Собственник

Саша задал этот вопрос поздно вечером, когда они уже вернулись домой. Стрим у Данилы закончился, парни разъехались, и квартира снова погрузилась в тишину. Лёша сидел на диване, всё ещё закутанный в плед, и смотрел в одну точку — усталый, но не голодный. Саша возился на кухне, убирал посуду, а потом вдруг затих. Лёша услышал его шаги — медленные, неуверенные, совсем не похожие на обычную Сашину походку. Он вошёл в гостиную и остановился в дверях. — Лёш, — позвал он, и голос его прозвучал глухо, непривычно. — Можно я кое-что спрошу? Лёша поднял голову, встревоженный этим тоном. Саша редко спрашивал разрешения. Саша редко говорил таким голосом — будто сам не знал, имеет ли право задавать этот вопрос. — Д-да, конечно, — ответил Лёша, напрягаясь. Саша прошёл через комнату и сел рядом. Не вплотную, как обычно, а чуть поодаль, оставляя между ними небольшое расстояние — непривычное, почти чужое. Он смотрел в пол, сцепив руки в замок, и молчал так долго, что Лёша уже хотел переспросить. А потом он сказал: — Лёш... я когда-то говорил тебе, что люблю тебя? Вопрос повис в воздухе, как что-то хрупкое и почти невесомое. Лёша замер. Его сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, и он почувствовал, как к глазам подступают слёзы — не от боли, не от страха, а от чего-то другого, чему он даже не мог подобрать названия. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог — в горле встал ком. Он попытался вспомнить. Вот Саша говорит: «Ты и так толстый». Вот Саша говорит: «Два дня голодом». Вот Саша говорит: «Не разочаровывай меня». Вот Саша говорит: «Я о тебе забочусь». Вот Саша говорит: «Ты мой». Но «я тебя люблю»... Когда? Когда в последний раз? А был ли этот раз вообще? Лёша попытался вспомнить начало их отношений — то время, когда Саша был другим. Нежным. Внимательным. Когда носил его на руках и шептал что-то ласковое на ухо. Но даже в тех воспоминаниях, уже подёрнутых дымкой, фраза «я тебя люблю» звучала редко. А потом и вовсе исчезла, растворилась, уступив место другим словам — приказам, запретам, критике. — Я... — голос Лёши сорвался, и он замолчал, пытаясь справиться с собой. Саша поднял голову и посмотрел на него. В его глазах было что-то странное — не злость, не раздражение, не привычное превосходство. Что-то, похожее на растерянность. На вину. На страх. — Вот и я не помню, — сказал он тихо, и это прозвучало как признание. Как приговор. — Я не помню, когда говорил тебе это в последний раз. И говорил ли вообще. Лёша молчал. Слёзы текли по щекам — тихие, беззвучные, почти незаметные. Он не вытирал их, просто сидел и смотрел на Сашу, и внутри у него всё переворачивалось. — Я... я знаю, что ты меня любишь, — прошептал он наконец, и его голос дрожал. — Ты... ты заботишься обо мне. Ты говоришь, что я тебе дорог. Ты... — Лёш, — перебил его Саша, и это прозвучало резче, чем он хотел. — Забота — это не когда морят голодом. И не когда бьют по лицу. И не когда запрещают есть без спроса, как собаке. Я... блять. Он замолчал, потёр лицо ладонями и глухо выдохнул. — Я запутался, — признался он, и это, наверное, было самым честным, что он сказал за долгое время. — Я думал, что так правильно. Что так я тебя... ну, держу в форме. Что так я показываю, что ты мой. Что так я контролирую, и это и есть... любовь, или что. Но когда ты вчера чуть не вырубился... когда эти приехали и смотрели на меня, как на монстра... когда ты плакал и отказывался от чая, потому что я тебе запретил... я чёт подумал. Впервые, наверное, подумал: а что я вообще творю? Он замолчал. Тишина в комнате была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. — Я тебя люблю, — сказал Саша, и его голос прозвучал глухо, сдавленно, как будто эти слова давались ему с невероятным трудом. — Я тебя люблю, Лёш. Я должен был говорить это каждый день. А я вместо этого... — он осёкся и покачал головой. — Короче. Я не знаю, как всё исправить. Но я хочу попробовать. Если ты мне дашь шанс. Лёша сидел, не шевелясь. Слёзы уже не просто текли — они лились потоком, и он даже не пытался их остановить. Он смотрел на Сашу — на человека, который ломал его, унижал, контролировал, морил голодом, — и слышал то, о чём мечтал, наверное, с самого начала их отношений. — Ты... ты правда меня любишь? — прошептал он, и это был самый уязвимый, самый детский, самый беззащитный вопрос, который он когда-либо задавал. — Правда, — ответил Саша и впервые за весь разговор протянул руку — не для того, чтобы схватить или удержать, а просто открытой ладонью вверх, как Илья днём за столом. — Иди сюда. Лёша смотрел на эту ладонь секунду, другую. А потом сорвался с места и уткнулся лицом в Сашину грудь, обхватив его руками так крепко, как только мог. Его плечи тряслись от рыданий — на этот раз не горьких, не безнадёжных, а каких-то очищающих, освобождающих. Саша обнял его в ответ — осторожно, почти нежно, и уткнулся носом в его макушку. — Я люблю тебя, — повторил он тихо, пробуя эти слова на вкус. — Я тебя люблю. Слышишь? Я идиот. Я мудак. Я всё испортил. Но я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — всхлипнул Лёша в ответ, и его голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в Сашину футболку. — Я всегда тебя любил. Даже когда... даже когда ты... я всё равно... — Тсс, — Саша погладил его по волосам. — Всё. Не надо. Я понял. Я всё понял. Они сидели так долго — в тишине, в темноте, в обнимку. За окном снова начинался дождь, капли стучали по стеклу, а в комнате было тепло и впервые за долгое время — почти спокойно. Саша не знал, получится ли у него измениться. Он не знал, сможет ли он стать тем человеком, которого Лёша заслуживает. Он не знал, хватит ли у него сил бороться с собственными демонами — контролем, гневом, жестокостью, которые он так долго принимал за любовь. Но он знал одно: он хочет попробовать. А Лёша, уткнувшись в его плечо, думал о том, что, может быть, завтра он снова будет бояться. Может быть, завтра Саша снова сорвётся. Может быть, этот разговор — всего лишь временное просветление, и всё вернётся на круги своя. Но сегодня — сегодня он услышал три слова, которых ждал так долго. И сегодня этого было достаточно. — Я тебя люблю, — прошептал Саша в третий раз, как будто пытался наверстать всё, что не говорил раньше. И Лёша, закрывая глаза, впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.