Собственник

За столом было шумно и тепло. Данила, как заправский шеф-повар, раскладывал блинчики по тарелкам, Влад пододвинул к Лёше вазочку со сметаной и джемом, Фрама что-то весело рассказывал про вчерашний чат. Атмосфера была лёгкой, почти семейной. Но Лёша сидел тихо, глядя на свою тарелку, и не решался взять вилку. Два блинчика. Золотистые, тонкие, ещё тёплые. От них поднимался пар, и запах был такой, что рот наполнялся слюной. Но внутри всё ещё звучал вчерашний голос: «Два дня. Понял меня?» И хотя Саша уже дважды нарушил собственный запрет — сначала чаем, потом супом, — страх никуда не делся. Он врос глубоко, под кожу, и теперь требовалось гораздо больше, чем одно утро, чтобы его выкорчевать. Лёша покосился на Сашу. Тот сидел рядом, пил кофе и болтал с Данилой о какой-то новой игре. Лёша закусил губу — ту самую, с ещё не зажившей трещинкой, — и тихонько, почти беззвучно, потянул Сашу за рукав. — Саш... — прошептал он, наклоняясь ближе, чтобы никто больше не услышал. — Саш, точно можно кушать? Саша повернул голову. Их взгляды встретились. Лёша смотрел на него огромными, всё ещё напуганными глазами, в которых плескалась смесь голода и страха — многодневного, въевшегося, парализующего. Саша моргнул. На секунду в его лице что-то дрогнуло, но он быстро подавил это, кивнул и ответил: — Да. Кушай. Я же сказал. Лёша выдохнул — тихо, едва заметно, — и взял вилку. Блинчики были вкусными. Он ел медленно, аккуратно отрезая маленькие кусочки и долго пережёвывая, почти как ребёнок, которого только что перестали наказывать и который всё ещё не верит, что можно. Саша пару раз косился на него, но ничего не говорил. Только один раз, когда Лёша замер над полупустой тарелкой, не решаясь доесть, он коротко бросил: «Доедай до конца», — и отвернулся обратно к Даниле. Лёша доел. После завтрака парни разбрелись по дому. Андрей и Влад сели настраивать оборудование для стрима, Данила убирал со стола, Фрама и Илья устроились на диване, обсуждая что-то вполголоса. Лёша остался на кухне — ему сказали, что он может просто отдыхать, и он не стал спорить. Саша куда-то вышел — кажется, поговорить по телефону, — и Лёша остался один, завернувшись в плед и глядя в окно. День тянулся спокойно. Ближе к обеду Данила снова вышел на кухню и начал что-то готовить — на этот раз пасту с овощами. Запах поплыл по дому, и желудок Лёши, успевший переварить блинчики, снова напомнил о себе тихим урчанием. Но когда Данила поставил перед ним тарелку и все снова собрались за столом, Лёша покачал головой. — Нет, спасибо. Я ещё не хочу, — сказал он тихо, отодвигая тарелку. Фрама переглянулся с Ильёй. Андрей поджал губы. Саша, сидевший рядом, повернул голову. — Точно не будешь? — спросил он, и в его голосе не было ни злости, ни привычного давления. Только спокойный, почти нейтральный вопрос. — Я не запрещаю. Ешь, если хочешь. — Нет, — повторил Лёша, качая головой. — Я правда ещё не хочу. Я... я только что блинчики ел. Мне хватит. Саша пожал плечами и вернулся к своей тарелке. Но Илья, сидевший напротив, не выдержал. — Лёш, ты серьёзно? — спросил он, подаваясь вперёд. — Ты почти ничего не ел два дня. Блинчики — это, конечно, хорошо, но их было два. Два блинчика. Этого мало. Организму нужны силы. Посмотри на себя — ты же еле на ногах стоишь. Лёша опустил взгляд в стол. — Я... я правда не хочу... — Лёш, послушай, — Илья говорил мягко, но настойчиво, как человек, который искренне переживает и хочет помочь. — Я понимаю, что тебе трудно. Я понимаю, что... ну, ты привык спрашивать. Но Саша же сказал — можно. Он сам сказал. Мы все слышали. Пожалуйста, съешь хотя бы пару ложек. Для нас. Для меня. Мы же волнуемся. Он протянул руку через стол — не для того, чтобы взять Лёшу за запястье или как-то принудить, а просто открытой ладонью вверх. Жест дружбы. Поддержки. Но Лёша не увидел в этом поддержки. Он увидел давление. Ещё один человек, который говорит ему, что делать с его телом. Ещё один голос, который звучит громче его собственного. Ещё одна ложка, которую пытаются запихнуть в него насильно — пусть даже из лучших побуждений. Он вжался в Сашу. Резко, инстинктивно, почти бессознательно — как в тот вечер, когда парни приехали к ним домой. Прижался плечом к Сашиному плечу, вцепился пальцами в его футболку, опустил голову и весь сжался, становясь меньше, незаметнее. Саша оказался его щитом — не потому, что был безопасным, а потому что был знакомым. Привычным. Своим. — Не надо, — прошептал Лёша, не поднимая глаз. — Пожалуйста... я не хочу... Илья замер. Его рука, всё ещё протянутая через стол, медленно опустилась. На лице отразилась целая гамма эмоций: боль, растерянность, разочарование — не в Лёше, а в ситуации, в том, что всё настолько запущено, что даже искренняя забота воспринимается как угроза. Саша почувствовал, как Лёша дрожит, прижимаясь к нему, и обхватил его одной рукой за плечи. Притянул ближе. Посмотрел на Илью поверх Лёшиной головы. — Он сказал — не хочет, — произнёс он спокойно, почти лениво, но в голосе прозвучало предупреждение. — Не надо на него давить. Захочет — поест. Правда, Лёш? Лёша торопливо закивал, не поднимая лица. — Да... да, я позже... может быть... Илья выдохнул и откинулся на спинку стула. Он поймал взгляд Фрамы — тот едва заметно покачал головой: мол, не сейчас. Не дави. Будет только хуже. Илья кивнул и заставил себя замолчать, хотя внутри у него всё кипело. — Ладно, — сказал он наконец, и голос его прозвучал тихо, устало. — Ладно, Лёш. Как хочешь. Но если передумаешь — еда на столе. Никто не будет против. И никто не будет запрещать. Хорошо? Лёша не ответил. Он всё ещё сидел, прижавшись к Саше, и дрожь постепенно отпускала его. Саша гладил его по плечу — медленно, успокаивающе, и что-то тихо говорил на ухо, что-то, что никто, кроме них двоих, не слышал. Остаток обеда прошёл в тишине. Никто больше не пытался уговорить Лёшу поесть. Никто не давил. Но напряжение висело в воздухе, как туго натянутая струна. Илья молча ковырялся в своей тарелке, хотя аппетит пропал. Фрама задумчиво крутил в пальцах салфетку. Данила и Влад переглядывались, но не вмешивались. А Саша сидел, обнимая Лёшу одной рукой, и думал о чём-то своём. Может быть, о том, как странно всё повернулось: он, который всегда был источником страха, стал единственным, к кому Лёша бежит за защитой. От его же друзей. От людей, которые желают ему добра. От еды, которую ему предлагают с любовью. Может быть, это было неправильно. Может быть, это было извращением всех нормальных человеческих отношений. Но так было. Лёша боялся мира без Саши больше, чем боялся самого Сашу. И Саша это знал. И где-то в глубине души — в той самой, куда он сам боялся заглядывать, — он не знал, гордиться этим или ужасаться.