Справедливость по-беловски

Держи меня на расстоянии выстрела,

Если я заговорю про любовь

И особенно если искренне.

Ты сказала, я твое заземление,

Да уж так заземлю, будет холмик и крестик!

Противоположности притягиваются,

Чтобы разбиться вдребезги

      Желание отчислиться стало посещать Левицкую всё чаще. Одногруппники не могли забыть ситуацию с Наташей и оскорбляли её каждый день. Самое обидное, что при преподавателях это заканчивалось, а рассказать Вика была не в силах.       Также было и с Беловым. Вика хотела рассказать ректору, деканату, что Белов занимается преступной деятельностью, пойти, написать заявление, но что она скажет? «Я видела, как Александр Николаевич таскал коробки»? Может, это оборудование для лекций, кто ж знает? Но почему он показал ей такой жест?.. Левицкая рухнула на кровать, разминая виски: ничего не понятно, а разобраться стоит.       В то октябрьское утро Вика хотела взять больничный, чтобы неделю не слышать о том, какая она тварь, что хотят её мучительной смерти, что она крыса, не получать плевки в спину. Но она помнила завет «учиться, учиться», поэтому Левицкая поднялась по звону будильника и через час ехала в метро, вглядываясь в темноту туннелей.       Она как предчувствовала. Левицкая только сделала шаг — и ведро на потолке упало, выливая воду из-под тряпок. А Вика была в новой кофточке, которую купила на стипендию. Она открыла глаза спустя минуту и увидела радостные лица одногруппников. Точно зрители гладиаторского боя, они жаждали крови. Она чувствовала от себя противный запах и считала, что это ей подходит. За неделю унижений она поверила, что она чудовище. Не Белов, а она. Но это ещё не всё. Воспользовавшись растерянностью девушки, Карина спрыгнула со стола и подошла к ней.       — Хочешь, заколочку подарю?       Вика наивно кивнула. Тогда староста вынула изо рта жвачку и прикрепила на волосы.       — Андриенко, у тебя ж «Полароид» был?! Чё не взял?! Такую ёлку надо заснять! Чья у нас пара следующая?       — У Даниила Алексеевича, — ответила Наташа.       Тогда Карина достала из рюкзака баллончик с зелёной краской. Андриенко заломал руки Вике, и староста выдавила ей на заднюю сторону юбки несколько капель. Зелёное пятно расползалось по тёмной ткани.       Вика даже не плакала, просто молча стояла, ожидая следующего удара. Она смотрела в пол и считала про себя: «Раз, два, три... скоро это закончится. Скоро они устанут».       Но тут судьба ей улыбнулась.       Дверь аудитории с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. В кабинет зашёл Белов. Карина оторопела, застыв с баллончиком в руке. В аудитории повисла мёртвая тишина. Студенты, которые секунду назад улюлюкали и хохотали, моментально притихли, будто кто-то выключил звук.       Саша остановился в дверях. Его взгляд медленно прошёлся по аудитории: мокрые волосы Вики, зелёные пятна на её юбке, жвачка в волосах, баллончик в руках Карины, довольные рожи одногруппников. Он понял всё и его охватило бешенство. Белов сам не понял, почему его, собственно, взбесила ситуация с Левицкой. Ну унижают и унижают девку — заслужила же. Но блять, это уже перебор какой-то! Одного такого дня было бы достаточно. Белов сжал кулаки, хрустнул костяшками и начал разбираться.       — Я на замене, Даниил Алексеевич уехал, — последнее, что он сказал привычной, спокойной интонацией. — А ну всем сесть! — рявкнул он так, что даже Ленин в мавзолее сел. Студенты, как по команде, расселись по местам. Карина попыталась незаметно убрать баллончик за спину, но Белов уже всё видел. Он медленно прошёл вперёд, и каждый его шаг отдавался в тишине, как удар молота. Саша подошёл к Карине, выдернул баллончик из её рук и положил на свой стол.       — Кузнецова, выйди к доске.       Карина побледнела, но послушалась. Белов перевёл взгляд на Андриенко, который сидел с видом победителя, даже не думая прятать улыбку. Даже в такой ситуации ведёт себя как наглое чмо, которому всё можно. Но как любил говорить Валерка Филатов, на каждого бойца ещё круче найдётся.       — Андриенко, ты тоже выйди. Давай, давай, пошустрее. Ты чё, дед с артритом?       Тот поднялся с явной неохотой, пытаясь сохранить наглый вид. Белов подошёл к Вике, которая стояла неподвижно, глядя в пол. Вода стекала с её волос, на новой кофточке расплывались тёмные пятна, в волосах намертво застряла жвачка. Придётся делать каре. На её лице не было слёз — только пустота и покорное принятие всего, что происходит.       — Левицкая, иди сюда, — сказал Саша мягче, почти тихо. Она подошла, не поднимая глаз. — Кто это сделал?       Вика молчала, как партизан. Она не хотела говорить — боялась, что если откроет рот, то разревётся, как маленькая. Только мяла пальчиками крой юбки.       — Я спрашиваю: кто это сделал?! — повысил он голос, заставляя её вздрогнуть. — Называй имена!       — Все! — закричала она, и слёзы наконец хлынули из глаз, как прорвавшая плотину вода. — Все участвовали! Наташа — она сказала, чья пара, она же знала, что это сделают! Она смотрела и ничего не сказала! Все смотрели! Карина… Карина… она всё это придумала! Андриенко держал меня! И все, все стояли и смеялись! У меня нет никого! Никто не заступился! Никто, никогда! — Она упала на колени, не в силах больше стоять. — Я не знаю, что им сделала! Почему… почему вы все меня ненавидите?! Какая я вам чужая?! Я не трогала никого! Я никому не сделала плохо! Я хотела быть честной…       Вика всхлипнула, но сдержалась. Белов повернулся к аудитории. Его лицо ничего не выражало, но в глазах горел холодный огонь.       — Так, значит. Вы решили, что устроить самосуд над одногруппницей — это нормально? — спросил он тихо, и в его голосе слышалась ледяная ярость. — Вы считаете себя взрослыми людьми, будущими юристами, а ведёте себя как стая диких животных. Мне стыдно, что я вообще учу таких, как вы. Все, кто участвовал в этой грязной акции, — подняться!       Один за другим начали вставать: Андриенко, Карина, Наташа, и ещё человек пятнадцать — почти вся группа. Все они стояли, уставившись в пол, стараясь не встречаться с преподавателем взглядом.       — Я хочу, чтобы каждый из вас сейчас подошёл к Левицкой и извинился. Лично. В глаза. Понятно?       Карина подошла первой и, не поднимая глаз, пробормотала:       — Прости.       — Не слышу! — рявкнул Саша. — Громко! Чтобы все слышали!       — Прости! — громче сказала Карина.       Один за другим одногруппники подходили к Вике и извинялись. Вика стояла, не двигаясь. Она даже поверить не могла, что сейчас перед ней извиняются все, кто обижал. Приятный момент для самолюбия. Вика снова стала уважать себя. Белов дождался, пока последний из них проговорит положенное.       — И запомните, — продолжил Саша, обводя их тяжёлым взглядом. — Если я увижу или узнаю, что подобное повторится, — я лично прослежу, чтобы каждый из вас улетел из этого университета. Вас не спасёт ни папины деньги, ни связи. Я позабочусь об этом. А теперь все сели!       Аудитория опустела. Остались только Вика, Белов и те, кому некуда было бежать. Саша повернулся к Вике, стоявшей перед ним, мокрой, растрёпанной, несчастной.       — А теперь ты, Левицкая. Ты думаешь, я буду тебя жалеть? — спросил он. — Ты слабая, ничтожная идиотка. Ты дала им унизить тебя, а не дала сдачи. Ты стояла и молчала, когда они изгалялись над тобой. Я думал, ты сильнее.       Вика смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Надежда на защиту рухнула в одночасье. Она слушала, как приговор, слова преподавателя.       — А помнишь, как ты назвала меня чудовищем? — продолжил он. — У тебя хватило смелости сказать это мне в лицо. А им ты даже слова не сказала. Так кто же ты после этого? Сильная женщина, которая не боится никого? Или просто трусиха, которая умеет только плакать?       Она всхлипнула, закрыв лицо ладонями.       — Завтра, — продолжил Саша, — ты подойдёшь к Наташе и извинишься перед ней. За то, что не помогла. За то, что поставила правила выше человеческой жизни. Ты извинишься, и ты сделаешь это искренне. И учти: для тебя тоже будут санкции. Я тебя предупредил.       Он сделал паузу, глядя на неё, и добавил холодно:       — Ты думала, что я буду на твоей стороне? Нет, Левицкая. Я ни на чьей стороне. Я на стороне тех, кто умеет за себя постоять. А ты пока не умеешь. Иди умойся, приведи себя в порядок и на следующую пару — без опозданий.       Вика стояла, не двигаясь. Внутри неё всё кипело — злость, стыд, унижение. Она хотела сказать ему что-то, но слов не было. Вместо этого она развернулась и, не в силах сдерживаться, побежала из кабинета, в коридор, в туалет.       Вика бежала по коридору, не разбирая дороги. Она слышала только стук своего сердца и свой же крик, который застревал где-то в горле. Она влетела в туалет, захлопнула дверь кабинки и упала на колени. Внутри неё всё горело. Злость, обида, унижение — всё смешалось в один огромный, невыносимый комок.       Вика смотрела на свою кофточку — новую, купленную на стипендию, испорченную. Стекло отражало её лицо — бледное, мокрое, с красными глазами.       «Ты слабая», — сказал он.       «Ты ничтожная».       Она смотрела на себя в зеркало, и оно казалось ей насмешкой. Пальцы опирались на раковину, сжимая её холодную мойку до покраснения костяшек. Вика ударила кулаком по стеклу — не сильно, просто чтобы заглушить голоса, — и зеркало качнулось. Левицкая ударила снова. Ещё раз. Раз, два, три. Стекло треснуло, осколки посыпались на пол. И плевать, что ей придётся платить.       Вика не помнила, как взяла осколок. Она с каким-то хирургическим интересом смотрела на своё запястье, на тонкую синюю вену. Вика думала о том, что если она сделает это — всё закончится. Правда, скорее всего, она попадёт в Ад, но это уже душа будет разбираться.       Левицкая размазала слёзы по лицу небрежным движением и попыталась успокоиться, остановить тремор рук, чтобы всё сделать нормально. Она смотрела на кровь, которая стекала по руке, и не могла остановиться.       Вика уже поднесла осколок к вене, когда дверь с грохотом распахнулась. В проёме стоял он. Белов. Его лицо было белым, под кличку.       — Ты что… ты что, блядь, творишь?! — закричал он, и его голос сорвался на хрип.       Белов подлетел к ней в два прыжка, словно зверь, почуявший кровь. Резким движением он вырвал осколок из её ладони, отшвырнул его в угол и схватил Вику за запястья. Горячая кровь мгновенно пропитала манжеты его белой рубашки. Девушка не сопротивлялась — она обмякла в его руках, как тряпичная кукла, взгляд пустой, отсутствующий.       — Ты ебанутая?! — рявкнул он, почти задыхаясь от ярости и страха. — Ты что, смерти ищешь?! Совсем с ума сошла?! Это же твоя жизнь, Вика! Твоя! Ты хочешь сдохнуть из-за этих уродов?!       Вика едва слышно прошептала, и голос её дрожал, как осенний лист:       — Вы сказали, что я слабая… Что я ничтожная. Что мне не место в этом мире. Я… я неправильная. Я не знаю, как жить, если правила не всегда правы. Если справедливость… бывает не для всех.       Белов сжал её запястья сильнее — так, что она вскрикнула от боли. Эта боль на секунду вернула её в реальность, заставила моргнуть, сосредоточиться на его лице.       — Я сказал, что ты слабая, — уже тише проговорил он, но хватка не ослабла. — Но ты не ничтожная. Ты просто… сломалась. А я не дам тебе умереть. Слышишь меня? Не дам.       Саша отпустил одну её руку, но вторую продолжал крепко держать. Быстрым движением он сорвал с себя шарф, разорвал его пополам и начал туго перевязывать ей запястье. Пальцы у него дрожали — то ли от адреналина, то ли от чего-то ещё, что он не хотел признавать. Вика смотрела на него сквозь пелену слёз, которые теперь катились по щекам беззвучно и непрерывно. Зачем? Почему он спасает её, если только что сам растоптал всё, во что она верила?       Но Вика чувствовала тепло его рук. Впервые за очень долгое время в груди стало чуть менее одиноко.       — Ты ничего важного не задела, слава богу, — хрипло бросил Белов, заканчивая перевязку. — Кровь остановится. Скорую вызывать не будем. Иначе тебя прямиком в дурку упекут. Довольна, прокурор херов?       Он злился на себя. Даже сейчас, когда кровь была на его руках в прямом смысле, он не мог перестать её давить. Резерв злости и крика у него ещё оставался, а вот у неё — уже нет. Вика стояла, мелко дрожа всем телом после всплеска адреналина.       — Поднимайся. Пойдём на кафедру. Там поговорим нормально, — он помог ей встать, но, заметив, как она покачнулась, придержал за локоть. — Стой.       Саша быстро намочил остатки шарфа водой из бутылки и начал осторожно стирать кровь с её руки и лица. Движения были неожиданно мягкими для такого человека.       — Не надо народ пугать. Зеркало я сам поставлю. За свой счёт. Я тоже тебя довёл.       — Не нужно, — тихо ответила Вика. — Я сама заплачу.       — Ага, блять, на свою стипендию в три копейки? — он усмехнулся уголком рта, но в глазах не было привычной насмешки. — На панель тебя не пущу. Тем более, ты не подходишь, без обид.       Он продолжал работать «тряпкой», стараясь улыбнуться, чтобы хоть немного разрядить атмосферу. Вика не совсем поняла шутку, но спорить не стала. Главное — сейчас он был на её стороне, хотя бы на эти несколько минут.       — Я не хочу, чтобы в университете стояло что-то, купленное на ваши… бандитские деньги, — тихо, но твёрдо сказала она.       Белов замер с мокрой тканью в руках. Медленно поднял голову.       — Чё?       — Я всё про вас знаю, Александр Николаевич. Вы…       — Так. Пойдём нахуй отсюда, пока ты не раструбила, кому не надо, — грубо оборвал он, сжал её руку и потащил за собой по коридору. Вика едва перебирала ногами, но сопротивляться уже не было сил.       На кафедре он закрыл дверь на ключ — пары ещё шли, и их никто не должен был потревожить. Белов усадил её на стул, сам сел напротив и кинул ей шоколадку «Баунти». Вика взяла её в руки и долго смотрела, словно видела такую вещь впервые в жизни.       — Сначала давай разберёмся с тобой, — сказал он уже спокойнее. — Чё за показательное выступление? Почему ты так уверена, что ты совсем одна?       Вика долго возилась с обёрткой дрожащими пальцами.       — Потому что так и есть… — наконец выговорила она. — Моих родителей убили бандиты. По документам я должна была жить у тёти, но она написала отказ. Бабушка с дедушкой тоже не взяли — сказали, самим с пенсией тяжело. Я попала в детдом… Там была одна женщина. Она для всех нас была как мама. Говорила, что мы страдаем, чтобы потом стать счастливыми. Что Господь нас испытывает, но не оставит…       Голос её сорвался. Белов молча налил себе чаю, но пить не спешил. Внутри него что-то непривычно сжималось — щемящая, почти болезненная нежность к этой девчонке.       — Ты верующая? — тихо спросил он.       — Да. Стараюсь… Не всегда получается. Иногда грешу, — она слабо улыбнулась и подняла забинтованные запястья. — Потом та воспитательница умерла. Онкология. Квартиру, которую она хотела продать на лечение, отобрали бандиты. С четырнадцати лет нами уже никто не занимался. В восемнадцать я получила комнату, поступила сюда…       Белов глотнул чай. В голове крутилась одна мысль: он считал её наивной дурочкой, которая верит в сказки про добро и справедливость. На самом деле она просто цеплялась за эту веру, как за единственную соломинку после всего, что с ней сделали. И он сейчас эту соломинку методично выдергивал.       — Из-за таких, как Вы, Александр Николаевич… — продолжила она, и в голосе появилась горечь, — мои родители мертвы. У меня никогда не было семьи. Никто не читал мне сказки на ночь. Не было ни тёплых ужинов, ни праздников…       — Не надо только устраивать конкурс «кто самый несчастный», — резко перебил он, но уже без прежней злости. — Я тоже не в шоколаде вырос. Отца убили, когда мне было три. Мамка одна тянула. Потом Афган. Вернулся — невеста свалила. Получил срок за оружие… Благодаря связям не сел, но жизнь уже пошла по другому пути. Меня назвали убийцей — я им и стал. Назови свинью двести раз свиньёй — она и хрюкать начнёт.       — Значит, та история про девушку, Афганистан и оружие с лекции... — догадалась Вика. — Это про Вас?       — Ты не такая тупая, оказывается.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Только часы на стене тихо тикали, да за окном приглушённо шумел университетский двор. Вика сидела, опустив голову, и пальцами нервно теребила край забинтованного запястья. Шоколадка так и лежала нетронутой на столе.       Белов смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то непривычно тёплое и тревожное шевелится. «Нельзя», — жёстко сказал он себе. План был чёткий: сломать её веру, показать, что этот мир не про справедливость, а про силу. Саша ждал результата, но сейчас он терял хватку.       — Знаешь, — тихо заговорил Белов, и голос прозвучал неожиданно мягче, чем обычно, — я не говорю, что тебе легко. Ты молодец, что выжила. Правда. Мало кто смог бы так.       Вика подняла на него мокрые, красные глаза. В них было такое искреннее удивление, словно она впервые услышала от кого-то хорошее слово. Губы задрожали, предвещая истерику.       — Вы… правда так думаете? — прошептала она. — Или просто жалеете сейчас?       Белов хотел, чтобы этих слов не было. Чтобы он не почувствовал что-то, с чем не мог бороться, что казалось слабостью. Но он уже раскрылся перед ней, слишком раздел сердце и душу. Саша отвёл взгляд, сделал глоток уже остывшего чая, чтобы скрыть замешательство. Потом Белов поставил кружку и посмотрел прямо на неё.       — Не жалею. Просто вижу тебя теперь по-другому. Ты крепче, чем кажешься. Просто тебе нужна опора.       Вика всхлипнула и вдруг, не раздумывая, вскочила со стула. В следующую секунду она сделала шаг вперёд и обняла его — неловко, отчаянно, прижавшись лицом к его груди. Её пальцы скользнули по рубашке, слегка почёсывая спину. Тело её дрожало. Она была такой маленькой и хрупкой в его руках, что у Белова перехватило дыхание.       Белов замер. Руки сами собой поднялись, чтобы оттолкнуть — по привычке, по жёстким правилам, которые он сам для себя установил. Но не вышло. Вместо этого ладонь осторожно легла ей на спину, а вторая — на затылок, пальцы слегка запутались в волосах. Запах её волос — дешёвый шампунь и едва уловимая больничная нотка от крови — почему-то ударил в голову сильнее, чем стоило.       — Тише… — хрипло выдохнул он ей в макушку. — Всё. Хватит реветь. Ты не одна сейчас.       Вика только сильнее вцепилась в его рубашку, пачкая её своими слезами и остатками крови. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.       — Я так устала, Александр Николаевич… — бормотала она ему в грудь. — Всегда одна. Всегда. А Вы… Вы меня остановили. Даже после всего, что сказали… не дали мне уйти. Почему?       Белов закрыл глаза. Внутри него шла настоящая война. Нежность, которую он давно не чувствовал ни к кому, разливалась по груди тёплой волной, а холодный рассудок напоминал: «Это идеальный момент. Продолжай ломать. Скажи, что справедливости нет. Что Бог не спасёт. Что всё решают такие, как ты». Но вместо этого он только крепче обнял её, погладил по спине широкой ладонью.       — Потому что я не хочу, чтобы ты умерла, — тихо ответил он. — Ты не должна так заканчивать. Поняла?       Белов хотел сказать гораздо больше, но вовремя осёкся. Они стояли так почти минуту. Вика не отпускала, а он не отстранялся. Впервые за много лет Саша Белов чувствовал, как внутри что-то трескается — старая броня, которую он тщательно выстраивал. Это пугало его больше, чем любые разборки с конкурентами.       Наконец Вика чуть отстранилась, но не убрала руки с его груди. Глаза её были красные, но в них теперь светилось что-то новое — доверие.       — Можно… можно я иногда буду приходить к Вам поговорить? — спросила она совсем тихо, почти шёпотом. — Не как к преподавателю. Просто… как к человеку, который хоть раз меня остановил.       Белов посмотрел на неё сверху вниз. Большой палец сам собой провёл по её мокрой щеке, стирая слезу.       — Можно, — ответил он, и голос выдал его — в нём было больше тепла, чем он себе позволял. — Только без глупостей, Вика. Договорились?       Она кивнула, прижалась лбом к его груди ещё раз — уже спокойнее — и прошептала:       — Договорились…       А Саша Белов, глядя в окно поверх её головы, думал, что план трещит по швам. И что, чёрт возьми, ему теперь с этим делать.       Вика наконец отстранилась, но не сразу. Её руки ещё несколько секунд цеплялись за его рубашку, как лапки котёнка за маму. Белов не торопил, стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё сверху вниз. Его ладонь всё ещё лежала у неё на затылке, большой палец медленно, почти машинально гладил волосы.       — Ну всё… — хрипло сказал Саша наконец. — Хватит. А то совсем расклеишься.       Вика шмыгнула носом, вытерла лицо тыльной стороной ладони и слабо улыбнулась, но так по-настоящему, что внутри Белова кольнуло.       — Я не хотела… так на вас накидываться. Просто… спасибо. Никто раньше меня не останавливал.       Саша отвернулся, чтобы она не видела, как он сглотнул. Подошёл к столу, взял её шоколадку «Баунти», развернул и сунул ей в руку.       — Ешь. Сахар тебе сейчас нужен. И вообще всегда держи что-нибудь сладкое при себе. Поняла?       Вика кивнула, сжимая шоколадку в кулаке, как сокровище. Она смотрела на Сашу так, будто он был сейчас единственным твёрдым предметом в её шатающемся мире. Белов взял свой порванный, испачканный кровью шарф, скомкал его и бросил в мусорку. Потом оглядел её ещё раз — бледное лицо, красные глаза, забинтованное запястье.       — Можешь идти сама? — спросил он уже мягче.       — Могу, — тихо ответила она. — Только… можно я ещё немного посижу? Голова кружится.       Белов сел рядом, не слишком близко, но и не отодвигаясь на другой конец стола. Несколько минут они молчали. Вика маленькими кусочками ела шоколад, а Белов курил, выпуская дым в приоткрытое окно. Внутри него бушевала буря: план трещал, нежность расползалась, как трещина по льду, а идея поломки уже не казалась такой простой. Белов думал, что делать и решил, что это просто скачок качелей в сторону тепла. Потом он снова будет холоден, чтобы Вика не полюбила монстра и не стала нюней.       — Давай. Уже поздно, темнеет. Бандосы шляются. Я тебя провожу до выхода.       Вика поднялась следом. На негнущихся ногах она шла рядом с ним по пустому коридору. Белов шёл медленно, подстраиваясь под её шаг, и пару раз поддерживал её под локоть, когда она слегка пошатывалась. У выхода из корпуса он остановился.       — Дальше сама? — спросил он, хотя в голосе явно слышалось сомнение.       Вика подняла на него глаза. В них было столько тепла и привязанности, что Саше стало не по себе. Для Левицкой Саша стал Дедом Морозом, и именно поэтому она смотрела на него круглыми глазами, с восторгом и почитанием.       — Сама, — кивнула она. — Александр Николаевич… можно я вас Сашей называть? Когда мы одни.       — Называй, только не при всех. Не вздумай опять творить глупости. Если что — сразу ко мне. Поняла?       На секунду повисла неловкая пауза. Вика вдруг легко, почти невесомо коснулась губами его щеки. Поцелуй вышел неловким, торопливым, но искренним до дрожи.       — Спокойной ночи… Саша, — тихо сказала она и, не дожидаясь ответа, быстро пошла по дорожке, прижимая к груди остатки шоколадки.       Белов остался стоять на крыльце. Он провёл пальцами по тому месту, куда она поцеловала, и долго смотрел ей вслед, пока её худенькая фигурка не растворилась в вечернем полумраке.       В груди было тяжело. Саша провёл по волосам назад, вздыхая. Спокойствие нарушено благодаря этой милой девочке. Белов превращался из тигра в домашнего кота, и ему это категорически не нравилось.

***

      На следующий день Вика нарядилась. Распустила волосы, даже как-то завила кончики. Выбрала не блузку с юбкой, а платье выше колена, в красный горошек. На ногах балетки с каблучком. Левицкая не умела ходить на них, но очень старалась, что умиляло окружающих.       Перед началом лекции по теории государства и права Вика действительно извинилась перед Наташей. Она чувствовала раскаяние, ведь Белов объяснил ей, как обстояли дела. Наташа простила и даже обняла, сняв груз с плеч Левицкой.       — Что у тебя с руками? — Наташа кивнула на бинты. Вика не хотела говорить о самоповреждении и придумала версию про уличного кота в Измайлово, который взбесился на запах сосисок. Чем абсурднее история, тем лучше в неё верят. Наташа кивнула и посоветовала перекись водорода.       Белов зашёл в аудиторию летящей походкой, как обычно. Резкость движений такая же, как и стиль его жизни.       — Добрый день. Так, — начал он, пролистывая журнал. — Проверю, кто был на прошлой паре, кто прогулял. Отвечать будут все. Не сдадите — к экзамену не допустим.       Студенты зашуршали, доставая тетради. Саша начал перекличку, не поднимая глаз. Когда очередь дошла до Левицкой, он назвал её фамилию так же сухо, как и всех остальных. Она ответила чётко: «Здесь» и села.       Белов всё ещё не смотрел на неё. Он смотрел в журнал, в окно, на доску — куда угодно, только не на неё. В груди росло раздражение на самого себя: на то, что эта девчонка заставляет его чувствовать то, что он не должен чувствовать. На то, что он был мягким с ней вчера. На то, что ему хотелось снова увидеть её улыбку.       «Блядство, — подумал он. — Я — бандит. Я убиваю людей. Я не могу быть нежным. Это — слабость. Это — то, что меня убьёт».       — Левицкая, к доске, — сказал он резко после переклички, даже не глядя на неё. Вика поднялась, удивлённая. Вчера он был почти добрым. Сегодня — снова ледяной.       — Александр Николаевич, Вы…       — Виктория, Вы сегодня оглохли? Я сказал: выйдите к доске. Ответьте на пару вопросов о трудах Аристотеля. На оценку. Желательно быстрее шевелиться, иначе поставлю «два».       Голос его был строгим. Такой человек не мог обнимать и лечить раны. Вику это покоробило, но она подошла к доске, взяла мел. Саша смотрел на неё, но в его взгляде не было одобрения. Ничего. Он её снова ненавидел. Всё вернулось на круги своя.       — Неправильно. Садитесь. Двойка.       Она посмотрела на него с болью в глазах.       — Я же сказала правильно, — сказала она громко. — Я читала исследования, и там была такая информация.       — А я сказал: «неправильно», — Белов усмехнулся. — Садитесь, Левицкая. Дальше. Иванов, к доске.       Вика села, вцепившись пальцами в парту. Внутри неё всё кипело. Она не могла понять, почему он такой. Вчера он был добрым, сегодня — снова уничтожает. Они развернулись на 180 градусов. То тепло, на которое Вика рассчитывала, было временным. Она его выбила из жалости, своими порезами, истериками, историей про детский дом.       Какая же она дура.       Белов отвернулся к доске и стирал написанное. «Нет, — думал он. — Я не могу быть мягким. Она — это слабость, которая меня убьёт. Я должен быть жёстче и сломать её, пока она этого не сделала».       Белов провёл лекцию, как натянутую струну. Резкий, колкий, без намёка на улыбку. Такой чужой, незнакомый. Когда прозвенел звонок, он развернулся и вышел, даже не взглянув в её сторону, убегая, как от монстра.       Левицкая сидела неподвижно. Она смотрела на дверь, за которой он исчез, и чувствовала, как в груди разливается боль.       Вика не выдержала. Она вылетела в коридор, догнала его и, не думая о последствиях, обняла его. Её руки сомкнулись вокруг его шеи, она прижалась щекой к его груди и почувствовала, как его сердце колотится — быстро, сбивчиво. На мгновение Белов застыл. Она чувствовала, как его тело напряглось, предупреждая об опасности. Вместо ответных объятий он толкнул её так, что она едва не упала.       — Ты чё творишь?! — прошипел он, и голос его был полон ярости. — Ты совсем с ума сошла?!       Вика отлетела назад и ударилась спиной о стену. Слёзы хлынули из глаз — не от физической боли, а от унижения и разочарования.       — Я… я просто хотела… — начала она лепетать и оправдываться, но Саша её не слушал. Его накрыла волна гнева за то, что он слабеет из-за какой-то девочки.       — Ничего ты не хотела! — перебил он. — Ты — дура! Ты думаешь, что если я вчера был добрым, то я теперь буду тебя обнимать? Ты просто… Я это сделал, чтобы ты не убила себя, — нашел он оправдание.       — Ты врёшь, — сказала Вика тихо, когда поднялась и отряхнулась. — Я знаю, что ты врёшь. Я видела твои глаза, когда ты был вчера. Ты не чужой мне. Ты просто боишься.       — Ты видела то, что хотела видеть. Наивная дурочка.       — Нет. Ты не такой. Я знаю, — она погладила его по плечу, прислонившись, как котёнок.       — Ты не знаешь! — заорал он, и в его голосе послышалось что-то похожее на отчаяние. — Думаешь, что я — хороший? Я — бандит, Левицкая. Я никогда не изменюсь!       А Вика не слышала его. Сердце заглушало разум и повторяло то, что настоящий Саша был на кафедре, с шоколадкой и поглаживаниями.       — Я знаю, кто ты, — сказала Вика тихо. — Я всё равно не боюсь тебя. Я вижу того, кто боится любви. Тебя предала та девушка, и ты боишься, что это повторится.       От упоминания Лены, попытки залезть в сокровенное Саша вообще стал отрицать всё, что говорит Вика.       — Ты не видишь ничего, — сказал он глухо. — А теперь вали отсюда. Пока я не сказал что-то, о чём пожалею.       Вика осталась стоять там, где стояла и задрала голову.       — Я не уйду, — сказала она. — Ты можешь кричать на меня, унижать меня, отталкивать меня, но я не уйду. Мы оба знаем правду.       Саша подошёл к ней вплотную, с силой взял за подбородок и заставил смотреть в глаза. Её большие глаза, которые обычно боялись зрительного контакта, смотрели в его с твёрдостью. Вика быстро училась силе духа, и Белов в этом плане был горд собой.       — Ты думаешь, что это игра? — спросил он тихо, но в его голосе была сталь. — Если ты будешь упрямой, я перестану быть тем, кто я есть? Нет, Левицкая. Я не изменюсь, и тебе не дам поменять меня. Ты мне не нужна.       Сильные тоже боятся. Даже такой мужественный и храбрый Белов, который терпит пулевые ранения, пережил службу в Афгане, сейчас боится проявить тепло. Потому что за годы криминала тёплое и простое человеческое атрофировалось.       — Ты врёшь, — повторила Вика, но уже тише. В её словах появилась усмешка. — Ты просто боишься.       — С каких пор мы на «ты»? — отбился Белов.       — С каких пор преподаватели могут говорить «Вали отсюда»? — Вика лидировала в первой жизни перепалке. Саша породил оружие против себя.       — Я ещё другое могу сказать, то, что ты ещё не умеешь и не поймёшь. Вика, иди нахуй, — сказал он спокойно, без крика. — Просто иди нахуй.       Левицкая стояла, глядя на его спину. Она хотела ещё что-то сказать, но поняла — бесполезно, он не поймёт. До конца смысл его слов она не уловила, поэтому удар был несильным.       Вика развернулась и медленно пошла по коридору. Она больше не плакала, чувствовала уверенность, что скоро всё поменяется. Не могла Вика ошибиться. Она видела его глаза, ощущала тепло его рук и переживание за её жизнь.       Саша стоял, не оборачиваясь, и ждал, пока её шаги затихнут. Только когда она скрылась за поворотом, он ударил кулаком по стене. Раз, другой, третий. Кровь выступила на костяшках, но он не чувствовал боли. Он чувствовал, как внутри него что-то умирает.       «Так надо, — твердил он себе. — Лучше она будет ненавидеть, чем умрёт из-за меня».       Но Вика не сдастся. Она докажет, что он нуждается в ней.