучал глухо. — Прекрасно.       — Спасибо, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос был таким же тёплым, как её улыбка. — Я знаю, что ещё рано говорить наверняка. Но я надеюсь. Я так надеюсь.       В этот момент из угла комнаты раздался тихий, напевный голос. Я вздрогнула — я не заметила Хелейну, сидевшую у камина с каким-то шитьём на коленях. Она не подняла головы, но её слова прозвучали отчётливо, как звон колокольчика.       — Дракон и лев танцуют в саду. Но у льва нет головы. А из яйца вылупился не птенец. Из яйца вылупилась тень. Тень поёт. Тень смеётся. Тень ждёт.       Повисла тишина. Я смотрела на Хелейну, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Лев без головы. Это могло означать что угодно. Ланнистеры? Их герб — лев. И яйцо. Снова яйцо. То самое, из которого в прошлый раз вышла тень. Теперь тень пела. Тень смеялась. Тень ждала.       — Хелейна, дорогая, — мягко произнесла Алисента. — О чём ты?       Но Хелейна уже вернулась к своему шитью, тихо напевая мелодию без слов. Разговор был окончен.       Я покинула покои королевы в странном, смешанном состоянии. Удар был нанесён. Алисента теперь знала — или думала, что знала, — что я ношу ребёнка. Это должно было заставить её колебаться. Должно было оттянуть время. Но слова Хелейны звенели у меня в ушах, как предупреждение.       Лев без головы. Тень из яйца.       Я шла по коридору, погружённая в свои мысли, когда столкнулась с ней. Алейна Ланнистер стояла у окна, выходящего во внутренний двор, и смотрела на серое небо. Её золотые волосы были убраны в изящную причёску, а платье — тёмно-красное, с золотым шитьём — сидело на ней безупречно. Она повернулась, услышав мои шаги, и её губы растянулись в вежливой, холодной улыбке.       — Леди Карина, — произнесла она. — Рада вас видеть.       — Леди Алейна, — ответила я, останавливаясь. — Взаимно.       Мы стояли друг напротив друга — две жены, два мира, две судьбы, сплетённые в один узел. Она была красива. Очень красива. И очень опасна.       — Надеюсь, вы хорошо спали? — спросила она. Её голос был сладким, как мёд, но в нём слышался яд.       — Вполне, — ответила я.       — Это радует. — Она помолчала, затем добавила, небрежно, словно говоря о погоде: — Кстати, вас не беспокоят крысы по ночам?       Моё сердце замерло. Крысы. Она сказала «крысы».       — Крысы? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Ну да. — Она улыбнулась шире. — Знаете, эти мерзкие твари, которые шныряют по замку и воруют всякие безделушки. У меня, например, одна стащила амулет. Представляете? Купила на ярмарке, когда мы только приехали в Гавань. И вдруг — хвать! — и нету.       Мои волосы встали дыбом. Амулет. Ярмарка. Она знала. Она знала о моём амулете, о крысе, о той ночи в саду. Это был не случайный разговор. Это был намёк. Прямой, откровенный, наглый.       — И что же вы сделали? — спросила я.       — Ничего, — ответила она, пожимая плечами. — Крысы — они такие. Шныряют, подслушивают, подсматривают. Но рано или поздно они попадаются в ловушку.       Она смотрела на меня, и в её зелёных глазах плясали искры торжества. Она думала, что загнала меня в угол. Думала, что я испугаюсь.       Я не испугалась.       — Знаете, леди Алейна, — сказала я, и мой голос был холодным, как зимний ветер. — Крысы действительно опасны. Они кусаются. И они не различают, где враги, а где союзники. Будьте осторожны. Вдруг крыса укусит вас?       Её улыбка исчезла. На лбу, прямо над левой бровью, вздулась вена — тонкая, голубая, пульсирующая. Она ничего не ответила. Просто смотрела на меня, и в её глазах горела такая ненависть, что, казалось, она могла бы испепелить меня на месте. Я сделала реверанс — безупречный, выверенный, — и прошла мимо. Мои шаги были ровными, спина — прямой. Но внутри меня всё дрожало. Они знали. Ланнистеры знали, что я была в саду. Знали, что я слышала разговор. И возможно — возможно, — всё это было подстроено. Крыса, амулет, мой ночной забег через замок. Спектакль, разыгранный для того, чтобы я услышала то, что должна была услышать. А потом — попалась бы в ловушку.       Но я не попала. Я промолчала. Я выбрала другой путь.       И теперь они не знали, что со мной делать.       Я вернулась в свои покои, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Мои руки дрожали. В висках стучало. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и в этот момент в распахнутое окно что-то влетело.       Голубь. Белый, с серыми пятнами на крыльях. Он влетел в комнату, ударился о стену и упал на пол, оставляя за собой кровавый след. Стрела — маленькая, арбалетная, с чёрным оперением — торчала у него из груди. Он был ещё жив, но умирал. Его крылья слабо трепыхались, а клюв открывался и закрывался в беззвучном крике.       Я смотрела на него, и что-то внутри меня сломалось. Это было уже слишком. Слишком даже для Ланнистеров. Слишком даже для этого проклятого замка. Крысы, амулеты, заговоры — всё это я могла терпеть. Но это... Это было послание. Подстреленный голубь, влетевший в моё окно, как символ. Как угроза. Как предупреждение.       Ярость захлестнула меня с головой. Я подошла к голубю, схватила его голыми руками — тёплое, ещё живое тельце, липкое от крови, — и швырнула обратно в окно. Он исчез в сером небе, оставляя за собой дугу из алых капель.       — Получай! — крикнула я в пустоту. — Получай, сволочь!       Я стояла у окна, тяжело дыша, и смотрела на серое небо. Кто-то наблюдал за мной. Кто-то стоял там, на одной из башен, или на стене, или в окне напротив, и смотрел, как я реагирую. Может быть, Ланнистер. Может быть, его люди. Может быть, сама Алейна.       Я задёрнула шторы и отошла от окна. Мои руки были в крови. Птичьей крови. Я вытерла их о подол платья — грубо, яростно, — и села в кресло. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.       Я не могла больше так жить. Не могла.       Вечером Алисента снова созвала всех на ужин. На этот раз за столом было больше народу, чем обычно. Алисента, прямая и бледная, во главе стола. Король Визерис — его принесли в кресле, и он сидел, сгорбившись, но в его единственном глазу ещё теплилась жизнь. Хелейна, тихая и отсутствующая, перебиравшая крошки на скатерти. Эймонд — мой муж, мой защитник, мой зверь, — сидевший напротив. И Алейна. Она сидела рядом с Эймондом, на месте, которое по традиции принадлежало второй жене, и выглядела как юный бутон — свежая, нетронутая, сияющая. Ни тени бессонницы под глазами. Ни следа тревоги на лице. За ней была могущественная семья. Она могла позволить себе спать спокойно.       А я... Я сидела на своём обычном месте, напротив мужа и его новой жены, и чувствовала себя измученной, раненной, напуганной. Я держалась из последних сил. Мои ногти были обгрызены до мяса. Под глазами залегли тени. Но я держалась. Потому что у меня не было выбора.       Подали кролика — запечённого, с розмарином и тимьяном, пахнущего так, что у меня потекли слюнки, несмотря на всё напряжение. Я ела механически, не чувствуя вкуса, и думала о том, как всё изменилось. Сюжет, который я знала по книгам и сериалу, развалился на куски. Ничего не совпадало. Я больше не могла предсказывать будущее. Я могла только реагировать. И выживать.       Король Визерис почти сразу покинул ужин — его унесли слуги, и он слабо махал рукой на прощание, словно извиняясь за свою слабость. Но перед уходом Эймонд произнёс — небрежно, словно о погоде:       — Моя жена ожидает пополнение.       Тишина. Алисента улыбнулась — тепло, но с тенью вины в глазах. Алейна замерла, её вилка повисла в воздухе. Визерис, уже сидя в своём кресле-носилках, повернул голову.       — Пополнение? — переспросил он. Его голос был слабым, но в нём прозвучала искренняя радость. — Наследник? У моего сына будет наследник?       — Похоже на то, — ответил Эймонд.       — Это... это замечательно. — Визерис улыбнулся — криво, из-за маски, но искренне. — Мои дети выросли достойными людьми. Я горжусь тобой, Эймонд. И вами, леди Карина.       Он помолчал, и его лицо омрачилось.       — Жаль, что Рейниры нет здесь, — сказал он тихо. — И её сыновей. Я был бы рад видеть всех вместе. Всю семью. Может быть... может быть, скоро.       Алисента напряглась. Я видела, как её пальцы сжались на ножке кубка. Она знала, что это значит. Если Рейнира вернётся в Гавань — начнётся война. Или, может быть, примирение. Но в любом случае — ничего уже не будет как прежде.       Я коснулась губами бокала с вином. Прохладное стекло, терпкий аромат — я хотела сделать глоток, но Эймонд остановил меня.       — Вам лучше не пить, — сказал он ровно. — В вашем положении.       Я замерла. Алисента улыбнулась — по-доброму, почти по-матерински. Алейна переводила взгляд с меня на Эймонда и обратно. Я неуверенно отставила бокал, чувствуя себя странно. Он заботился обо мне. Публично. При всех. Это было... непривычно.       — Конечно, — сказала я тихо. — Вы правы.       Эймонд кивнул и вернулся к своей тарелке, словно ничего особенного не произошло. Но Алейна продолжала смотреть. Её взгляд скользил по нашим лицам — моему, его, — и в её глазах читалось напряжённое, почти лихорадочное любопытство. Она искала что-то. Нежность? Страсть? Тайные знаки, которые выдают влюблённых?       Она не нашла ничего. Потому что между нами не было ни страстных переглядок, ни тайных прикосновений под столом. Мы были чужими и родными одновременно. Мы были двумя людьми, которые не выбирали друг друга, но которые — вопреки всему — научились существовать вместе. Уважать. Защищать. И, возможно, даже...       Я не стала додумывать эту мысль. Я просто ела своего кролика и молчала.       Когда ужин закончился, я вышла в коридор и остановилась у окна. Ночь была тёмной, беззвёздной. Ветер выл между башнями, и где-то вдалеке Вхагар отвечала ему низким, утробным рыком.       — Вы сегодня задумчивы, — раздался голос за моей спиной. Я обернулась. Эймонд стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди. Его лицо было в тени, но я видела блеск его глаза.       — Вы тоже, — ответила я.       — Я всегда задумчив. Это моё обычное состояние.       — А моё — теперь, кажется, тоже.       Он подошёл ближе. Его рука легла на моё плечо — тёплая, тяжёлая.       — Вы хорошо справляетесь, — сказал он тихо. — Со всем этим. С Алейной. С двором. Со мной.       — Вы не самое трудное из моих испытаний, — ответила я. Он усмехнулся — коротко, беззвучно.       Мы стояли у окна, глядя в темноту. Его рука всё ещё лежала на моём плече. Я чувствовала его тепло, его запах — и странное, хрупкое спокойствие наполнило меня. Это не было счастьем. Это не было любовью. Но это было что-то. Что-то, за что стоило держаться. Завтра меня могли сослать. Завтра Ланнистеры могли нанести новый удар. Завтра могла начаться война. Но сегодня — сегодня я стояла рядом с человеком, который обещал меня защищать. И, кажется, он действительно это делал. По-своему. Как умел. Как мог. И, возможно, этого было достаточно.