Вес твоей жизни

Для миллионов фанатов по всему миру Бан Чан был идеальным лидером Stray Kids — несокрушимой скалой, способной выдержать любое давление индустрии. Он проводил в студии 3RACHA бессонные ночи, склеивая биты и доводя до совершенства тексты, а на следующий день первым приходил в танцевальный класс. Но его главная, негласная работа начиналась тогда, когда выключались камеры. Чан чувствовал себя не просто старшим товарищем, а настоящим отцом для семерых парней, доверивших ему свои судьбы. Его забота была осязаемой: он лично проверял аптечки перед туром, следил за качеством сна мемберов, накидывал свои куртки на их худые плечи во время сырых сеульских вечеров и, самое главное, контролировал питание. За кулисами музыкальных шоу Чан всегда сидел во главе стола, следя, чтобы ланч-боксы опустели до единого зернышка риса, а Сынмин, Чанбин или Ай Эн не пропускали приемы пищи из-за стресса. Но даже самый чуткий лидер не сразу смог разглядеть тихую, разрушительную бурю, которая зародилась в душе Ли Феликса.Подготовка к масштабному камбэку совпала с приглашением Феликса на престижный показ Louis Vuitton в Париже. На Ликса обрушился колоссальный прессинг. Перфекционист по натуре, парень панически боялся подвести группу, показаться на подиуме недостаточно изящным или разочаровать фанатов. В его сознании закрепилась опасная мысль: его любят только тогда, когда он идеален. А идеальность в к-поп индустрии слишком часто измерялась жесткими цифрами на весах.Чан начал замечать неладное постепенно, по крупицам. Сначала Феликс просто отказывался от поздних ужинов после репетиций, мягко улыбаясь и уверяя, что плотно поел в студии с Ханом. Чан верил. Но затем на общих обедах лидер начал ловить младшего на странных, пугающих деталях. Феликс часами крутил палочками в тарелке, перекладывал кусочки мяса с места на место, размазывал соус по краям, создавая видимость того, что порция уменьшилась. Он виртуозно поддерживал разговор, шутил, громко смеялся и переводил внимание на Чанбина или Хёнджина, пока его собственная тарелка оставалась практически нетронутой. Окончательно Чан забил тревогу, когда Ликс начал таять физически. Его некогда мягкие, усыпанные веснушками щеки ввалились, очертив пугающе острые скулы. Вечно лучистые, солнечные глаза потускнели, вокруг них залегли глубокие темные тени, которые гримеры с каждым днем замазывали все более плотным слоем тонального крема. На репетициях Феликс стал чаще дышать, его движения теряли прежнюю резкость, а пальцы рук мелко дрожали, когда он пытался удержать бутылку с водой. Чан пытался действовать мягко, по-хорошему. Он садился рядом с Феликсом на кухне, пододвигал к нему лучшие кусочки пулькоги, ласково заглядывал в глаза и буквально с ложки угощал его вкусностями. Феликс послушно открывал рот, жевал, послушно глотал и выдавал свою фирменную, теплую улыбку. Но Чан чувствовал — внутри донсэна росло глухое, паническое сопротивление. Одержимость Ликса оказалась хитрее и сильнее мягкой лидерской заботы. Как только Чан отворачивался, Феликс уходил в уборную, изнурял себя ночными тренировками до седьмого пота, когда все в общежитии уже спали, и пил воду литрами, чтобы заглушить невыносимые голодные спазмы в желудке. Разговоры, уговоры и мягкие просьбы лидера разбивались о глухую стену ментальной болезни. Развязка этой тихой катастрофы наступила на съемочной площадке нового клипа. График был убийственным — съемки шли уже четырнадцатый час без перерыва. В павильоне стояла душная, тяжелая атмосфера, пахло нагретой техникой и лаком для волос. Stray Kids прогоняли финальный, самый сложный дубль агрессивной хореографии под палящими лучами софитов. Чан стоял у мониторов рядом с режиссером, внимательно вглядываясь в экраны. Вдруг он заметил, как в объективе камеры Феликс неестественно замедлился. Его движения стали хаотичными, парень сделал шаг назад, пытаясь удержать равновесие, но его взгляд полностью расфокусировался. Ликс потянул руку к голове, его колени подкосились, и в следующую секунду он, словно тряпичная кукла, рухнул навзничь на жесткий бетонный пол студии. Голова парня глухо стукнулась о настил. В огромном павильоне воцарилась мертвая, звенящая тишина. Музыка оборвалась на полуслове. Чан сорвался с места первым, напрочь забыв о камерах и стаффе. Он пролетел разделяющее их расстояние за секунду и упал на колени перед лежащим без чувств Феликсом. Мемберы тут же обступили их плотным кольцом, на лицах Хёнджина и Хана застыл неподдельный ужас. Чан аккуратно приподнял голову младшего, подкладывая свою ладонь под его затылок, и его сердце пропустило удар. Феликс был бледным, как медицинский гипс, его губы отливали синевой, а кожа была ледяной и покрытой липким потом. Под легкой шелковой сценической рубашкой его ребра и ключицы выпирали так отчетливо, словно обтянутый кожей скелет. Тело парня казалось пугающе невесомым, лишенным всякой жизненной силы. — Вызовите скорую! Живо! Кто-нибудь, звоните в скорую! — в панике закричал Чан, его голос сорвался на хриплый, отчаянный фальцет. Он крепко прижал к своей груди почти безжизненного мальчика, судорожно проверяя пульс на его тонкой шее. Артерия билась слабо, редко и прерывисто.Спустя час Бан Чан уже сидел в гнетущей, стерильной тишине белого больничного коридора отделения экстренной медицины. Он забился на жесткий пластиковый стул, обхватив голову руками и невидящим взглядом уставившись на линолеум. На нем все еще были сценические брюки и пропитанная холодным потом рубашка. Из палаты реанимации то и дело доносился мерный, пугающий писк приборов. Чан чувствовал, как внутри него разрастается огромная, черная дыра вины. Он подвел его. Он, его лидер, не уберег своего самого хрупкого донсэна. Дверь палаты тихо скрипнула. К Чану вышел пожилой доктор в зеленом хирургическом костюме. Его лицо было строгим, а в уставших глазах читалось тяжелое понимание ситуации. Он снял маску, потер переносицу и жестом пригласил вскочившего на ноги лидера отойти к окну, подальше от поста медсестер. — Вы Бан Чан? Лидер группы и законный представитель Ли Феликса на время отсутствия его родителей в стране? — дождавшись судорожного, прерывистого кивка Чана, врач открыл толстую медицинскую карту. — Я буду говорить с вами прямо и без профессиональных смягчений, молодой человек. Состояние вашего друга мы стабилизировали. Сейчас он подключен к капельницам с глюкозой, физраствором и комплексом витаминов. Он пришел в себя, но его организм находится в состоянии глубочайшего, критического истощения. Скажите мне, как давно Феликс перестал принимать твердую пищу?Чан сглотнул вязкую, горькую слюну, чувствуя, как конечности наливаются свинцовым холодом.— Он... он сидел на экстремальной водной диете перед камбэком и показом в Париже. Пил только воду и костный бульон несколько дней подряд. Но он уверял меня, что все под контролем, что он начал есть рис и овощи... — Его обману можно только позавидовать, но анализы крови и показатели внутренних органов не врут, — жестко и бескомпромиссно оборвал его доктор. — У Феликса критический дефицит массы тела. Из-за длительного, систематического голодания в организме начались опасные, разрушительные процессы. Сильнейшее обезвоживание, дистрофия мышечной ткани — его организм начал буквально поедать сам себя, чтобы поддерживать жизнь. Но самое страшное — у него развилась острая аритмия сердца из-за критической нехватки калия и магния. Официальный диагноз, который мы выставили и занесли в карту — нервная анорексия в запущенной, опасной для жизни стадии. Его сегодняшний обморок — это не просто переутомление. Его сердце сегодня едва не остановилось от голодного шока на съемочной площадке. Еще бы пара дней такого режима, и капельницы бы уже не понадобились. Начался бы отказ почек и печени. Слова врача ударили Чана под дых с такой силой, что он покачнулся, ухватившись рукой за холодный подоконник. Воздуха в легких резко перестало хватать. «Сердце едва не остановилось. Анорексия. Отказ органов». Эти фразы набатом стучали в его голове.— Вы, как старший брат и глава этого коллектива, обязаны принять самые жесткие, бескомпромиссные меры, — доктор положил тяжелую ладонь на плечо Чана, заглядывая ему прямо в душу. — Никакой демократии, никаких уговоров и выбора. Тотальный контроль питания. Каждая ложка еды должна быть зафиксирована. Если он продолжит обманывать вас и худеть — вы его потеряете. Его жизнь сейчас буквально в ваших руках, Бан Чан. Действуйте. — Я понял вас, доктор. Спасибо. Я сделаю все... все, что потребуется, — тихо, но со страшной, каменной решимостью в голосе ответил Чан. Его взгляд остекленел. Мягкий Чан остался там, в танцевальном классе. Теперь пришло время Чана-защитника, который не остановится ни перед чем ради спасения брата. Доктор кивнул и разрешил лидеру зайти в палату на несколько минут. Когда Чан переступил порог, его сердце облилось кровью. В полумраке палаты, среди пищащих мониторов, на огромной больничной койке лежал Феликс. Белая больничная пижама казалась ему огромной, подчеркивая пугающую худобу. Тонкие ключицы выпирали, словно острые лезвия, а из вены на левом запястье тянулась прозрачная пластиковая трубка капельницы. Ликс открыл свои огромные, полные слез, стыда и детского испуга глаза и посмотрел на вошедшего лидера.Чан подошел медленно, его шаги были тяжелыми. Он сел на край кровати, сложив руки на коленях. Его лицо было бледным, застывшим, словно высеченным из мрамора. В глазах не было привычной мягкости — только давящая, пугающая строгость любящего старшего, который осознал, что мягкие разговоры едва не привели к похоронам. — Ликс, — тихо, но со стальными нотками в голосе произнес Чан, глядя прямо в подрагивающие зрачки младшего. — Врач только что озвучил мне твой официальный диагноз. У тебя нервная анорексия в запущенной стадии. Твое сердце сегодня на съемках чуть не остановилось из-за твоих чертовых диет. Ты понимаешь это? Ты чуть не умер, Феликс.— Хён... прости меня... — из глаз Феликса хлынули слезы, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках. Он попытался спрятать руки под простыню, сжавшись в комок. — Я просто хотел выглядеть хорошо... Я думал, все под контролем...— Молчи и слушай меня очень внимательно, — жестко отрезал Чан, и Феликс испуганно притих, никогда в жизни не слыша от лидера такого тона. — Мы возвращаемся в общежитие, и ты начинаешь есть. Все, что я скажу, и в тех количествах, которые я определю. Под моим полным, ежесекундным контролем. Я даю тебе один шанс исправиться добровольно. Но предупреждаю сразу и в последний раз: если я еще хоть раз узнаю, что ты изнуряешь себя диетами, выплевываешь еду или пытаешься меня обмануть... разговор у нас будет совершенно другой. Ты меня понял?Чан не произнес это слово вслух. Но по его тяжелому, обещающему взгляду, по тому, как опасно заходили желваки на его лице, и по тому, как сурово он сжал кулаки, оба четко, без лишних слов поняли, о чем идет речь. Это было предупреждение о жестком телесном наказании. Порке. Единственной крайней, первобытной мере дисциплины, которую Чан, как абсолютный глава их маленькой семьи, теперь был готов применить, чтобы выбить из головы Феликса эту смертельную дурь и заставить работать инстинкт самосохранения. Феликс судорожно сглотнул, кивнул и зарылся лицом в больничную подушку, содрогаясь от беззвучных слез. Прошел месяц. Внешне жизнь Stray Kids вернулась в привычное русло, и Феликс казался идеальным, образцовым пациентом. Он послушно садился за стол вместе со всеми, весело щебетал, шутил, крутился вокруг мемберов и под бдительным присмотром Чана съедал то, что лежало на его тарелке. Чан немного расслабился, думая, что больничный кошмар и его жесткое предупреждение подействовали.Но ментальная болезнь оказалась намного коварнее. Страх набрать вес, стать «толстым» и «неидеальным» на экранах телевизоров оказался сильнее страха перед суровым наказанием лидера. Одержимость Феликса просто эволюционировала, став более изощренной и хитрой. Ликс научился виртуозно обманывать всю группу. Он создавал идеальную иллюзию нормального питания. На индивидуальных съемках и интервью он делал вид, что уже плотно перекусил с менеджерами, а менеджерам говорил, что поест в общежитии. Во время общих обедов он незаметно прятал куски мяса и риса в плотные бумажные салфетки, которые заранее зажимал в кулаке, а затем уносил в карманах худи и выбрасывал в унитаз. Он размазывал жидкую пищу по тарелке так, чтобы она казалась пустой, тайно принимал сильные мочегонные и слабительные средства, купленные через интернет, и продолжал стремительно уничтожать свой организм изнутри.Однако от Минхо скрыться было невозможно. Ли Ноу обладал уникальной, почти кошачьей наблюдательностью. Его было невозможно отвлечь громким смехом или шутками Хана. Он быстро заметил, что несмотря на «чистые» тарелки, Феликс снова начал стремительно худеть. Его запястья стали тонкими, как сухие ветки, ключицы снова зловеще очертились под одеждой, а кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок. Минхо понял — их всех водят за нос, и ситуация снова катится к катастрофе.Поздним пятничным вечером, дождавшись, пока в общежитии все улягутся, Минхо тихо скользнул в комнату лидера. Чан сидел за столом в наушниках, работая над очередным треком. Минхо подошел со спины и аккуратно снял с него амбушюры. — Хён, нам нужно поговорить. И это не терпит до утра, — серьезно и глухо произнес Минхо, плотно закрывая дверь на защелку. Чан повернулся, его брови поползли вверх от удивления. — Что случилось, Хо? Что-то с ребятами? — С Феликсом, Чан, — Минхо сел на край кровати лидера, его лицо в полумраке казалось бледным и осунувшимся. — Он снова делает это. Он голодает. Он обманывает тебя прямо в глаза, Чан. Он научился виртуозно прятать еду в салфетки, выкидывает обеды в мусоропровод, когда думает, что никто не видит. Я сегодня лично поймал его за этим занятием на кухне. Он тает на глазах, Чан. Его щеки опять провалились. Мы снова потеряем его, если ничего не сделаем. Внутри Чана в эту секунду словно взорвался снаряд. Паника, дикий, первобытный страх за жизнь Феликса мгновенно смешались в его груди с глухой, тяжелой яростью от того, что его так нагло обманывали. Его предупреждение в больнице было проигнорировано. Слова действительно закончились. Лидер медленно поднялся со стула, его кулаки сжались до белизны в костяшках.— Он соврал мне... После всего, что было. Хорошо. Поверхностный контроль не работает. Значит, мы переходим на крайние меры. На следующий же день, выбрав момент, когда Феликс уехал на затяжную индивидуальную фотосессию, Чан реализовал свой план. Из коробки в своей комнате он достал несколько миниатюрных, скрытых беспроводных камер, которые приобрел заранее на всякий случай. Лидер методично установил их во всех общих зонах общежития: две на кухне (одна смотрела прямо на обеденный стол, вторая — на мусорное ведро), одну в гостиной и одну в коридоре, ведущем к комнатам.После этого Чан собрал оставшихся шестерых мемберов на экстренное, закрытое совещание в своей комнате. Атмосфера была напряженной до предела. — Это для его же безопасности, ребята, — строго, сдерживая дрожь в голосе, обратился к притихшим парням Чан. — Минхо подтвердил, что Феликс снова тайно морит себя голодом и обманывает нас. Обычные разговоры не помогли. Я установил скрытые камеры по всему общежитию. Теперь я буду видеть каждый его шаг на своем телефоне 24/7. Феликс знать об этом ни в коем случае не должен. Подыгрывайте ему, делайте вид, что верите его сказкам, но обо всем странном докладывайте мне. Мы обязаны спасти его, даже если ради этого придется пойти на такие меры.Мемберы переглянулись. На лицах Чанбина и Хёнджина блестели слезы, но никто не посмел возразить. Все понимали — Чан прав. Ради спасения жизни Ликса они были готовы на любой заговор. Это случилось в субботу. У Stray Kids был редкий, долгожданный выходной. Мемберы воспользовались возможностью и разъехались по своим делам: кто-то поехал навестить родителей, кто-то ушел на шопинг. Феликс остался в общежитии один, сославшись на то, что ужасно устал и хочет весь день просто проспать в своей комнате. Чан сделал вид, что поверил, и уехал в свою студию в здании JYP, якобы для работы над аранжировкой. На самом деле Чан не мог написать ни единой ноты. Он сидел в кожаном кресле студии, уставившись в экран своего смартфона, где в специальном приложении шла прямая трансляция со скрытых камер общежития. Часы показывали три часа дня. Феликс не выходил из комнаты с самого утра. На кухне на столе стоял приготовленный Чаном контейнер с питательным обедом, к которому никто так и не прикоснулся. Вдруг экран телефона замигал. Дверь комнаты Феликса медленно приоткрылась, и парень вышел в коридор, намереваясь дойти до кухни, чтобы, по всей видимости, набрать воды. На нем были свободные серые домашние штаны и тонкая футболка. Одежда буквально болталась на нем, подчеркивая катастрофическую потерю веса.Феликс сделал первый шаг, затем второй. Вдруг на третьем шаге его тело неестественно повело в сторону. На камере было отчетливо видно, как парень замер, его рука судорожно потянулась к стене, пытаясь ухватиться за дверной косяк, но исхудавшие пальцы бессильно соскользнули по гладким обоям. В следующую секунду глаза Ликса закатились, колени подогнулись, и он, словно подкошенный, рухнул плашмя на жесткий пол коридора, полностью потеряв сознание от голодного шока. Он лежал неподвижно, лицом вниз, раскинув тонкие руки.У Чана в студии перехватило дыхание. Сердце совершило бешеный кульбит и застряло где-то в районе горла. Телефон едва не выскочил из его дрожащих рук. Картина из павильона съемок клипа месячной давности с ужасающей четкостью вспыхнула перед глазами. Он снова падает. Он снова убивает себя. Чан сорвался с места, опрокинув стул. Он вылетел из студии, проигнорировав удивленные взгляды стаффа в коридоре, прыгнул в припаркованную машину и погнал к общежитию, нарушая все возможные правила дорожного движения. Его руки крепко сжимали руль, в голове стучала одна единственная, паническая мысль: «Только бы успеть, только бы он дышал, господи, только не это». Страх потерять Феликса выжигал его изнутри, трансформируясь в холодную, неотвратимую суровость дисциплины. Лидер долетел до общежития за рекордные пятнадцать минут. Он с грохотом выбил входную дверь, ворвался в коридор и упал на колени перед неподвижным телом младшего брата. — Ликс! Ликси, открой глаза, пожалуйста! — тяжело дыша, умолял Чан, аккуратно переворачивая парня на спину. Феликс слабо приоткрыл глаза, но вскоре снова их закрыл. Чан осторожно подхватил его пугающе легкое, почти невесомое тело на руки — парень весил не больше подростка — и перенес в его комнату, бережно уложив на кровать. Он бросился на кухню, навел теплую воду с большим количеством сахара, вернулся, и поставил стакан на тумбоку у кровати младшего, так же Чан смочил полотенце холодной водой и приложил к бледным вискам Ликса, одновременно растирая его ледяные, безжизненные ладони. Спустя несколько минут Феликс со слабым, болезненным стоном приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, блуждающим. — Хён?.. — едва слышно прошептал он, пытаясь сфокусироваться на лице лидера. — Что... что случилось? Мне так холодно...— Лежи. Ничего не говори, — сдерживая бурю эмоций внутри, ровно произнес Чан. Он приподнял голову Феликса и помог ему сделать несколько глотков сладкой воды. — Твой организм сдался, Ликс. Ты упал в обморок прямо в коридоре. Сейчас ты будешь лежать и отдыхать. Я вернусь вечером. Нам предстоит очень серьезный разговор. Чан поправил одеяло, укрывая младшего до самого подбородка, повернулся и вышел из комнаты, плотно закрыв дверь. Лидер зашел в свою комнату и сел на кровать. Его руки крупно дрожали, а в груди клокотал ураган. Страх за жизнь Феликса перерос в осознание того, что уговоры окончательно мертвы. Младший брат проигнорировал его последнее предупреждение. Он врал ему в лицо каждый день, сознательно уничтожая свое здоровье. «Я обещал тебе, Ликс. Я обещал, что разговор будет другим», — мысленно произнес Чан. Он подошел к шкафу, протянул руку и снял со шлевок своих строгих брюк широкий, тяжелый ремень из толстой темной кожи с массивной металлической пряжкой. Он бережно свернул его и отложил на стол. Наказание было неизбежным. Не ради мести, а ради того, чтобы вернуть мальчику инстинкт выживания через физическую боль, раз ментально он себя не контролировал. Вечер опустился на Сеул, окрашивая комнату Феликса в зловещие, темно-серые сумерки. Мемберы уже начали возвращаться в общежитие, но в коридорах стояла гробовая тишина — Минхо встретил парней на входе и тихо объяснил, что сейчас происходит за закрытой дверью комнаты Ликса. Никто не издал ни звука. Все сидели в гостиной, затаив дыхание.Чан вошел в комнату Феликса в районе восьми часов вечера. Он двигался плавно, уверенно, его лицо казалось каменной маской, лишенной каких-либо эмоций. Он повернулся и повернул замок на двери. Этот сухой, металлический щелчок прозвучал в тишине комнаты как выстрел стартового пистолета. Феликс, который все это время лежал под одеялом, вздрогнул всем телом и испуганно приподнялся на локтях. Чан подошел к кровати и сел на стул, стоящий напротив. В его руках был зажат свернутый кожаный ремень. Он положил его на колени. — Ликс, — негромко, пугающе ровно начал лидер, глядя прямо в глаза младшему. — Расскажи мне, как ты сегодня кушал? Всё хорошо? Ты выполнил свое обещание?Феликс почувствовал, как внутри него все сжалось в ледяной комок от этого тона. Панический страх сковал его мышцы. Он попытался натянуть на лицо свою привычную, солнечную улыбку, но его бледные губы мелко задрожали, выдавая его с головой. Он судорожно вцепился пальцами в одеяло. — Да, Хён... Всё отлично, правда. Я хорошо пообедал, суп ел, который ты оставил на кухне... Просто переутомился немного на тренировке вчера, вот голова и закружилась. Не переживай, Хёни, все под контролем...Чан медленно закрыл глаза, чувствуя, как от этой очередной, трусливой лжи его собственное сердце разрывается на мелкие части. Ему было физически больно слышать, как любимый донсэн продолжает врать ему в лицо, стоя на краю могилы. Лидер достал из кармана телефон, развернул экран к Феликсу и нажал кнопку воспроизведения. На экране запустилась дневная запись со скрытой камеры: вот пустой коридор, вот выходит Феликс, шатается и с глухим стуком падает без чувств на пол. Контейнер с едой на кухне так и остался нетронутым.Улыбка мгновенно сползла с лица Феликса. Он смертельно побледнел, его кожа приобрела синюшный оттенок. Глаза расширились от дикого, первобытного ужаса, когда он осознал две вещи: его ложь полностью раскрыта, а по всему общежитию установлены камеры. Скрыться больше не удастся. Защитная броня его анорексии рассыпалась в прах. — Ты снова соврал мне, Ликс, — Чан медленно поднялся со стула, убирая телефон в карман. Его движения были осознанными, неторопливыми. Он перехватил широкий кожаный ремень за концы и сложил его вдвое. Раздался резкий, оглушительный, хлесткий хлопок кожи о кожу, который эхом отозвался в полумраке комнаты. Феликс невольно вздрогнул и сжался. — И ты прекрасно помнишь наш разговор в палате месяц назад. Я предупреждал тебя. Слова закончились, Феликс. Ты нарушил обещание, ты обманул меня и продолжаешь убивать себя. Ты знаешь, что сейчас будет. Ложись поперек кровати. Пожалуйста. — Хён... пожалуйста, нет! Я умоляю тебя, Хёни, не надо! Пожалуйста! — у Феликса началась настоящая, безумная паника. Слезы брызнули из его глаз бурным потоком, заливая щеки. Он начал судорожно забиваться в самый дальний угол кровати, прижимая колени к груди, пытаясь закрыться одеялом, словно щитом. — Я больше не буду, клянусь тебе памятью мамы! Я буду есть все, что ты приготовишь! Пожалуйста, Хён, убери ремень, мне страшно! — Феликс. Назад дороги нет. Ты сам выбрал этот путь, когда решил, что твоя внешность важнее твоей жизни, и когда решил врать мне в лицо, — голос Чана был твердым, как гранит, но в его глубине звенела глубокая, выстраданная боль. Ему самому было невыносимо тяжело стоять здесь в роли палача. Но это был его долг лидера — спасти донсэна любой ценой, выжечь эту болезнь через страх и боль. — Ложись поперек матраса. Не заставляй меня применять силу и укладывать тебя самому. Сотрясаясь от бурных, истерических рыданий, понимая, что бежать из запертой комнаты некуда, а авторитет Чана в группе непререкаем, Феликс сдался. Он медленно, всхлипывая на всю комнату, пополз по матрасу. Парень лег поперек кровати на живот, уткнувшись лицом в мягкую подушку. Повинуясь старым правилам дисциплины, он послушно завел обе руки за затылок, сцепив пальцы. Его худое, хрупкое тело, обтянутое тонкими домашними штанами, мелко и непрерывно дрожало от ужаса перед грядущей болью. Чан подошел ближе, нависая над кроватью. Внутри у лидера все переворачивалось от жалости и сострадания, сердце обливалось кровью при виде этого беззащитного, сломленного мальчика. Ему хотелось отбросить этот чертов кусок кожи, упасть рядом на колени и просто обнять его. Но перед глазами стояла картинка падающего в обморок Ликса. «Если я отступлю сейчас — он умрет», — приказал себе Чан. Он перехватил ремень поудобнее, замахнулся и нанес первый удар. Один! — ремень со свистящим, хищным звуком рассек воздух и всей своей шириной обрушился на ягодицы Феликса. Младший резко выгнулся дугой, из его груди вырвался пронзительный, полный шока и боли крик, который заглушился подушкой. Боль была острой, обжигающей, мгновенно пробившей тонкую ткань домашних брюк, словно каленое железо. — Лежи ровно, Ликс. Держи себя в руках, — строго произнес Чан, тяжело накладывая свою широкую левую ладонь на его лопатки, намертво фиксируя худое тело на матрасе, чтобы парень не брыкался. Два! Три! Четыре! — удары посыпались один за другим с четким, размеренным и безжалостным интервалом. Чан бил сильно, вкладывая в каждый замах всю весомость своего лидерского наказания. Кожа под тканью мгновенно налилась пунцовым, яростным жаром. Феликс плакал навзрыд, его тело судорожно вздрагивало под рукой Чана. Пять! Шесть! Семь! — ремень безжалостно находил новые участки кожи, оставляя после себя широкие, припухшие полосы. — Это за твою ложь, Феликс! За то, что заставил меня и ребят сходить с ума от страха за твою жизнь! За то, что выбрасывал еду! — чеканил Чан между ударами. Каждое слово давалось лидеру с трудом, его собственное дыхание стало тяжелым, а в горле стоял горький ком. Восемь! — ремень с тяжелым, свистящим звуком снова обрушился на иссеченные ягодицы Феликса. Младший резко выгнулся всем телом, из его груди вырвался пронзительный, полный шока крик. Боль была острой, обжигающей, мгновенно пробивающей тонкую ткань домашних штанов. — Лежи ровно, Ликс. Держи себя в руках, — строго произнес Чан, тяжело накладывая левую ладонь на его лопатки и намертво фиксируя худое тело на матрасе. Девять! Десять! Одиннадцать! — удары сыпались один за другим, с четким, размеренным интервалом. Чан бил сильно, вкладывая в каждый замах всю весомость своего наказания. Кожа под тканью мгновенно налилась пунцовым жаром. Феликс плакал навзрыд, его крики глушились подушкой, в которую он отчаянно зарывался лицом, пытаясь спрятаться от этой невыносимой экзекуции. Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать! — ремень безжалостно находил новые участки кожи, заставляя парня судорожно дергать ногами. — Это за твою ложь, Феликс! За то, что заставил меня и ребят сходить с ума от страха за твою жизнь! — продолжил Чан между ударами, хотя у самого лидера перехватывало дыхание от того, какую боль ему приходилось причинять собственному донсэну. Пятнадцать! Шестнадцать! Семнадцать! — наказание перешагнуло экватор. Ткань домашних брюк натянулась на горящих, иссеченных ремнем бедрах. Боль стала сплошной, пульсирующей, разрывающей на части. Феликс кусал пальцы, пытался сдержать крики, но его плечи ходили ходуном от рыданий. Ликс уже не просто кричал, он умолял, захлебываясь собственными слезами: — Хён, ай-яй, больно! Пожалуйста, Хёни, хватит, умоляю! Я всё понял! Прости меня, Хён! — его голос срывался на хриплый писк, тело металось под ладонью Чана, но лидер был неумолим. Чан сделал секундную паузу, чтобы перевести дыхание. Его собственная футболка взмокла от пота, руки слегка дрожали. Ему безумно хотелось бросить этот чертов ремень и обнять плачущего мальчика, но он заставил себя вспомнить картинку с обмороком на экране и страшные слова врача в больнице: «Его жизнь в ваших руках». «Еще тринадцать, ради его же блага», — пронеслось в голове лидера. Он снова замахнулся. Восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать! Двадцать один! — новые, сокрушительные удары посыпались с прежней силой. Феликс взвыл, его пальцы судорожно впились в простыню, разрывая ткань. — Хён, пощади! Горю, всё горит! Хё-ё-н! — кричал он, теряя остатки самообладания. Двадцать два! Двадцать три! Двадцать четыре! Двадцать пять! — Чан продолжал отмерять наказание. Удары ложились точно, распределяясь по всей площади, оставляя после себя широкие, багровые, пылающие полосы. Феликс уже беспрестанно скулил и хныкал, его тело обмякло, полностью подчинившись воле старшего. Он принял эту кару, наконец-то понимая, насколько сильно провинился перед своей обретенной семьей. Двадцать шесть! Двадцать семь! Двадцать восемь! — боль достигла своего пика. Ликсу казалось, что его кожу выжигают каленым железом. Слезы заливали подушку, дыхание стало частым, прерывистым, похожим на всхлипы раненого зверька. — Прости... Хён... прости... я буду есть... всё буду... — шептал он сквозь рыдания, уже не надеясь на пощаду. Двадцать девять! Тридцать! — последние два удара Чан нанес с особенной, финальной тяжестью, закрепляя жесткий урок в памяти младшего на всю жизнь. Раздался последний хлесткий хлопок, и в комнате воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь громкими, судорожными, беззащитными рыданиями Феликса. Он лежал неподвижно, спрятав лицо в локтях, его бедра и ягодицы горели невыносимым, яростным огнем, а плечи мелко подрагивали от пережитого шока и боли. Чан отбросил ремень в сторону. Он тяжело, прерывисто дышал, глядя на плачущего младшего брата. Вся его строгая, непреклонная маска в секунду осыпалась, обнажая безграничную, щемящую нежность и сострадание. Лидер опустился на край кровати, его собственные глаза подозрительно заблестели от подступивших слез. — Всё, Ликси... Всё, маленькое мое солнце. Наказание окончено. Всё позади, — тихо, с непередаваемой теплотой заговорил Чан. Он бережно, стараясь не задеть пострадавшие места, просунул руки под мышки Феликса и аккуратно потянул его на себя. Ликс не сопротивлялся — у него просто не осталось сил. Чан устроил младшего у себя на коленях, лицом к своей груди, крепко и надежно обнимая его за спину и плечи, укрывая от всего мира. Феликс тут же устроил мокрое от слез лицо в шее лидера, судорожно ловя ртом воздух и цепляясь тонкими пальцами за его футболку, словно за единственный спасательный круг. Он рыдал навзрыд, его хрупкое тело сотрясалось от запоздалых всхлипов. — Хё-ён... мне было так больно... и так страшно... извини меня... пожалуйста, извини... — захлебывался слезами Ликс, пряча лицо в изгибе шеи Чана. — Ну тише, тише, мой хороший, я здесь, — Чан баюкал его, плавно покачивая из стороны в сторону, и нежно гладил по взъерошенным светлым волосам, целуя в макушку. — Знаю, что больно, солнышко. Знаю. Прости, что пришлось это сделать. Но ты должен понять... Я безумно боюсь за тебя. Когда я увидел, как ты упал на камеру... у меня сердце остановилось. Я думал, что потерял тебя. Ты понимаешь, что ты делаешь с собой? Что ты делаешь со всеми нами? Феликс кивал, размазывая слезы по плечу лидера. Обида от порки полностью растаяла, уступив место огромному облегчению. Очищающие слезы вымывали из него весь тот подсознательный прессинг и страх потолстеть, который мучил его последний месяц. Сейчас, в сильных и надежных руках Чана, он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Ему больше не нужно было врать и прятаться. — Я дурак, Хён... Я так боялся разочаровать фанатов, боялся стать обузой... Извини, что врал тебе, — прошептал Ликс, постепенно успокаиваясь. Его дыхание выравнивалось под мерный, успокаивающий стук сердца Чана. — Ты никогда не будешь обузой, глупый ты мальчишка, — Чан мягко отстранил его, заглядывая в заплаканные, покрасневшие глаза, и бережно вытер большими пальцами мокрые дорожки со щек Феликса. — Ты — наше солнце. Без тебя Stray Kids не существуют. Больше никаких диет. С завтрашнего дня мы едим вместе, под моим личным контролем. И если я увижу, что ты не доел хотя бы ложку... ремень вернется на место. Договорились? Феликс слабо, но искренне улыбнулся сквозь остатки слез и крепче прижался к груди лидера. — Договорились, Хён. Больше никакой лжи. Чан еще долго сидел так в полумраке комнаты, согревая своего испуганного, но наконец-то спасенного донсэна, понимая, что этот тяжелый вечер стал началом их общего выздоровления.