ты мне должен, кис

Викторов ненавидел свою работу. И особенно ненавидел Серафима — своего коллегу, который вечно всем улыбался, делал всё идеально и смотрел на Глеба так, будто тот был назойливо прилипшей грязью на его идеально начищенных ботинках. Они работали в вейп-шопе. Глеб — обычным продавцом, Сидорин — старшим по сменам. Глеб постоянно опаздывал, Серафим приходил за час до открытия. Глеб молча расставлял товар, пока Серафим болтал с клиентами. Глеб ненавидел порядок, Серафим им жил. Но однажды Викторов перестарался. Он совершенно случайно заказал дополнительную партию товара, которую никто не просил. На огромную сумму. Начальство было в ярости. Сказали, что штраф вычтут из счёта Глеба, но всей его зарплаты не хватило бы даже на половину. — Или ты возмещаешь ущерб, — сказал начальник, — или я тебя увольняю. Викторов сидел в пыльной подсобке и считал, сколько же ему не хватает. Для его положения сумма была космической. Он не знал, куда идти и что делать. Уже подумывал взять кредит, когда вдруг за спиной услышал спокойный голос. — Я могу заплатить за тебя. Глеб обернулся. Сидорин стоял в дверях, поглядывая на него с лёгкой усмешкой. — Что? — переспросил Викторов. — Я могу заплатить за тебя, — повторил Серафим. — Но не просто так. Отработаешь у меня неделю. Глеб опешил. — Какую неделю? Где? — У меня, — Сидорин пожал плечами. — Я договорюсь с начальством, ты возьмёшь отпуск. А я заплачу твой штраф. Викторов хотел было возмутиться, но вспомнил сумму. И сглотнул. — Хорошо, — выдавил он. — Неделя. Серафим улыбнулся и ушёл. Вечером Глебу в сообщениях прилетел адрес. Он вбил его в навигатор, и оказалось, что это не какое-то типичное офисное или складское помещение, а самый настоящий дом. «Странно», — подумал он. — «Ладно, может хочет лично встретиться и всё показать-рассказать». На следующее утро Викторов стоял перед нужным домом в состоянии крайнего ахуя. Это был не просто дом. Это был элитный жилой комплекс в центре города. С забором, будками охранников, клумбами и даже фонтаном. Фонтан, блять! Наверху зданий виднелись панорамные окна и террасы. Глеб посмотрел на скинутый адрес, потом на дом, потом снова на телефон. — Он чё, миллионер? — пробормотал тот. — И работает в вейп-шопе. Чё за хуйня? Викторов поднялся на указанный этаж, нажал на звонок. Дверь открылась, и на пороге появился Серафим в домашней футболке и спортивных штанах. — Проходи, — сказал он, открывая дверь шире в пригласительном жесте. Глеб прошёл внутрь и замер. Это была квартира с двумя этажами. Внизу можно было увидеть огромную гостиную с панорамными окнами, кухню-столовую, кабинет и пару комнат неизвестного назначения. Слева находилась лестница, ведущая наверх. Викторов насчитал как минимум четыре двери на втором этаже. Дизайнерский ремонт, дорогая мебель, пол, стилизованный под белый мрамор, картины на светлых стенах, искусственные цветы в горшочках. — Ты... ты здесь живёшь? — с придыханием спросил Глеб. — Да, — улыбнувшись, ответил Сидорин. — Удивлён? — Немного, — Викторов старался пялиться по сторонам не так откровенно. — Я думал, у тебя там... ну, обычная хрущёвка, как у всех. — Уж извини, как есть, — Серафим пожал плечами. — Итак, твои обязанности. Он повёл Глеба по квартире, проводя своеобразную экскурсию: внизу — гостиная, кухня, кабинет, раздельный санузел и душевая. Наверху — спальня, гостевая, ещё одна ванная. И тайная комната, которую Викторову трогать запрещалось. Его обязанности заключались в том, чтобы пылесосить, мыть полы, протирать пыль, готовить завтрак и ужин, стирать вещи, гладить, выносить мусор. — Ты ахуел? — спросил он, когда Сидорин закончил. — Я тебе не домработница. — Ты мне должен, кис, — спокойно ответил тот. — Или я забираю предложение. Глеб сжал челюсти. В голове промелькнуло: «А может, подсыпать ему слабительное? Или какой-нибудь яд? Чтобы сдох, тварь такая». Серафим ухмыльнулся, так, будто прочитал его мысли. — Только попробуй мне что-нибудь подсыпать. Я тебя убью, — сказал он. — Шутка. Или нет. Викторов вздрогнул. Он не понял, шутит тот или говорит серьёзно, но решил не рисковать. — Ладно, — процедил Глеб, смиряясь со своей участью. — Но я не буду собирать твои грязные носки. — Будешь, — улыбнулся Сидорин. — Можешь приступать к работе. Время пошло.

***

Первые два дня были адом. Викторов ненавидел каждую минуту, проведённую в этой квартире. Он ненавидел дорогую мебель, которую нужно было протирать. Ненавидел белый пол, на котором была видна каждая пылинка. Ненавидел то, что Серафим приходил вечером и каждый раз находил недочёты. — Ты пропылесосил под диваном? — спрашивал он, заглядывая в щель. — Нет, — бурчал Глеб. — Почему? — Потому что я устал и хочу спать. — Ты можешь уйти в любой момент, — пожимал плечами Сидорин. — Но штраф будешь выплачивать сам. Викторов скрипел зубами и продолжал работать. На третий день что-то изменилось. Серафим вернулся с работы и застал Глеба на кухне: тот стоял у плиты и жарил яичницу. Он был в фартуке, немного растрёпанный и с прилипшей ко лбу прядью кудряшек. — Я не знаю, что ты любишь, — сказал тот, не оборачиваясь. — Поэтому сделал классику. Сидорин удивлённо поднял бровь. Он подошёл ближе, заглянул через плечо, и его лицо смягчилось. — Выглядит съедобно. — Ещё бы, — фыркнул Глеб. — Я, между прочим, неплохо готовлю. Просто не для кого было. Они сели за стол. Серафим ел молча, Викторов тоже молчал. Но тишина не была давящей: скорее, спокойной. Уютной. — Спасибо, — сказал Сидорин, когда доел. — Вкусно. Глеб хмыкнул и отвернулся, чтобы не показать, что ему крайне приятно такое слышать. На четвёртый день они начали разговаривать. Сначала с недоверием и осторожно, потом всё более свободно. Точнее, недоверие было только со стороны Викторова. Серафим пытался разговорить эту маленькую грозовую тучку ещё в первые дни, но успеха это не принесло. Глеб рассказал, что пошёл работать в вейп-шоп, так как больше ничего не умел и разбирался только в табачной продукции. Сидорин рассказал, что тоже начинал с малого, но теперь ему просто нравится общаться с людьми. — Нахуя ты там работаешь, если у тебя уже есть деньги? — спросил Викторов. — Судя по квартире, ты ими прям обливаешься. Серафим пожал плечами. — Мне скучно сидеть дома. Я люблю движение. Глеб не поверил, но разгонять тему не стал. А то мало ли. К концу недели они уже смеялись вместе. Серафим подъёбывал Викторова, на что тот огрызался, но в голосе больше не было злобы, только дружеское недовольство. Глеб ловил себя на том, что ждёт вечера. Ждёт, когда Серафим вернётся с работы. Ему нравилось наблюдать за тем, как он снимает ветровку, как наливает себе чай, как улыбается, когда Викторов делает что-то хорошо. Глебу нравился его голос. Его парфюм. То, как он смотрел на него, когда думал, что парень не видит. Викторов понимал, что это опасно. Понимал, что он начинает чувствовать что-то такое, чего быть не должно. Глеб пытался убедить себя, что это просто привычка, что он просто привязался к квартире и к тому, что ему здесь хорошо. Но когда в субботу Серафим сказал: «Всё, неделя прошла. Ты свободен», — Викторов почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Ты... ты серьёзно? — спросил тот, стараясь звучать ровно. — Серьёзно, — Сидорин стоял, привалившись к дверному косяку, и смотрел на него. — Ты отработал. Можешь идти. Все вопросы с начальством я решил. Глеб увёл взгляд в пол. Внутри всё кричало: «Не уходи. Скажи ему. Скажи, что ты не хочешь возвращаться в свою дешёвую квартиру с запахом старой мебели. Скажи, что ты хочешь остаться. Скажи, что тебе нравится здесь. Скажи, что тебе нравится он». Но Викторов молчал. Он боялся. Слишком боялся показаться слабым. Боялся, что Серафим посмеётся над ним. Боялся, что этот разговор разрушит всё, что по крупинкам собиралось между ними всю эту неделю. Парень собрал вещи и пошёл к двери. Но, когда рука уже лежала на дверной ручке, он всё-таки развернулся. — Можно... — Глеб запнулся. — Можно я останусь? Сидорин удивлённо приподнял бровь, хмыкнув. — Что? — Я... — Викторов сглотнул, ощущая жгучий стыд. Наверное, скулы всё же покраснели. — Можно я останусь? Серафим смотрел на него целую минуту, которая казалась вечностью. Его лицо было непроницаемым, но Глеб заметил, как дёрнулась его губа. — Ты правда хочешь остаться? — решил уточнить Сидорин. — Правда, — твёрдо ответил Викторов. Серафим тепло усмехнулся. — Тогда оставайся. Комната для гостей свободна. Глеб выдохнул с облегчением. Он не знал, что будет дальше, но понимал, что больше не уйдёт. Если не выгонят, конечно.

***

Прошло ещё несколько недель. Парни жили вместе: каждый в своей комнате, но всё чаще засиживались на кухне допоздна, болтая о всякой ерунде. Викторов готовил всё больше вариаций различных блюд, пока Серафим мыл посуду. Вместе ходили в магазины, спорили о том, какую еду купить, и мирились за ужином. Они продолжали работать в одном магазине, но теперь Глеб не ненавидел Сидорина. Напротив, он усердно ждал, когда закончится смена, чтобы пойти домой к ним. Однажды вечером Серафим сидел на кухне, пил охлаждённое пиво и смотрел на Викторова, который расставлял посуду по местам. — Слушай, — сказал он лениво. — Бросай ты нахуй эту работу. Глеб замер с тарелкой в руках. — Что? — Бросай работу, — повторил Сидорин. — Живи у меня. Я плачу за всё. Викторов обернулся и уставился на него глазами размером по пять копеек. — Ты ебанулся? — возмутился тот. — Я не буду жить за твой счёт. Я не нищий. Это неправильно, блять. — Почему неправильно? — Серафим невозмутимо пожал плечами. — Ты готовишь, убираешься. Я плачу. Всё честно. — Нет, не честно! — Глеб положил тарелку на столешницу и повернулся к нему. — Я не хочу быть твоим... — Моим кем? — ухмыльнулся Сидорин. — Бля… — Викторов судорожно соображал, что ответить, так как его подловили на весьма провокационном вопросе. — Содержанкой, я хуй знает, как это правильно называется. — Ты не содержанка, — продолжал аргументировать свою позицию Серафим. — Будешь сидеть, музыкой своей заниматься. Глеб в моменте побледнел. — Что? — испуганно переспросил он. — Да я чёт краем глаза вчера в твой телефон подсмотрел, — флегматично сказал Сидорин. — У тебя там какие-то демки. Викторов почувствовал, как земля ушла из-под ног. Ему стало стыдно, безумно стыдно. Он никогда и никому не показывал свои записи, не говорил, что вообще занимается музыкой. Это было слишком личным. — Ты не должен был это видеть, — мгновенно стушевался тот. — Ну тебе ж это нравится, да? Я хочу, чтобы ты занимался этим, — Серафим смотрел на него без иронии. — Блять, хочешь, я куплю тебе микрофон? Оборудование? Всё, что нужно. Сиди дома, пиши свою хуйню. Развлекайся. Глеб смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Сначала он хотел возразить, мол, никакая это не хуйня, сам такой. Но понял, что Сидорин говорит совершенно искренне и действительно хочет его хоть как-то осчастливить. Викторов хотел сказать, что это слишком много, что он не может так просто принять это, что тот вообще не должен это делать. Но вспомнил, как ночами сидел в своей маленькой квартире и записывал голос в наушники, чтобы не мешать соседям. Как мечтал о нормальном компьютере. Как хотел, чтобы хоть кто-то услышал его музыку. — Ты шутишь? — спросил он тихо. — Нет, я говорю это абсолютно серьёзно, — ответил Серафим. — Я хочу, чтобы ты делал то, что любишь. А не торговал какой-то хуйнёй и батрачил на нелюбимой работе. Глеб молчал. Он чувствовал, как внутри что-то стремительно тает. Как стыд сменяется благодарностью, а благодарность, в свою очередь, чем-то большим. — Ладно, — сказал он. — Хорошо. Сидорин удовлетворённо улыбнулся и вернулся к размеренному поглощению хмельного напитка.

***

Прошёл ещё месяц. Всё свободное время Викторов сидел дома и писал музыку, прерываясь только на готовку, уборку и сон. Серафим уходил на работу и возвращался под вечер. Они ужинали вместе, обсуждали новые творения Глеба, которые тот перестал скрывать, спорили, смеялись. Викторов понимал, что влюблён. Но, естественно, молчал. Он боялся разрушить то, что у них было. К тому же, было неизвестно, как вообще Сидорин относится ко всему этому. Не хотелось проебаться и упасть лицом в грязь. А Серафим, кажется, ничего и не замечал. Ну, или делал вид. Но вопрос о финансовом благополучии сожителя систематически не давал Глебу покоя. — Откуда у тебя столько денег? — спросил он в один из вечеров. Серафим на секунду замер, а потом сказал: — Это не важно. — Важно, — упёрся Викторов. — Ты работаешь в вейп-шопе за копейки, а живёшь в элитной квартире и ни в чём себе не отказываешь. Это странно. Пиздец как странно. — Тебе не надо это знать. — Надо, — повысил голос Глеб. — Я с тобой живу, я тебе готовлю, я... — он запнулся. — Я доверяю тебе. А ты мне, видимо, нет. Серафим ничего не ответил и продолжил преспокойно поглощать заботливо приготовленную Викторовым еду. Тогда Глеб встал, с грохотом отодвинув стул, и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью и закрыв ту на замок. В тот день он впервые за долгое время заплакал. Нутро разрывалось от обиды, злости и какой-то необъяснимой пустоты. Викторов не понимал, почему Серафим не хочет ему доверять. Что, так сложно сказать, откуда у тебя всё это? Глеб кроме него ни с кем не общался, да и не выдал бы секрет, если была бы озвучена такая просьба. На следующий день они почти не разговаривали. Викторов ежесекундно избегал старшего, а сам Сидорин ушёл рано и вернулся поздно. Он ещё утром попытался разговорить Глеба, даже извиниться, но тот демонстративно отвернулся и потопал в противоположную сторону, на что Серафим лишь снисходительно улыбнулся. А потом Викторов случайно увидел. Он зашёл в кабинет, чтобы сделать влажную уборку, пока Сидорин принимал ванну, и увидел на столе его телефон. Экран, на удивление, был включён, а с дисплея на него заманчиво посматривало открытое приложение банка. Глеб не хотел смотреть, уповая на уважение к чужим личным границам, но интерес взял верх. Взгляд сам упал на цифры. И тогда Викторов чуть не рухнул вместе с несчастной тряпкой и ведёрком воды в руках. Несколько десятков миллионов. Миллионов, блять. На счёте. Глеб отошёл от телефона, как от огня. Сердце колотилось где-то в районе горла. Он никогда не видел таких сумм, никогда. И в жизни бы не подумал, что будет знаком с человеком, который такими суммами обладает и весьма успешно распоряжается. Ладно ещё просто знакомство, но совместная жизнь? В кучерявой бошке такое никак не укладывалось. Через несколько минут из ванной вышел Серафим в одном полотенце на бёдрах. Капли воды стекали по крепкому торсу, мокрые волосы красиво завились в очаровательные кудряшки.  Викторов встретил его в коридоре. — Я… видел твой телефон, — чуть помявшись, в итоге признался он. — Миллионы. Откуда, блять? Сидорин остановился. Сурово посмотрел на Глеба, являя всю прелесть острейшей стали в тёмно-серых глазах. — Ты всё-таки попался. — Так ты это специально?! — Да. — Сука, — нервно выдохнул Викторов, понимая, что проебался. — Но… почему ты не хочешь рассказать мне? Просто сказать, бля! Я же никому не расскажу! Честно-честно! Серафим удручённо вздохнул. Он прошёл в гостиную, взяв за руку судорожно теребившего свою футболку Глеба, сел с ним на диван и уставился перед собой. — Это не самое... законное, — сказал он тихо. — Я не могу тебе рассказать. Это опасно. И для тебя, и для меня. — Я не боюсь, — продолжил гнуть свою линию Викторов. — А я боюсь, — Серафим поднял на него обеспокоенный взгляд. — Я очень не хочу, чтобы ты был втянут в это. Пожалуйста, давай оставим эту тему. Раз и навсегда. Глеб посмотрел на него, увидев настоящий страх в глазах напротив. И понял, что не хочет давить. — Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Как скажешь. Викторов развернулся и ушёл в направлении своей комнаты. Но ровно у лестницы его перехватили, одним лёгким движением сильной руки развернув за плечо. — Что? — спросил Глеб, смотря сквозь Сидорина. — Посмотри на меня, — попросил тот. Викторов не отреагировал. Тогда Серафим попросил ещё раз. — Пожалуйста, Глеб. Он вынужденно перевёл на него взгляд, смотря прямо в глаза. Сидорин улыбнулся, увидев насупившееся и крайне недовольное личико Викторова, который сейчас напоминал маленького ребёнка, которому не дали любимую игрушку. — Ну что ты хочешь от меня? — ядовито и раздражённо выпалил тот. — Тише, тише, — слегка рассмеялся Серафим, удивившись такому пылу от мелкого. — Ты обижен? — Нет, — буркнул Глеб. — А я вижу, что да. — Нет, — твёрже повторил Викторов. — Да. — Да отъебись ты от меня уже! Я просто шёл в комнату, а ты доебался. Пусти! — завопил тот, пытаясь вырваться. Тогда Серафим крепко сжал его плечи обеими руками, не давая двинуться хотя бы на миллиметр. — Стоять. Мы не договорили. Глеб, кажется, после такого жеста стал ещё более хмурым. Мрачнее самой тёмной грозовой тучи. — Блять, кис, прости меня, но я правда не могу тебе это рассказать, — мягко начал Серафим. Викторов молчал, тяжело дыша. — Ты же понимаешь, что, не будь определённых условий, ты бы уже давным-давно всё знал? Конечно, он понимал. Но обида всё равно застилала глаза, заставляя капризничать и отрицать всю правду. — Всё нормально. Отпусти меня, — выдавил из себя младший. — Не нормально. Глеб снова промолчал. — Бля, я не знаю, что тебе ещё сделать, — сказал Серафим с явным отчаянием. — Ну, хочешь, я тебя поцелую? Викторов замер. Медленно поднял глаза, встречаясь с глубоким взглядом напротив. — Что? — переспросил он. — Я не знаю, что ещё сделать, чтобы ты перестал прятаться от меня, — повторил Серафим. — Я просто хочу, чтобы ты всегда был рядом. И чтобы ты не молчал. Глеб смотрел на него. На его растерянное лицо, на его глаза, которые смотрели виновато и одновременно с надеждой. Чувствовал на себе его руки, пальцы на которых еле ощутимо дрожали. И Викторов понял. Понял, что Серафим чувствует то же самое. Что он тоже боится и тоже не знает, как сделать этот шаг. — Ты серьёзно? — тихо спросил Глеб. — А ты как думаешь? — Сидорин нервно усмехнулся. — Я что, всех подряд буду вписывать в свою квартиру и предлагать дорогущие микрофоны с оборудованием? Я делаю это, потому что... — Потому что что? — сощурил глаза младший, не дав тому закончить. — Потому что ты мне нравишься, блять, — в конце концов признался Серафим. — Ты мне нравишься. И я не знаю, что с этим делать. Глеб несколько секунд смотрел на него. А потом улыбнулся. — Дурак, — сказал он. И поцеловал Серафима. Тот выдохнул в губы Викторова и аккуратно обхватил лицо Глеба ладонями, словно боясь, что тот в любой момент может отвернуться. Поцелуй был сначала неуверенным, но постепенно становился глубже, теплее и чувственнее. Викторов прижался к старшему, чувствуя дрожь в собственном теле. Через минуту они отстранились, тяжело дыша. Глеб нежно улыбнулся, рассматривая безумно красивое лицо напротив. — Ты мне тоже нравишься. Даже если иногда бываешь полнейшим мудаком. Серафим хрипло рассмеялся, чувствуя невероятное облегчение. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — И я расскажу тебе всё. Когда-нибудь. Просто дай мне время. — Хорошо, — Викторов взял его за руку, сплетая пальцы. — Я подожду, — и потянулся за новым поцелуем. Они стояли в коридоре, обнявшись, под тёплым светом лампочек сверху. За окном уже давно стемнело, где-то вдалеке слышался шум города. Но здесь, внутри этой квартиры, всё было тихо и правильно.