Справедливость по-беловски

You're a woman,

I'm a man,

This is more than just a game...

      Левицкая дошла до дома и рухнула на кровать. Она устала. Но это была не усталость от учёбы, а от эмоций. Вика уставала от эмоциональной нагрузки. Ещё вчера против неё было тридцать человек, они неслись на неё с вилами и планировали сжечь на костре. Потом Белов её унизил, обнял, унизил, обнял… Круг сансары какой-то.       Вика уставала от размышлений. Восемнадцать лет она жила с убеждениями, что мир двухцветный, что всё всегда прозрачно, справедливость есть по воле Всевышнего. А тут вдруг происходит несколько ситуаций, когда справедливость носит субъективный характер, и картинку мира надо перестраивать заново. Это часть взросления, но очень сложная. И Вике не с кем было поговорить и обсудить происходящее. Была только она и звенящая тишина в квартире.       Вика думала о Белове. Для неё он был Александр Николаевич: преподаватель, проводник в мир знаний. Это безликое существо, которое исключительно работает с ней в вузе. А теперь она анализировала его как человека, погружалась в его суть.       Левицкая представляла, что Белов это сломанная душа. Разбитый, раненый человек, которого предавали. Она в ужасе думала о том, что он зашёл в криминал из-за решений демона в погонах. Вика верила ему безоговорочно и считала, что он просто не знает, как жить без разборок, но он глубоко страдает от преступлений и хотел бы избавиться. Вика думала, что он одинокий, ему не хватает тепла, любви, заботы. И тут она поняла, что в этой точке из линии и пересекаются!       «Я росла без родителей. Он рос без отца. Он не знает, что такое тепло любимой женщины. Я не знаю, что такое мужчина, но… Я сама так решила».       Вика встала с кровати, и она скрипнула, едва не развалившись. Она смотрела в зеркало и оценивала себя как мужчина. Смог бы кто-нибудь влюбиться в неё? Вика покрутилась и рассмотрела себя, каждый сантиметр.       «Да не смог бы Саша в меня влюбиться. Ему нужна красивая, статная, а я скромная. Я тургеневская, а ему нужна Элен. Нет, не Курагина! Femme fatale, в общем», — Вика подрасстроилась и даже пошла есть пирожное, которое берегла для особого случая. Потом она разозлилась, что думает о преподавателе в таком ключе. Это же грех. Вика доела пирожное и помолилась Богу, чтобы он простил её за мысли.       Под конец её молитвы в дверь постучали. Левицкая посмотрела в глазок — вроде не маньяк. Мужчина с пакетом. Похож на почтальона.       — Вы к кому, молодой человек? — Вика приоткрыла дверь на щёлочку.       — Левицкая Виктория Романовна это вы?       — Я. Что случилось?       — Вам просили передать, — Почтальон вручил пакет. Вика не взяла его, продолжая допрос:       — Кто просил? Что там?       — Отправитель предпочёл остаться анонимным. Там не бомба, не бойтесь. Просто подарок, сказали, хотят подбодрить после тяжёлых событий. Больше не знаю ничего. Берёте? — Почтальон ещё раз аккуратно протянул пакет, и Вика забрала, поблагодарив работника. Он ушёл, и Левицкая побежала в комнату открывать содержимое пакета. Там лежало платье. Вика развернула платье с трепетом, ощущая дороговизну ткани. Оно было тёмно-синим, глубокого, почти чернильного оттенка — цвета ночного неба, в которое она любила смотреть из окна своей комнаты. Ткань струилась в руках, мягкая и тяжёлая, как вода.       Платье было с длинным рукавом, закрытое спереди — высокий воротник-стойка, который прикрывал ключицы. Никакого декольте, ничего вызывающего. Но сзади ткань спускалась до середины спины, открывая лопатки и позвонки. Скромно спереди — откровенно сзади. Как будто тот, кто выбирал это платье, знал: она не покажет себя миру, но позволит себе быть уязвимой перед тем, кому доверяет.       Вика провела пальцами по ткани и почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Она поднесла платье к себе, прижала к груди. Оно пахло чем-то едва уловимым — дорогим парфюмом, который она не могла узнать. Левицкая поднесла юбку к носу ещё раз, чтобы уловить запах. Запах становился понятнее с каждым вздохом. Возможно, это парфюм…       «Александр Николаевич?!»       В кармане платья лежала записка. Маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. Она развернула его дрожащими руками. Почерк был резким, мужским, с наклоном вправо:       «Борись, люби себя и уважай себя. Возьми это платье с собой в институт завтра. Примеришь только там, передо мной.».       — Александр Николаевич… — повторила она уже мечтательнее и нежнее. Вика убрала платье в шкаф, улыбнувшись. И тут же забылась боль от слов «вали отсюда», «ты мне не нужна», «просто иди нахуй». Вика обнулила всё плохое, потому что был шанс на то, что она не будет жить в тишине и одиночестве.       Платье висело на стуле всю ночь. Вика проснулась, и первое, что она увидела, — тёмно-синяя ткань, переливающаяся в утреннем свете. Левицкая встала, убрала его бережно в пакет и отправилась в институт.       Она вышла из дома с лёгкостью в душе, впервые за долгое время не боясь чужих взглядов. За вчерашний вечер она решила: она не будет убегать от него. Вика не будет бояться ни его, ни себя. Она свернула во двор, чтобы сократить путь до университета, и замерла.       За гаражами стояла иномарка. Рядом с ней — четверо мужчин. Она узнала одного из них сразу. Саша Белов стоял в чёрной кожаной куртке, без пиджака, с закатанными рукавами. Напротив него стоял на коленях молодой парень — лет двадцати, худой, с трясущимися руками и разбитым лицом. Зрачки расширены, его трясло, как при лихорадке. Белов держал его за волосы и смотрел сверху вниз, как хищник на добычу. Вика прижалась к стене гаража, чтобы её не заметили. Пальцы вцепились в ручки пакета.       — Я тебя предупреждал, — сказал Саша, и голос его был холодным, как сталь. — Ты продавал это детям. В моём районе, сука. Ты понимаешь, что это значит?       — Я больше не буду! — взмолился парень. — Я… я просто хотел заработать…       — Ты хотел заработать на смерти детей. Это не по понятиям. Ты думаешь, что если скажешь «больше не буду», я тебя отпущу? Нет, брат. Так не работает.       Белов разжал руку, и парень упал лицом в грязь. Саша занёс ногу и ударил его по рёбрам — раз, другой, третий. Парень застонал, скорчился на земле, пытаясь закрыться руками, но Белов не останавливался. Он бил его с холодной методичностью, без злости, без крика — просто делал то, что считал нужным. Хрустнула какая-то кость, парень вскрикнул и затих, обмякнув в грязи. Один из мужчин подошёл и проверил пульс, кивнул: «Живой». Белов развернулся, закурил и спокойно посмотрел на своих людей.       — Отвезите его в больницу. Пусть полежит недельку. Если я увижу его снова на районе — он не дойдёт до больницы.       Саша пошёл к машине, не оглядываясь. Вика отпрянула за угол, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Она слышала, как хлопнула дверца, как завелся двигатель. Левицкая прижалась спиной к холодной стене и почувствовала, как слёзы текут по щекам.       Она хотела выкинуть пакет, спрятаться под одеялом, забыть всё, что видела. Но она не могла, потому что внутри неё, сквозь ужас, пробивался голос: «Он защищал детей. Он не дал этому человеку убивать дальше». Вика смотрела на свои руки, испачканные в грязи от стены, на своё новое платье, которое было таким красивым и таким чужим в этом мире жестокости. Она не знала, бояться или любить. Но она знала только одно – всё равно пойдёт к нему. Потому что внутренний голос шептал: он прав.

***

      На лекции Вике пришлось сделать усилие, чтобы сосредоточиться на словах преподавателя, а не на увиденной сцене драки. Она вспоминала, как хрипел тот парень, умоляя остановиться, и как Белов полностью игнорировал его мучения, продолжая бить, с жестокостью и ненавистью. Вика не могла себе представить, что должно случиться с человеком, чтобы он мог с лёгкостью лишить существо сознания, а то и жизни.       Левицкая однажды в своей квартире убила сороконожку. Просто она вылезла ночью и пробежалась по её ноге. Вика закричала и рефлекторно наступила на насекомое. А потом плакала. Знала, что на самом деле, сороконожки безобидны. Просто вид напугал. Вика подумала о том, что у сороконожки могла быть своя семья, детки, которые ждали её. А тут человек убивал человека, себе подобного…       — Вика, что в облаках летаем? — игриво спросил Даниил Алексеевич. — Что я последнее сказал?       Вика наклонилась к тетради и пробежалась глазами по строчкам, которые успела нацарапать рука, пока мысли блуждали где-то далеко — там, где сороконожка, раздавленная на полу, и там, где Саша Белов, раздавливающий людей, как насекомых.       Она прочитала:       «Конституция РФ — высший нормативный правовой акт, обладающий высшей юридической силой и прямым действием на всей территории Российской Федерации. Конституция закрепляет основы конституционного строя, права и свободы человека и гражданина, федеративное устройство, организацию государственной власти и местного самоуправления. Принята всенародным голосованием 12 декабря 1993 года…».       Вика хмыкнула про себя и продолжила, уже вслух, стараясь говорить уверенно:       — Вы сказали: «Конституция — это гарант того, что государство не сможет забрать у человека его права. Но гарантом является только до тех пор, пока есть механизмы защиты этих прав».       Даниил Алексеевич одобрительно кивнул, поправил очки и продолжил лекцию, а Вика снова ушла в свои мысли.       Она смотрела на свою руку, которая записывала за преподавателем, и видела ту же самую руку, которая сжимала осколок зеркала в туалете. И ту же самую руку, которая вчера разглаживала тёмно-синее платье, подаренное Сашей. Эта же рука зажимала рот, чтобы не закричать, когда она видела, как он бьёт человека.       «Конституция гарантирует права, — думала она. — А кто гарантирует, что эти права не нарушат те, кто должен их защищать? Белов сказал, что закон не работает, потому что убийцы гуляют на свободе и система коррумпирована. И я видела это своими глазами»       Она посмотрела на свои конспекты, на аккуратные строчки, на цитаты из Конституции, и почувствовала, как внутри неё зарождается странное чувство — она больше не верит в то, что пишет. Вернее, она верит в слова на бумаге. Но она больше не верит, что они работают в реальной жизни.       «Сороконожка, — подумала она. — Я убила её просто потому, что испугалась. Она была безобидной, но я её раздавила. Я — человек, и я убила другое живое существо. А он — человек, и он убивает людей. Разница только в том, что я плакала после. А он — нет».       Она закрыла глаза на мгновение и почувствовала, как внутри неё что-то щёлкает. Она больше не та наивная девочка, которая верила, что мир делится на чёрное и белое. Она стала той, кто видит серый. И это было страшно. И это было правильно.       — Виктория, — услышала она голос Даниила Алексеевича. — Вы можете продолжить мысль о федеративном устройстве?       Вика подняла голову, посмотрела на преподавателя, на одногруппников, на свои записи. Она взяла ручку, и её голос зазвучал твёрже, чем она ожидала:       — Федеративное устройство закреплено в статье 5 Конституции. Оно предполагает равноправие субъектов РФ, единство системы государственной власти, разграничение предметов ведения между федерацией и её субъектами. Но на практике… — она сделала паузу, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то новое, — на практике равноправие субъектов часто нарушается. Центр диктует условия, а регионы вынуждены подчиняться. Это не всегда соответствует принципу справедливости.       Даниил Алексеевич удивлённо поднял брови. Он не ожидал такого от тихой Вики Левицкой, которая обычно просто молча записывала лекции.       — Продолжайте, Виктория. Это интересно.       Вика улыбнулась, чувствуя, как внутри неё распускается что-то новое — уверенность. Она больше не боялась говорить то, что думала. Потому что она поняла: мир не работает по учебникам. И если она хочет его изменить, она должна сначала увидеть его настоящим.       Даже если она сама теперь не знает, на чьей она стороне.       Вика улыбнулась, чувствуя, как внутри неё распускается что-то новое — уверенность. Она больше не боялась говорить то, что думала. Потому что она поняла: мир не работает по учебникам. Если она хочет его изменить, она должна сначала увидеть его настоящим.       Даниил Алексеевич подошёл ближе, опёрся рукой о её парту и посмотрел на неё с любопытством. Его глаза за стеклами очков блестели — он явно ждал продолжения.       — Вы сказали, что на практике равноправие субъектов нарушается. Можете привести пример?       Вика на секунду замялась. Она просто сказала то, что чувствовала, но не хотела дебатов. Теперь же отступать было нельзя.       — Я не могу привести конкретный пример из судебной практики, Даниил Алексеевич, я только на первом курсе. Но я знаю, что люди в регионах часто не могут защитить свои права, потому что у них нет денег на хороших адвокатов, потому что местные власти зависят от центра, потому что… — она запнулась. — потому что закон не всегда работает так, как написано в учебниках.       В аудитории повисла тишина. Даниил Алексеевич снял очки и начал медленно протирать их, глядя на неё с непроницаемым выражением лица.       — Виктория, вы считаете, что закон не работает?       — Я считаю, — сказала она твёрдо, — что закон работает только тогда, когда есть механизмы его защиты. А когда эти механизмы коррумпированы, закон становится просто бумажкой. И тогда справедливость оказывается на стороне тех, у кого больше денег или власти.       Несколько студентов на задних рядах зашептались. Кто-то усмехнулся. Даниил Алексеевич надел очки обратно и посмотрел на неё с интересом.       — Вы говорите как студент, который прочитал слишком много критической литературы, но не сталкивался с реальной практикой, — сказал он, и в голосе его появилась лёгкая ирония. — Скажите, Виктория, вы знаете, как работает система судебных приставов? Как исполняются судебные решения?       — Не знаю, — честно призналась Вика. — Но я знаю, что если у человека нет денег на адвоката, он часто проигрывает дело, даже если он прав. Это несправедливо.       — Это печально и досадно, — согласился Даниил Алексеевич. — Но это — реальность. Наша задача как юристов — не отрицать эту реальность, а пытаться её изменить. Закон не идеален. Но он — единственный инструмент, который у нас есть. Если мы перестанем в него верить, у нас останется только хаос и право сильного.       Вика посмотрела на него. Она хотела сказать: «А если право сильного уже победило? Что тогда?» Но она промолчала. Она знала, что сейчас скажет то, что нельзя говорить на лекции, и её сочтут сумасшедшей, отчислят…       — Вы правы, Даниил Алексеевич, — сказала Вика вместо этого. — Закон — это инструмент. Но я думаю, что иногда справедливость требует больше, чем просто следовать правилам.       Она замолчала. В аудитории стало тихо. Одногруппники прервали беседы и посмотрели на тихоню, которая впервые, под конец семестра открыла рот. Преподаватель посмотрел на неё, и в его взгляде появилось что-то новое — уважение.       — Это хорошая мысль, Виктория. Вы запомнили это. Это пригодится вам на втором курсе. А пока запишите: «Принцип федерализма закреплён в статье 5 Конституции РФ. Он предполагает государственную целостность, единство системы государственной власти, разграничение предметов ведения и равноправие субъектов РФ». Это будет на экзамене.       Вика кивнула и записала, хотя её мысли были далеко. Она думала о том, что Даниил Алексеевич сказал о «единственном инструменте». И о том, что Саша Белов говорил о том же самом, но с другой стороны.       «Закон — единственный инструмент, который у нас есть, — думала она. — А что, если инструмент сломан? Что тогда?»       Она закрыла тетрадь, чувствуя, как внутри неё зреет что-то новое. Она больше не была той девочкой, которая просто верила в правила. Она стала той, кто задаёт вопросы, которые становятся всё сложнее.

***

      В студенческом буфете кипела своя маленькая жизнь. Конец второй пары все ждали как спасения: кто-то спешил занять очередь, кто-то уже курил у окна, предвкушая сорок минут свободы. Вика, как всегда, прибежала одной из последних. Она не позволяла себе уходить с пары раньше звонка — привычка «хорошей девочки», которая дорого ей обходилась.       Вика прибежала, но оказалась в конце очереди, потому что умные ребята уходили за пять минут до конца пары. А Вика задерживалась. Она оглядела меню: пюре с котлетой, хлеб и компот. Ничего лишнего, что могли добыть в девяностые. Левицкая взяла поднос заранее и стала ждать.       Прошло тридцать минут. Вика поняла, что через три человека получит долгожданный обед. Она, как послушная девочка, заранее стала проверять деньги. Но не тут-то было.       Кошелька не было в сумке.       Вика занервничала. Она поставила сумку на поднос и стала выгребать всё из неё. Кошелька не было. Вот хоть ты тресни. Ни в кармане, ни в заднем, ни в подкладке. Левицкая покинула очередь. Слёзы уже жгли глаза. Желудок сводило голодной судорогой — со вчерашнего вечера у неё во рту ничего не было, кроме воды. Что делать? Она решила попытать удачу и подняться на кафедру. Вдруг Белов её покормит хотя бы шоколадкой?       Она зашла в тот момент, когда Белов разговаривал с преподавателем. Он же обещал встречу, и теперь была возможность её провести. Увидев Вику, преподаватель вспомнил, что теряет возможность поесть и заторопился.       Вика и Саша остались наедине. Вряд ли кто-то зашёл бы на кафедру в обеденный перерыв.       — Виктория, я же сказал…       — Александр Николаевич, у меня украли кошелёк. Я не смогла поесть, денег совсем нет. А я очень хочу кушать, — голос дрогнул. — У Вас есть шоколадка? Хотя бы маленькая. Пожалуйста. Чтобы желудок не сосало.       Белов посмотрел на неё долгим взглядом. Внутри него что-то мягко щёлкнуло. План работал как по маслу — она сама к нему тянулась, искала защиты. Но вместо привычного холодного удовлетворения он почувствовал острый укол жалости и чего-то более глубокого, тёплого. Он закрыл кафедру на ключ и сказал:       — Раз такая ситуация, ты должна нормально поесть.       Вика села за стол, не веря своим глазам. В контейнере Белова лежали десять бутербродов — пышный белый хлеб, толстые ломти варёной колбасы и ярко-красная икра.       — С колбасой?.. — тихо выдохнула она, словно увидела чудо.       — И с икрой тоже. Ешь, не стесняйся, — Белов налил ей крепкого сладкого чая. — Для меня это не проблема. У тебя ещё две пары впереди. Голодная не усидишь.       Вика осторожно взяла два бутерброда с колбасой. Белов нахмурился:       — Вика, твою мать, ты серьёзно? Ешь нормально. Я найду, чем перекусить, а тебе ещё учиться.       Под его строгим, но заботливым взглядом она взяла ещё три. Потом он поставил перед ней миску с конфетами в ярких обёртках.       — И сладкое ешь. Ты же любишь.       Пока она жевала, в глазах у неё появилось такое трогательное, почти детское счастье, что Белов не мог отвести взгляд. Перед ним сидела молодая женщина — хрупкая, но с удивительной внутренней силой. Тонкие пальцы, нежная линия шеи, слегка растрёпанные волосы и эта наивная доверчивость, с которой она смотрела только на него.       — Если Вас не затруднит, я обязательно расплачусь с Вами, правда, я…       — Хорош мямлить. Я сказал — угощу, значит, угощу. Сядь уже. Задержишься на следующей паре, скажу, ты мне с отчётом помогала. Ешь спокойно, — Белов уже поставил чайник и достал контейнер. Вика увидела десять бутербродов — пять с колбасой, пять с икрой. Она взяла два с варёной, больше не стала.       — Я знаю, у тебя есть ко мне два вопроса, Левицкая. Я тебе готов ответить на все. Правда, один, я думаю, не подходит для чаепития. Но я не брезгливый.       — Вы избивали человека на пустыре.. За что?.. — Вика прожевала и вытерла губы салфеткой.       — За наркотики. Он торговал наркотиками в районе, который контролирует моя «бригада», продавал подросткам. Они кололись в песочницах и ловили приступы, потом умирали. Их трупы по подъездам собирали. Как я мог ещё решить вопрос? У нас дети это святое.       — Но прокуратура, например…       Саша выдохнул с раздражением, как учитель, который двадцатый раз объясняет простецкую тему.       — Левицкая, я тебе уже объяснял, что это не всегда клевый вариант. Тот парень сын мажоров. Его отец владеет крупной киностудией. Бабки имеются. Если бы я отдал его в лапы правосудия — парнишка бы отмазался по УДО или административкой. А матери умерших детей бы не получили справедливости. Я решил вопрос за полчаса. Да, жестоко, не спорю. Но разве не жестоко использовать детей как пушечное мясо, втюхивая дрянь?       Вика молчала, жуя бутерброды.       — Я знаю, что после увиденного ты сочтёшь меня монстром. Справедливо. Но я думал о детях. Я не только ради бабок убиваю, если что. Есть понятия, я им следую. Я никогда не смогу изнасиловать женщину, убить старика. Потому что так нельзя.       — А по понятиям же ещё нельзя иметь семью и детей…       — Это у воров в законе, я не коронован, слава Богу. Потому что сегодня коронуют, завтра на ножи поставят. И тем более, всегда всё можно, если ты уже крутой. Семью и детей я хочу в будущем, обязательно. Это хорошо. Второй вопрос?       — Платье. Вы отправили? — Вика открыла пакет.       — Я. А кто ещё тебе мог отправить? Я наговорил тебе хуйни, Левицкая. Посылать матом девочку некрасиво. Просто ты меня взбесила. Хотел загладить свою вину, раз. Второе – я хочу, чтобы ты стала женщиной. Не просто ботаничкой, а женщиной, которая знает, что она желанна. Я тебе говорил, не мерить платье дома. Сделай это сейчас.       Вика покраснела, но послушно встала посреди кафедры. Она сняла блузку, оставшись в стареньком, слегка застиранном лифчике. Белов хотел отвернуться — обязан был, — но не смог. Его взгляд приковало к её обнажённому телу: тонкая талия, которую так и хотелось обхватить ладонями, маленькая, но удивительно красивая грудь с нежно-розовыми сосками. Один из них приоткрылся, когда лифчик снова застегнулся криво.       Организм Белова выдал сильную реакцию, с которой Саша не мог справиться. Член напрягся так резко и сильно, что брюки натянулись, причиняя почти болезненное неудобство. Он сжал челюсти, пытаясь взять себя в руки, но мысли уже неслись вскачь.       Больше, чем деньги, его жгла мысль: он будет первым, кто увидит её обнажённой, коснётся этой нежной кожи, услышит, как она тихо стонет от удовольствия. Он научит её, что такое желание, поцелуи, ласки, первый, кто войдёт в неё медленно и осторожно, наблюдая, как её глаза распахнутся от новых, незнакомых ощущений. Всё — каждое прикосновение, каждый вздох, каждый оргазм — будет только его.       Белов тяжело сглотнул. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал несколько километров. Ладони вспотели, в горле пересохло. Он представил, как прижимает её к стене, как его губы скользят по её шее вниз, как он снимает с неё остальную одежду и опускается перед ней на колени, чтобы попробовать её на вкус…       — Вика… я, наверное, выйду, — хрипло выдавил он, голос сел от возбуждения. Руки под столом сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки.       — Зачем? — она повернулась к нему наивно и доверчиво, даже не понимая, какой эффект производит. Её глаза были широко раскрыты, щёки горели румянцем. — Вы же сами сказали…       Саша поднял взгляд и сразу пожалел об этом. Она стояла перед ним полуобнажённая, такая чистая, такая неиспорченная — и смотрела только на него.       — Потому что ты слишком красивая, — выдохнул он наконец, не в силах больше притворяться. — И я не железный, Вика. Ты даже не представляешь, что сейчас со мной творишь.       В комнате повисла густая, звенящая тишина. Только шум чайника и их неровное дыхание нарушали её. Левицкая с непониманием смотрела на него. Белов понял, что она совсем не знает ничего о влечении и улыбнулся. Вика надела в конце концов платье и подошла к зеркалу. Там на неё смотрела другая девушка, красивая, не отличница и книжный червь.       Белов затянулся сигаретой, выпуская дым в приоткрытое окно. Его взгляд медленно скользил по Вике, которая стояла посреди кафедры в новом платье. Ткань красиво обрисовывала её фигуру — тонкую талию, небольшую грудь, бёдра.       — Красота, — тихо проговорил он, и в голосе прозвучало искреннее восхищение. — Нравится?       — Да, Александр Николаевич… Спасибо огромное. Я даже не знаю, как вас благодарить, — Вика смущённо провела ладонями по ткани, наслаждаясь непривычным ощущением красивой одежды на теле. Саша усмехнулся уголком рта. Глаза его потемнели.       — Ты меня отблагодаришь, если будешь ходить в нём в институт. И если наконец начнёшь понимать, что ты — женщина. Следи за собой, ухаживай, наноси штукатурку на лицо. Потому что ты сексуальная, Левицкая.       — Какая?.. — Вика едва не потеряла равновесие, глаза расширились от шока.       — Сексуальная, — повторил он, наслаждаясь её реакцией. Голос стал ниже, бархатнее. — Ты вообще ничего не понимаешь, да?       — Вы о чём? — она покраснела до корней волос, пальцы нервно теребили подол платья.       Белов затушил сигарету и повернулся к ней полностью. Внутри него боролись два желания: продолжать план по «перевоспитанию» и просто притянуть её к себе. Он выбрал первое, но уже с растущим удовольствием.       — Вика, откуда дети берутся? — спросил он прямо, с лёгкой улыбкой.       — Господь Бог посылает их, — ответила она уверенно, как на уроке Закона Божьего.       Белов не выдержал и расхохотался — громко, на весь кабинет. Смех был искренний, почти мальчишеский. Он откинулся на стуле, прикрывая глаза рукой, и смеялся так, что плечи дрожали. Вика стояла растерянная, не понимая, что сказала смешного.       — Ох, Вика… — выдохнул он, вытирая уголки глаз. — В твои-то годы… Ладно. Возможно, твои слова имеют место быть с духовной точки зрения. Но если говорить по-человечески, по биологии — всё решают люди.       Он встал, подошёл ближе и остановился в шаге от неё. Голос стал тихим, почти интимным:       — Есть мужчина и есть женщина. Когда они сильно любят друг друга или просто сильно хотят друг друга, они занимаются сексом. Это когда мужчина входит в женщину своим половым органом. Двигается внутри неё. А когда удовольствие становится очень сильным, он кончает — выпускает свою семенную жидкость прямо внутрь. Если в этот момент всё совпадает, появляется ребёнок. А если просто для удовольствия — используют защиту, чтобы не было зачатия.       Вика слушала его с широко раскрытыми глазами. Щёки пылали, дыхание участилось. Она невольно сжала бёдра, даже не понимая, почему тело так странно отреагировало на его слова. Ей понравилось то, что она представила.       Белов заметил это. Его собственное возбуждение, которое и так не до конца утихло после того, как она переодевалась, вспыхнуло с новой силой.       — Я… я не знала, — прошептала Вика, опустив глаза. — То есть… это… так происходит?       — Именно так, — мягко подтвердил он. Саша протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лица, коснувшись пальцами щеки. Кожа у неё была горячей. — И ничего постыдного в этом нет. Это нормально. Это часть жизни. Красивая, если с правильным человеком.       Белов не убирал руку. Пальцы слегка задержались у её скулы, потом медленно скользнули вниз по шее. Вика вздрогнула, но не отстранилась. В её глазах смешались смущение, любопытство и что-то новое — тёплое, тянущееся к нему доверие.       — А вы… — она запнулась, голос дрожал. — Вы с кем-то… Уже делали это?       — Делал. Много раз. Но сейчас я почему-то думаю только о том, как бы хотелось показать это тебе. Правильно. Не спеша. Чтобы ты почувствовала, как это бывает, когда о тебе заботятся.       В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина. Только их дыхание и далёкий шум университета за окном. Белов понимал: он уже далеко зашёл за рамки первоначального плана. Но останавливаться не хотел.       Вика стояла неподвижно, чувствуя, как жар разливается по всему телу — от щёк до кончиков пальцев. Его слова, низкий голос и особенно лёгкое прикосновение к щеке вызывали внутри неё странную, пугающую бурю. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он тоже это слышит.       — Александр Николаевич… — начала она дрожащим голосом, — вы… вы не должны так говорить. Вы мой преподаватель. Это… неправильно. Вы не можете говорить студентке такие вещи.       Она отступила на полшага, но спина упёрлась в край стола. Внутри Вики шла настоящая война. Одна часть неё — та самая «правильная девочка», воспитанная в детдоме, верившая в Бога и мораль — кричала, что это грех, что так нельзя, что он взрослый мужчина и её преподаватель. А другая часть — одинокая, изголодавшаяся по теплу и вниманию — тянулась к нему всем телом. Ей было страшно и одновременно сладко.       Белов не отступил. Он сделал шаг вперёд, почти вплотную, и посмотрел на неё сверху вниз. Его глаза были тёмными, горячими.       — Сейчас я не преподаватель, Вика, — сказал он тихо, но твёрдо. — Сейчас я мужчина. А ты — женщина, которая стоит передо мной в красивом платье и краснеет от моих слов. И я вижу, как ты реагируешь. Вижу, что тебе не всё равно.       Он осторожно взял её за подбородок, заставляя поднять глаза.       — Я не собираюсь врать тебе. Да, я твой преподаватель на бумаге. Но здесь, за закрытой дверью, когда ты пришла ко мне голодная, когда ты обнимала меня и плакала у меня на груди… Я не могу притворяться. Ты меня возбуждаешь, Вика. Сильно, понимаешь?       Её дыхание сбилось. Вика прикусила губу, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. В голове крутились обрывки: «Это грех… Он бандит… Но он спас меня… Он кормит меня… Он смотрит на меня так, будто я действительно красивая… Я этого хочу…».       — Но… это неправильно, — прошептала она почти беззвучно, хотя тело предательски откликнулось на его близость — соски напряглись под тонкой тканью платья, а внизу живота стало тепло и странно влажно. — Вы не должны, я не должна… Я же ваша студентка. Вы старше. Вы… опасный.       Саша слегка улыбнулся — мягко, почти нежно. Его большой палец медленно провёл по её нижней губе.       — Опасный, — повторил Белов. — Да. Но не для тебя. Я буду тем, кто защитит и сделает так, чтобы ты впервые в жизни почувствовала себя желанной женщиной, а не одинокой девочкой из детдома.       Белов наклонился чуть ближе, так что их лица почти соприкасались. Его голос стал совсем тихим, интимным:       — Скажи честно, Вика. Тебе страшно?       Вика молчала. Внутри неё всё смешалось: стыд, страх, влечение, благодарность, чувство вины перед своей верой. Глаза заблестели от слёз растерянности. Она не оттолкнула его руку, но и не ответила сразу. Только тяжело дышала, глядя на него снизу вверх.       — Я… я не знаю, — наконец выдохнула она дрожащим голосом. — Я знаю, что так нельзя… Простите, мне нужно разобраться в себе… Я никому не скажу, честно.       Белов засмеялся, потому что знал, что Вика будет хранить язык за зубами. Если она молчит о его преступлениях, то об интимном разговоре явно не скажет. Она даже слово «секс» не сможет сказать, поэтому сохранит маленькую тайну.       — Не извиняйся. Я понимаю, что когда первый раз, ты волнуешься. Я не давлю. Я просто сказал, что считаю нужным. Твоё дело — принять это или отказаться. Подумаешь — решишь сама. Не бойся.       — Вы начали этот разговор из-за платья и еды? — спросила Вика.       — Вика, ты обижаешь такими вопросами меня. Если ты считаешь, что я хочу, чтобы ты отработала эти вещи, то ты ошибаешься. Во-первых, я не хочу тебя насиловать. Во-вторых — отрабатывают более крупные вещи. В-третьих — если бы я так хотел, я бы тебя давно на колени поставил. Усекла?       — Простите… — Вика задрожала, боясь потерять Сашу.       — Прощаю, потому что ты ещё неопытная, — с высокомерием сказал Саша. — Ты хочешь идти? Или посидеть ещё?       — Мне нужно идти на пару, Александр Николаевич. Спасибо Вам за всё.       Вика убрала всё за собой и аккуратно вышла с кафедры, закрыв дверь. Белов потирал довольно руки. Вика уже в клетке и обязательно вернётся к своему хозяину.