Часть 1
5 июля 2026 г., 16:33
Примечания:
Хорошого чтения!
Джон закрыл за собой тяжелую дверь квартиры, повернул ключ в замке и устало прислонился лбом к прохладному дереву.
В ушах все еще стоял звон битой посуды. Сегодня у Лололошки был особенно тяжелый день.
Ло ненавидел этот мир. Он ненавидел людей, которые заперли его в четырех стенах из-за разрушенного ментального здоровья. Он ненавидел свою слабость, свои вечные вспышки ярости и саму мысль о том, что ему нужно просыпаться завтра. Но больше всего он, казалось, презирал Джона — своего личного сиделку, который почему-то упорно отказывался уходить.
Джон прошел на кухню, нажал на кнопку чайника и достал из ящика стола толстую тетрадь в кожаном переплете. Это был его ежедневный ритуал. Он сел за стол, взял ручку и вывел сегодняшнюю дату.
«Запись №142.
Сегодня Лололошка снова отказался пить таблетки с утра. Психовал так, что швырнул в меня кружку с чаем. Мимо, к счастью. Его выбешивает абсолютно всё: слишком яркий свет из окна, шум машин на улице, то, как я дышу, и сам факт моего присутствия. Три раза повторил, что не хочет жить и просил оставить его в покое. Я не оставил. Рассказал ему всю историю создания Римской империи, пока собирал осколки с пола. К вечеру он затих. Ненавидеть меня он, кажется, стал чуточку меньше, или просто устал».
Джон тихо вздохнул, закрывая тетрадь. Когда он только устроился сюда, Ло был похож на дикого, израненного зверька. Он бросался на людей с кулаками, кричал до хрипоты и забивался в угол, если к нему подходили ближе чем на два шага. Но Джон обладал поразительным, почти пугающим терпением. Он не спорил, не читал нотации и не злился. Он просто был рядом. И постоянно говорил.
На следующий день Джон снова стоял на пороге комнаты Ло.
Ло сидел на полу, обняв колени. Его волосы были растрепаны, а в глазах застыла смесь дикой усталости и привычной агрессии.
— Убирайся, — хрипло бросил Ло, даже не поднимая головы. — Я сказал, проваливай. Видеть тебя не могу.
— И тебе доброе утро, сияние мое, — спокойно ответил Джон, проходя внутрь и ставя на стол поднос с завтраком. — Сегодня отличная погода, хотя тебя это, конечно, взбесит. Кстати, ты знал, что Юлий Цезарь никогда не носил золотую корону? Это был лавровый венок. Так вот, возвращаясь к Бруту...
— Заткнись! Заткнись, заткнись! — Ло резко вскочил, тяжело дыша. Его трясло от подступающей истерики. — Зачем ты это делаешь?! Зачем ты притащился сюда? Мне ничего не нужно! Я не хочу жить, понимаешь ты это своей тупой головой?!
Ло схватил со стола подушку и с силой швырнул ее в Джона. Тот поймал ее на лету, даже не моргнув.
— Понимаю, — мягко сказал Джон, делая шаг вперед. — Но пока ты жив, я буду приходить. И буду говорить. Потому что пока я говорю, ты злишься на меня, а не на себя.
Ло замер. Его кулаки сжались, на глазах закипели слезы бессильной ярости. Он так долго ненавидел всех вокруг, возвел между собой и миром глухую стену, но этот невыносимый парень в очках день за днем разбирал ее по кирпичику своими дурацкими историями.
Ло всхлипнул, внезапно теряя все силы, и медленно опустился обратно на пол. Джон подошел ближе, сел рядом на пол — на безопасном расстоянии — и тихо продолжил:
— Так вот, про Цезаря...
Ло уткнулся лицом в колени. Он все еще злился. Его все еще бесил этот мир. Но где-то глубоко внутри, под слоями психоза и боли, впервые за долгое время появилось крошечное, едва заметное чувство безопасности. Потому что Джон был здесь. И он не собирался уходить.
На следующий день Джон пришел с новой стопкой книг и неизменным спокойствием. Лололошка сидел на подоконнике, уткнувшись лбом в стекло.
На появление сиделки он лишь дернул плечом, но бросаться вещами не стал. Для них это уже был огромный прогресс.
Джон сел в кресло, раскрыл блокнот и обыденным тоном начал рассказывать про устройство средневековых замков.
Сначала Ло демонстративно закрывал уши, но тихий, размеренный голос Джона действовал как гипноз. Стены замков, тайные ходы, рвы с водой… Ло сам не заметил, как повернул голову.
— А если ров пересохнет? — резко перебил Ло, нахмурившись. Голос прозвучал хрипло от долгого молчания.
Джон внутри победно улыбнулся, но внешне ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Отличный вопрос, сияние мое. Если ров высыхал, его заполняли острыми кольями или частоколом. Но в некоторых замках, например…
Ло слушал. Впервые его дикий, воспаленный мозг уцепился за что-то, кроме мыслей о собственной бесполезности. Ему хотелось заглушить внутренний шум, и истории Джона идеально справлялись с этим.
— А дальше? Что было во время осады? — снова спросил Ло, когда Джон сделал паузу, чтобы глотнуть воды.
— Дальше они использовали «греческий огонь», — подмигнул Джон и продолжил.
Один рассказ сменял другой. Ло спускался с подоконника все ниже, пока не сел на ковер прямо напротив кресла Джона.
Он жадно впитывал каждое слово, задавал вопросы, перебивал, требовал подробностей. В его глазах впервые горел не психоз, а живой, детский интерес. Ло казалось, что если Джон замолчит, то весь этот ужасный, ненавистный реальный мир снова рухнет на него.
— Расскажи еще. Про пиратов. Или про космос. Давай, рассказывай! — требовательно произнес Ло, подаваясь вперед.
Джон бросил взгляд на наручные часы и с тихим вздохом закрыл блокнот. За окном уже давно сгустились глубокие сумерки.
— На сегодня всё, Ло. Уже очень поздно, одиннадцатый час. Тебе пора пить лекарства и ложиться спать, а мне пора домой.
Лицо Ло мгновенно изменилось. Зрачки расширились, а на смену живому интересу пришла глухая, паническая ярость. Его резко затрясло.
— Какое «домой»?! Ты никуда не пойдешь! — закричал Ло, вскакивая на ноги. Его голос сорвался на визг. — Рассказывай еще! Ты обязан сидеть здесь!
— Ло, успокойся, — Джон поднялся, стараясь говорить максимально мягко и удерживать ровную дистанцию. — Мое рабочее время закончилось. Я приду завтра утром.
— Да пошел ты! Пошел ты к черту! Убирайся отсюда! — Ло с силой пнул тяжелое кресло, а потом схватил со стола стакан и швырнул его в стену рядом с Джоном. Осколки с треском разлетелись по полу. — Вы все одинаковые! Приходишь тут, строишь из себя святого, сказки мне рассказываешь! А сам просто ждешь момента, чтобы свалить!
Ло задыхался от слез и подступающей истерики. Он обхватил себя руками за плечи, сжимаясь в комок.
— Ты тоже меня бросишь! — выплюнул он, и в этом крике было столько отчаянной, невыносимой боли, что Джон замер. — Как и все остальные! Поиграешь в доброго доктора и бросишь меня подыхать в этой коробке! Ненавижу тебя! Убирайся, слышишь?! Видеть тебя не хочу!
Ло забился в угол между шкафом и стеной, спрятав лицо в колени, и громко, навзрыд разрыдался. Его хрупкий мир, который Джон так бережно строил весь день, снова разлетелся вдребезги из-за страха остаться одному.
Джон остался стоять посреди комнаты. Он не ушел. Он молча смотрел на дрожащего на полу парня, понимая, что сегодня в его кожаной тетради появится самая тяжелая запись.
Джон несколько секунд молча смотрел на сжавшегося в углу Лололошку.
В комнате слышались только рваные, удушливые всхлипы. Время на часах перевалило за одиннадцать, но Джон понимал: если он сейчас повернет ключ в замке и уйдет, Ло ему больше никогда не поверит. Стены, которые они так тяжело разбирали, вырастут снова — еще выше и крепче.
Джон вздохнул, снял очки, протер их краем рубашки и надел обратно. Затем он спокойно подошел к вешалке, снял свою куртку, которую уже успел накинуть, и повесил ее обратно.
— Я никуда не ухожу, Ло, — негромко, но очень твердо сказал Джон.
Ло на секунду затих, но лица от колен не поднял.
— Врешь… — донеслось из угла глухое, дрожащее от слез бормотание. — Ты просто жалость изображаешь. Уходи.
Вместо ответа Джон подошел ближе, аккуратно обошел разбросанные по полу осколки стакана и сел прямо на ковер, прислонившись спиной к стене рядом с Ло. Не слишком близко, чтобы не нарушать чужие границы, но достаточно, чтобы Ло чувствовал его тепло.
— Моя куртка висит в коридоре. Тетрадь на столе. Я сижу здесь, — спокойно перечислил Джон. — И я останусь тут до самого утра. Нарушу все инструкции агентства, получу выговор от начальства, но не уйду. Доволен, сияние мое?
Ло медленно, недоверчиво приподнял голову. Его глаза были красными, опухшими, а по щекам все еще катились слезы. Он посмотрел на Джона, который сидел в своей привычной расслабленной позе, закинув ногу на ногу, будто проводить ночь на полу в комнате буйного пациента было его любимым хобби.
— Ты… дурак? — хрипло спросил Ло, шмыгая носом. — Тебя же уволить могут.
— Пусть увольняют, — отмахнулся Джон и слегка улыбнулся. — Наймусь к тебе неофициально. Будешь платить мне своими истериками. Кстати, раз уж я остаюсь, спать в одиннадцать я тебя заставить не могу. Так на чем мы там остановились? На «греческом огне»?
Ло замер, всматриваясь в лицо сиделки. В его голове никак не укладывалось, что кто-то может добровольно остаться с ним
— ненормальным, кричащим, швыряющим стаканы. Страх, что его бросят, который только что выжигал все изнутри, начал медленно, неохотно отступать.
Ло вытер слезы рукавом толстовки, по-турецки пересел чуть ближе к Джону и тихо, почти миролюбиво буркнул:
— Нет. Про космос. Ты обещал про космос.
— Про космос так про космос, — согласился Джон. — Тогда слушай. В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году человечество отправило в космос аппарат «Вояджер»…
Джон говорил всю ночь. Его голос, тихий и размеренный в ночной тишине, заполнял комнату, прогоняя темноту и страх. Ло слушал, изредка задавая вопросы, пока его глаза не начали слипаться сами собой. Примерно к четырем часам утра Ло, окончательно выбившийся из сил после истерики, уснул прямо на полу, уронив голову на скрещенные руки.
Джон аккуратно поднялся, стараясь не шуметь. Он перенес спящего Ло на кровать, укрыл одеялом, а сам сел за стол. Достав свою кожаную тетрадь, он зажег настольную лампу и быстро вывел на листке:
«Запись №143.
Сегодня произошел прорыв. Ло испугался, что я его брошу, и выдал сильнейший психоз. Разбил стакан, кричал, послал меня к черту. Но когда я остался, он успокоился. Мы проговорили до четырех утра про черные дыры и полет на Луну. Кажется, он впервые поверил, что нужен кому-то в этом чертовом реальном мире. Я остаюсь».
Утром в квартире пахло свежей выпечкой и жареным луком. Джон проснулся в кресле от приглушенного стука посуды на кухне. Пришла Марфа Петровна — пожилая, ворчливая повариха, которую наняли родственники Ло, чтобы парень хотя бы не умер от голода.
Джон потянулся, разминая затекшую шею, и заглянул в комнату Ло. Тот уже проснулся. Он сидел на кровати, взъерошенный, с темными кругами под глазами после бессонной ночи. Взгляд у него был тяжелым и хмурым — утренний психоз уже подступал, подогреваемый чувством неловкости за ночную истерику.
— Доброе утро, космонавт, — негромко сказал Джон. — Пошли на кухню. Там Марфа Петровна уже что-то сообразила.
Ло ничего не ответил, лишь злобно зыркнул на него, но с кровати встал и поплелся следом. На кухне повариха, полная женщина в фартуке, как раз раскладывала по тарелкам дымящееся рагу с мясом и картошкой.
— О, проснулись, сиротинушки! — пробасила она, выставляя тарелки на стол. — Давайте, садитесь, ешьте, пока горячее. А то кожа да кости остались.
Ло сел за стол, сжимая кулаки. Сама атмосфера того, что в квартире находится чужой, посторонний человек, который хозяйничает и поучает, моментально взвинтила его нервы до предела. Он взял ложку, брезгливо ковырнул рагу, поднес ко рту и тут же выплюнул обратно в тарелку.
— Это что за дрянь?! — резко крикнул Ло, и его голос сорвался на опасный, истеричный тон.
— Как это дрянь? — оскорбилась Марфа Петровна, уперев руки в бока. — Свежее мясо, картошечка домашняя! Кушай давай, не придумывай!
— Оно пересолено! Воняет тошнотворно! — Ло вскочил со стула, его лицо перекосило от ярости. Весь ночной покой испарился, уступая место привычному, неконтролируемому бешенству. — Я не буду это жрать! Заберите это дерьмо отсюда!
— Ло, успокойся, — попытался вмешаться Джон, делая шаг к нему.
— Да что ты его защищаешь, Джон?! — повернулась к нему повариха, всплеснув руками. — Псих ненормальный, над едой издевается! Избаловали парня, тьфу!
Слово «псих» подействовало на Ло как красная тряпка на быка. Его глаза налились кровью. В один прыжок он оказался у стола, схватил тяжелую керамическую тарелку с горячим рагу и с диким криком: «Сама жри!» — со всей силы швырнул ее прямо в Марфу Петровну.
Джон среагировал мгновенно. Он дернулся вперед, успев перехватить руку Ло в районе запястья, но траектория уже была задана. Тарелка пролетела в сантиметре от головы испуганно вскрикнувшей поварихи и с грохотом врезалась в кафельную стену за ее спиной. Горячая картошка, соус и осколки керамики веером разлетелись по всей кухне, испачкав обои и фартук женщины.
— Ах ты ж ирод! Убийца! — истошно закричала Марфа Петровна, хватаясь за сердце. — Всё, с меня хватит! Я в этот сумасшедший дом больше ни ногой! Распустили придурка!
Она со слезами на глазах сорвала с себя испачканный фартук, схватила сумку и, громко хлопая дверями, выскочила из квартиры.
На кухне воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Ло тяжело, со свистом дышал, его руку все еще крепко, но аккуратно удерживал Джон. Ло повернул к нему искаженное злобой лицо, готовый услышать крики, нотации или увидеть, как Джон собирает вещи.
Джон медленно отпустил его руку, опустил взгляд на размазанное по стене рагу, а затем посмотрел прямо в глаза Ло. В его взгляде не было злости. Только бесконечное, спокойное понимание.
— Ну что, сияние мое, — невозмутимо произнес Джон, поправляя очки. — Повариху ты выжил. Готовить я не умею от слова совсем. Так что теперь мы официально переходим на подножный корм и доставку пиццы. Какую предпочитаешь — с пепперони или четырьмя сырами?
Ло замер. Готовый к новой войне, он совершенно не знал, что делать с этим непрошибаемым спокойствием.
Ло резко отшатнулся от Джона, тяжело дыша. Его колотило, а кулаки сжимались так сильно, что ногти вонзались в ладони. Ожидаемая буря в виде криков, обвинений или увольнения, к которой он привык и которую подсознательно ждал, не случилась. Вместо этого Джон опять включил свое это невыносимое, ироничное спокойствие.
— Ты… ты издеваешься надо мной?! — прошипел Ло, и его голос сорвался на опасный, безумный шепот. — Тебе смешно?! Я человека чуть не покалечил, стены говном испачкал, а ты про пиццу мне тут затираешь?!
— Ло, я не издеваюсь, я оцениваю ситуацию… — мягко начал Джон, делая полшага вперед и держа руки на виду.
— Заткнись! Сделай лицо попроще, святоша чертов! — взвизгнул Ло, зажимая уши руками. — Терпишь меня? Героя из себя строишь? Да пошел ты со своей пиццей и своими сказками! Ненавижу твой голос! Ненавижу твои очки! Видеть тебя не могу!
Ло с силой толкнул Джона в грудь. Тот покачнулся, но устоял на ногах, не пытаясь перехватить парня. Ло, тяжело топая, выскочил из кухни. Через секунду из глубины квартиры раздался оглушительный, яростный хлопок двери в его комнату, а затем щелчок замка. Ло закрылся изнутри.
На кухне снова стало тихо. Только со стены медленно и уныло сползал кусок разваренной картофелины, шмякнувшись прямо в лужу жирного соуса на полу.
Джон устало выдохнул. Прорыв, который случился ночью, стоил Ло слишком многих ментальных сил. Психика парня просто не выдержала такой эмоциональной нагрузки, и утренний срыв на повариху был лишь вопросом времени. Слишком много чужих людей, слишком много стыда за ночную слабость.
Джон не стал стучать в закрытую дверь. Он знал, что сейчас это бесполезно — Ло только сильнее забаррикадируется и начнет крушить мебель. Вместо этого Джон молча взял тряпку, ведро с водой и принялся отмывать кухню. Он методично соскребал рагу с обоев, собирал острые осколки тарелки и вытирал пол. На это ушло больше часа.
Закончив с уборкой, Джон сел за кухонный стол. Из кармана куртки он достал свою неизменную кожаную тетрадь. За окном шумел реальный мир — сигналили машины, куда-то спешили прохожие, которым не было дела до запертого в четырех стенах сломанного парня. Джон открыл чистую страницу и быстро застрочил ручкой.
«Запись №144.
Откат. Этого следовало ожидать. Пришла Марфа Петровна, у Ло случился сильнейший приступ агрессии на фоне сенсорной перегрузки и чувства стыда за прошлую ночь. Швырнул в неё тарелку с рагу. Едва успел перехватить, повариха уволилась со скандалом. Когда я попытался перевести все в шутку, Ло заблокировался. Сказал, что ненавидит меня, и заперся в комнате.
Я оставил его в покое. Ему нужно остыть. Главное — я по-прежнему здесь, за дверью. Я не уйду, даже если он будет орать это до хрипоты».
Джон закрыл тетрадь и положил её на край стола. Он заварил себе крепкий черный кофе, сел на стул прямо в коридоре — напротив закрытой двери Ло — и стал ждать, когда буря внутри его подопечного утихнет.
Джон и сам не заметил, как его сморил сон. Сказалась тяжелая бессмысленная ночь и утренняя уборка. Сидя на жестком стуле прямо в коридоре, он прислонился затылком к стене, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Очки немного съехали на кончик носа. В квартире воцарилась глубокая, почти осязаемая тишина.
Примерно через три часа щелкнул замок.
Дверь комнаты медленно, со скрипом приоткрылась. Лололошка нерешительно высунул голову, готовый в любой момент захлопнуть дверь обратно, если Джон начнет читать нотации. Но сиделка спал.
Ло тихо, на цыпочках подошел к нему. Лицо Джона во сне выглядело непривычно мягким, без этой его вечной, раздражающей полуулыбки. Весь психоз Ло уже утих, оставив после себя лишь звенящую пустоту и… жуткое одиночество. Без историй Джона в голове снова начали крутиться черные, пугающие мысли, от которых хотелось лезть на стену. Ло отчаянно нуждался в том, чтобы этот голос снова зазвучал.
Ло нерешительно протянул руку и слегка толкнул Джона в плечо.
— Эй. Проснись.
Джон вздрогнул, мгновенно открыл глаза и поправил очки. На его лице не было ни капли злости или упрека, только легкое сонное удивление.
— А? Что? — Джон моргнул. — Ло? Ты как?
— Нормально, — буркнул Ло, отводя взгляд в сторону и нервно дергая край своей толстовки. — Слыш… Ты это… Расскажи еще что-нибудь. Ну, интересное. То, что ночью не досказал. Про эти твои… черные дыры. Или еще про что.
Джон понимающе улыбнулся, собираясь подняться, но Ло, заметив эту улыбку, мгновенно истолковал её по-своему.
Внутри него снова вспыхнуло привычное раздражение — защитная реакция на собственную уязвимость.
— Чего ты лыбишься?! — Ло резко нахмурился, его голос взлетел на пару тонов, а в глазах снова зажглась злость. — Опять издеваешься? Подумал, что я приполз умолять тебя?! Да если не хочешь, так и скажи, придурок! Я вообще могу обратно закрыться и сдохнуть там!
Он уже развернулся, чтобы сбежать в комнату, но Джон спокойно, без капли раздражения, негромко произнес:
— Какое же ты все-таки милое сияние, когда злишься.
Ло замер на месте, словно наткнулся на невидимую стену. Его злость на секунду разбилась об эти слова, сменившись полным ступором. Он медленно повернулся к Джону, тяжело дыша, но уже не от ярости, а от подступающего замешательства. На щеках Ло проступил едва заметный румянец — то ли от злости, то ли от смущения.
— Что?.. — переспросил Ло, насупившись. — Ты что вообще несешь? Какое еще «сияние»? Ты… почему ты меня вообще так называешь?! Постоянно это говоришь! Бесит!
Джон поднялся со стула, потянулся, разминая затекшую спину, и посмотрел на Ло сверху вниз. В его глазах прыгали теплые, ироничные искорки.
— Потому что ты именно такой, Ло, — мягко сказал Джон, проходя мимо него в сторону кухни. — Ты как сверхновая звезда. Психуешь, взрываешься, сжигаешь всё вокруг своими эмоциями, рушишь тарелки с рагу. Но при этом в тебе столько этой дикой, чистой энергии, что от неё невозможно оторвать глаз. Ты светишься, даже когда сам думаешь, что находишься в полной темноте.
Ло остался стоять в коридоре, ошарашенно глядя Джону в спину. Никто никогда не говорил ему ничего подобного. Родственники считали его обузой, врачи — тяжелым пациентом, повариха — психом. А для Джона он был… сиянием.
— Так что, — донесся голос Джона уже из кухни, где зашумел чайник. — Иди сюда, сияние мое. Я нашел в заначке печенье.
Расскажу тебе про то, как умирают звезды. Тебе точно понравится.
Ло постоял еще пару секунд, переваривая услышанное, а потом тихо, уже совсем без злости, поплелся на кухню.
На следующий день Джон решил, что пришло время для радикального шага. Реальный мир за стенами квартиры пугал Лололошку, но вечное заточение лишь подпитывало его психоз.
— Сегодня мы идем на улицу, сияние мое, — буднично объявил Джон, заходя в комнату с курткой Ло в руках.
Ло, который до этого мирно листал книгу, мгновенно напрягся. Его глаза округлились от паники.
— На улицу?! Нет! Ни за что! Я не пойду туда, там люди! Они будут смотреть на меня, они… я не хочу!
— Не будут, если мы выберем правильное место, — спокойно парировал Джон. — Рядом с домом есть старый, заброшенный яблоневый сад. Там никого нет в это время. Только деревья и трава. Тебе нужен свежий воздух.
После получаса ожесточенных споров, криков и замахов подушкой, Ло все-таки сдался. Страх перед открытым пространством ломал его изнутри, но обещание Джона, что там не будет людей, и странное, еще хрупкое доверие заставили его обуться.
Перед самой дверью Джон вдруг достал из кармана длинный, прочный тканевый ремешок. Ло удивленно вскинул брови, но не успел ничего сказать, как Джон ловко и крепко обвязал один конец вокруг своего запястья, а второй — вокруг запястья Ло. Между ними осталось около полуметра свободы.
Ло замер, уставившись на связанную руку. Его лицо мгновенно налилось пунцовой краской от подступившей ярости. Весь страх улицы перерос в дикое, бешеное возмущение.
— Ты… ты что творишь?! — взвизгнул Ло, пытаясь вырвать руку, но узел держался намертво. — Ты меня как собаку на поводке вести собрался?! Совсем придурок?! Развяжи немедленно!
Он замахнулся свободной левой рукой, готовый ударить Джона, но тот даже не шелохнулся.
— Ло, успокойся и послушай меня, — твердо сказал Джон, глядя прямо в его бушующие глаза. — Я знаю, что стоит нам выйти, как у тебя может начаться паническая атака. Ты испугаешься, психанешь и побежишь куда глаза глядят. Под машину, во дворы — куда угодно. Ты не контролируешь себя в такие моменты.
— И что?! — тяжело дыша, прорычал Ло.
— Зачем вязать-то?!
— Затем, чтобы ты знал: если ты побежишь, ты потащишь меня за собой, — мягко, но с абсолютной серьезностью ответил Джон. — Я не отпущу тебя. Что бы ни случилось там, на улице, как бы сильно ты ни испугался — я физически буду привязан к тебе. Ты не сможешь сбежать от меня, а я не смогу бросить тебя. Мы в одной лодке.
Ло тяжело хрипел, его трясло от злости, но эти слова заставили его замолчать. Он посмотрел на прочный узел, связывающий их запястья. Это было унизительно, это бесило, но в то же время… давало странное, почти пугающее чувство абсолютной безопасности. Джон буквально привязал себя к его безумию.
— Ненавижу тебя, — сквозь зубы процедил Ло, дернув связанную руку, отчего Джон тоже качнулся вперед. — Идем уже, придурок. Но если я упаду, ты упадешь со мной.
— Именно на это я и рассчитываю, — улыбнулся Джон, открывая входную дверь.
Они вышли в подъезд, и Ло тут же вжался в плечо Джона, пряча лицо в высокий воротник толстовки. На улице его ослепило солнце, а шум далекой дороги заставил зажмуриться. Но каждый раз, когда Ло хотелось закричать и броситься обратно в темную квартиру, тяжелое, уверенное натяжение ремешка на запястье напоминало: Джон здесь. Он держит.
Через десять минут они дошли до того самого заброшенного сада. Высокие деревья скрывали их от редких прохожих.
Ло медленно открыл глаза, вдыхая прохладный воздух, пахнущий сырой землей и старой листвой. Его пальцы все еще судорожно сжимали ткань толстовки Джона, но дикая паника начала понемногу отступать.
Они прошли в самую глубь заброшенного сада, где высокие старые яблони полностью закрывали их от шумной улицы. Ло постепенно перестал судорожно вжиматься в плечо Джона. Он шел чуть медленнее, разглядывая пушистую зеленую траву под ногами.
— Пришли, — тихо сказал Джон, останавливаясь под раскидистым деревом. — Давай присядем.
Они опустились прямо на мягкую траву. Джон аккуратно потянул за узел на своем запястье, а затем на руке Ло, освобождая их от ремешка. Ло потер покрасневшую кожу, но бежать никуда не собирался. Он откинулся назад, опираясь ладонями о землю, и зажмурился, подставляя лицо теплым лучам, пробивающимся сквозь листву.
— Эй, Джон… — тихо позвал Ло, не открывая глаз. Его голос впервые за долгое время звучал не злобно и не испуганно, а как-то совсем по-детски, с легким оттенком удивления. — А почему солнце такое яркое сегодня? Оно как будто выжигает всё. И вообще… почему солнце — это звезда? Звезды же маленькие, они ночью на небе как точки. А это… огромное и горячее.
Джон улыбнулся, устраиваясь поудобнее и сорвав травинку.
— На самом деле, Ло, солнце кажется огромным только потому, что оно находится к нам ближе всех остальных звезд. Нам повезло с расстоянием. А так — это самый обычный желтый карлик. В космосе есть звезды в тысячи раз больше и ярче нашего солнца. А яркое оно потому, что внутри него каждую секунду происходит термоядерный синтез. Водород превращается в гелий, выделяя колоссальное количество энергии и света. Так что прямо сейчас на нас светит гигантский, управляемый ядерный реактор.
Ло слушал, затаив дыхание. Он открыл глаза и сквозь щелки между пальцами посмотрел на ослепительный диск в небе. В его воспаленном мире, где все казалось серым и враждебным, эта простая научная истина почему-то приносила странный покой. Солнце просто горело, потому что таков закон вселенной.
Идиллию разрушил шорох шагов поблизости. Ло мгновенно подобрался, как дикий кот перед прыжком, а его зрачки сузились от подступающей паники.
Из-за поворота тропинки вышли две молодые женщины. Они о чем-то весело болтали, но, заметив парней на траве, замедлили шаг. Одна из них, симпатичная шатенка в легком сарафане, улыбнулась и сделала шаг в их сторону.
— Ой, привет! — звонко крикнула она. — А мы думали, в этом саду никого нет. Вы тут отдыхаете? Погода сегодня просто супер, правда?
Вторая девушка, блондинка с сумочкой, с интересом оглядела парней:
— Да, мы тут часто гуляем, но вас раньше не видели. Вы здесь недалеко живете? Меня Катя зовут, а её — Лена. А вас?
Для Лололошки мир в одно мгновение перевернулся. Чужие люди. Слишком близко. Они смотрят на него. Они говорят с ним. В его голове зашумело, дыхание перехватило, а руки мелко задрожали. Он вцепился пальцами в траву, готовый либо закричать и швырнуть в них камнем, либо сорваться с места и бежать без оглядки, наплевав на все машины и дороги. Ло дико, с мольбой и яростью посмотрел на Джона.
Джон заметил, как побледнел Ло и как его пальцы судорожно впились в землю. Это была опасная грань. Но Джон также понимал: если сейчас спрятать Ло от мира, тот никогда не научится в нем жить. Пора было сделать еще один шаг вперед, но под полным контролем.
Джон мягко, успокаивающе положил ладонь на плечо Ло, слегка сжав его, давая понять:
«Я здесь, ты в безопасности». Затем он повернулся к девушкам со своей самой обаятельной, расслабленной улыбкой.
— Привет, девчонки! Я Джон, а это мой друг Ло, — легко ответил он, специально назвав Ло по имени, чтобы вовлечь его. — Да, мы тут решили подышать свежим воздухом, пока солнце не сожгло нас своим термоядерным синтезом. Мы тут новенькие.
Катя и Лена весело рассмеялись, посчитав шутку про синтез милым гиковским юмором.
— Ого, какие вы умные, — улыбнулась Лена, переводя взгляд на притихшего Ло. — А ты, Ло, всегда такой молчаливый? Или Джон за двоих говорит?
Ло почувствовал, как к горлу подкатил липкий ком. Сердце колотилось в ушах как бешеное. Ему хотелось закричать, послать их к черту и закрыть голову руками. Но ладонь Джона на его плече оставалась теплой и надежной. Вспомнив ночные слова о том, что он «сияние» и что Джон его не бросит, Ло сделал глубокий, дрожащий вдох. Он изо всех сил попытался подавить подступающий психоз и заставить себя вести себя как нормальный, обычный человек.
— Я… нет, — хрипло выдавил Ло, сглотнув. Он заставил себя поднять взгляд и посмотреть Лене примерно в область переносицы, чтобы не встречаться глазами. — Просто… задумался. Погода… да, хорошая.
Для любого другого человека эта фраза прозвучала бы банально и немного заторможенно. Но Джон едва заметно улыбнулся — для Ло это был тектонический сдвиг. Парень не закричал, не убежал и не швырнул в них веткой. Он ответил.
— Вот видите, он у нас просто глубокий мыслитель, — тут же подхватил Джон, мастерски сглаживая неловкость и разгружая Ло, чтобы тот мог перевести дух. — Мы тут как раз обсуждали, что солнце — это желтый карлик. Так что Ло контролирует, чтобы наш карлик не превратился в красного гиганта и не поглотил Землю.
Девушки снова заулыбались, окончательно расслабившись.
— Слушайте, парни, вы классные, — сказала Катя, поправляя сумочку. — Мы тут в кофейню неподалеку собирались, за углом. Пойдете с нами? Там отличный холодный латте делают.
Ло мгновенно напрягся. Кофейня — это закрытое пространство, много людей, шум. Для него это было слишком. Его пальцы снова мелко задрожали, а на лбу выступили капельки пота от невероятного напряжения, с которым он удерживал остатки своего самообладания. Он испуганно посмотрел на Джона, умоляя взглядом спасти его от этого кошмара.
Джон сразу заметил, как побледнел Ло и как испуганно заблестели его глаза. Парень выложился на максимум. Для человека, который еще вчера швырялся тарелками и кричал, что ненавидит весь мир, пара связных предложений с незнакомками была сродни прыжку с парашютом. Лимит его ментальных сил на сегодня был полностью исчерпан.
Джон слегка сжал плечо Ло, подавая знак, что все под контролем, и повернулся к девушкам с виноватой, но очаровательной улыбкой.
— Девчонки, предложение просто супер, и от холодного латте мы бы не отказались, — мягко произнес Джон, мастерски забирая всё внимание на себя. — Но у нас, к сожалению, куча дел. Нужно успеть закончить один важный проект до вечера, так что нам пора бежать обратно.
— Ой, как жалко, — искренне расстроилась Катя, переводя взгляд с Джона на Ло. — Вы правда очень интересные парни.
— А давайте тогда телефонами обменяемся? — предложила Лена, уже доставая из сумочки смартфон. — Как освободитесь в какой-нибудь день — пишите, погуляем здесь же в саду. Или в кино сходим.
Ло при упоминании номеров телефонов еще сильнее вжал голову в плечи, но Джон среагировал мгновенно. Он достал свой мобильный и быстро продиктовал цифры.
— Записывайте мой, мы всегда вместе ходим, так что точно не потеряемся.
— Записала! Ладно, Джон, Ло, рады были познакомиться. Удачи с проектом! — девушки помахали руками и, весело переговариваясь, пошли дальше по тропинке.
Как только их шаги затихли, Ло шумно, со свистом выдохнул и буквально рухнул спиной на траву. Его трясло от пережитого напряжения, а по лбу катился холодный пот. Но в его глазах больше не было того дикого, безумного психоза. Была только невероятная, оглушительная усталость и… легкое удивление от самого себя.
— Мы уходим. Прямо сейчас, — хрипло, но без прежней злости сказал Ло, глядя в небо.
— Уходим, сияние мое, уходим, — ласково ответил Джон. Он помог Ло подняться, бережно придерживая его за локоть. Ремешок Джон повязывать не стал — он видел, что Ло слишком истощен, чтобы бежать.
До дома они шли в полной тишине. Ло едва переставлял ноги, полностью погруженный в свои мысли, а Джон просто был рядом, готовый подставить плечо в любую секунду.
Когда они наконец вернулись в квартиру и закрыли за собой дверь, Ло сразу же, прямо в одежде и обуви, завалился на диван в гостиной и уткнулся лицом в подушку. Джон молча снял с него кроссовки, укрыл мягким пледом и ушел на кухню. Там он сел за стол, открыл свою кожаную тетрадь и с улыбкой написал:
«Запись №145.
Сегодня исторический день. Мы вышли в заброшенный сад. Я связал наши руки ремешком, чтобы Ло чувствовал контроль — его это взбесило, но панику сдержало. А потом произошло невероятное. К нам подошли две девушки. Вместо того чтобы сорваться в психоз, Ло попытался вести себя нормально. Он ответил им! Сам! Из него получился отличный, хоть и немного ворчливый собеседник. Они даже оставили нам свои контакты. Сейчас Ло спит без задних ног, полностью истощенный. Но сегодня он победил свой главный страх. И я чертовски им горжусь».
Джон закрыл блокнот, аккуратно положил его на полку и пошел варить кофе, зная, что худшее уже позади.
Через пару дней, когда Лололошка полностью восстановил силы после прогулки, Джон вернулся в квартиру с огромным шуршащим пакетом. Ло сидел на подоконнике и с легким любопытством покосился на гостя. Психоз немного отступил, уступив место привычной тихой меланхолии.
— Так, сияние мое, раз уж готовить мы оба не умеем, а пиццу вчера доели, сегодня у нас терапия искусством, — объявил Джон. Он с грохотом вывалил на большой кухонный стол два небольших холста на подрамниках, кучу тюбиков с акриловыми красками, баночки для воды и целую охапку кистей.
Ло медленно слез с подоконника и подошел к столу. Он брезгливо потрогал пальцем тюбик с ярко-красной краской.
— Рисовать? Ты издеваешься? Я не умею. Я только портить всё умею.
— А тут и не нужно уметь, — Джон выдавил на пластиковую тарелку-палитру жирный мазок синей и белой краски. — Это экспрессионизм. Малюй всё, что у тебя внутри накопилось. Выплесни это на холст.
Ло недоверчиво взял кисть. Сначала он робко размазывал темные, серые и черные цвета — всю ту грязь и боль, что годами копились в его голове. Джон сидел рядом и увлеченно рисовал какую-то абстрактную космическую туманность, постоянно комментируя процесс и шутя. Постепенно Ло увлекся. Сам того не замечая, он начал добавлять на свой холст яркие мазки желтого — цвета солнца и той самой звезды-карлика, про которую рассказывал Джон. На его лице впервые за долгое время появилась слабая, умиротворенная улыбка. Руки парня были перепачканы в синем акриле, но он чувствовал себя по-настоящему спокойным.
Вдруг в коридоре раздался резкий, требовательный звук открывающейся двери. Ло мгновенно вздрогнул, кисть выпала из его пальцев, оставив жирную кляксу на холсте. Улыбка тут же испарилась, а в глазах вспыхнул дикий, животный страх. У Джона не было ключей от входной двери — они были только у…
— Лололошка! Господи, что это за свинарник?! — раздался из коридора строгий, холодный женский голос.
На кухню вошли двое. Высокая, безупречно одетая женщина в дорогом пальто и суровый мужчина в строгом костюме с тяжелым взглядом. Родители Ло. Те самые люди, которые заперли его здесь, наняли сиделку и приезжали лишь изредка, чтобы проверить, «исправился» ли их ненормальный сын.
Мать Ло брезгливо оглядела кухню: разбросанные краски, пятна на столе, испачканные руки сына и Джона.
— Мы платим огромные деньги агентству, чтобы здесь был порядок, а не этот детский сад! И почему уволилась Марфа Петровна?! Она звонила в слезах! — женщина строго посмотрела на Джона. — Вы сиделка или кто? Почему мой сын до сих пор ведет себя как невменяемый?
Отец Ло тяжело вздохнул, даже не глядя на сына.
— Он вообще прогрессирует? Или мы просто так тратим деньги на это ничтожество? Посмотри на него, весь в краске, как пятилетний. Опять устроил психоз?
Ло сжался на стуле, превращаясь в маленькую, беззащитную мишень. Его начало крупно трясти. Все те успехи, прогулка в саду, разговор с девушками — всё это в один миг обесценилось под этим ледяным, критикующим взглядом. В его голове снова зашумело, внутри поднималась глухая, разрушительная ярость, смешанная с желанием прямо сейчас выпрыгнуть в окно, лишь бы не слышать их голосов. Ло судорожно схватился за край стола, готовый перевернуть его вместе со всеми красками и холстами.
Но прежде чем Ло успел закричать или сломать что-то, Джон резко поднялся со своего стула. Его привычная расслабленная полуулыбка исчезла.
Впервые за все время взгляд Джона стал пугающе холодным и твердым. Он сделал шаг вперед, загораживая Ло спиной от его же родителей.
— Добрый день, — ледяным тоном произнес Джон, поправляя очки. — Во-первых, Марфа Петровна уволилась, потому что не умеет общаться с людьми. Во-вторых, если вы пришли сюда, чтобы за секунду разрушить то, что я строил неделями, я попрошу вас покинуть квартиру. Прямо сейчас.
Родители Ло ошарашенно замерли, не ожидая такого отпора от наемного персонала. А Ло из-за спины Джона смотрел на его широкие плечи, и внутри него панический страх начал медленно сменяться шоком. Джон защищал его. От тех, кого Ло боялся больше всего на свете.
Отец Лололошки уже открыл было рот, чтобы поставить наглого сиделку на место и пригрозить немедленным увольнением, но его взгляд случайно упал на кухонный стол. Среди разбросанных тюбиков лежал холст Ло.
Мужчина замер. Он ожидал увидеть там привычные мрачные каракули, черные агрессивные полосы или разорванную в клочья бумагу — всё то, что Ло обычно выдавал в моменты приступов. Но вместо этого с холста на него смотрело яркое, пульсирующее солнце. Да, краска лежала неровно, в углу красовалась жирная клякса от упавшей кисти, но картина буквально дышала жизнью и теплом. В ней не было той глухой, беспросветной ненависти, к которой они привыкли.
Отец сделал шаг в сторону, обходя Джона, и подошел ближе к столу. Он молча всматривался в желтые и синие мазки. Мать Ло тоже замолчала, проследив за взглядом мужа, и удивленно приоткрыла рот.
— Это… ты нарисовал? — тихо, без прежней стальной строгости спросил отец, переводя взгляд на сына.
Ло, все еще дрожащий и готовый к удару, несмело кивнул, сильнее вжимаясь в спину Джона.
— Да. Это солнце. Желтый карлик, — хрипло и почти неслышно пробормотал Ло, неосознанно повторяя слова сиделки. — Оно горит, потому что… потому что так надо. В нем энергия.
В кухне повисла глубокая, непривычная тишина. Отец Ло долго смотрел на своего сломанного, испачканного в краске ребенка, а потом перевел взгляд на Джона. Тот стоял непоколебимо, по-прежнему готовый защищать своего подопечного от любых нападок.
Мужчина тяжело вздохнул, но на этот раз в его вздохе не было разочарования. Только глухая, родительская усталость и едва заметный проблеск надежды. Он медленно опустил руку на плечо своей жены, которая собиралась что-то сказать, и мягко остановил её.
— Марфа действительно была слишком ворчливой, — негромко произнес отец, и на его суровом лице впервые завязалась слабая подобие теплой улыбки. — Мы найдем другую службу доставки еды. Или… Джон, вы ведь справитесь с этим?
Джон внутренне облегченно выдохнул, хотя внешне остался абсолютно спокоен. Он поправил очки и едва заметно кивнул:
— Справимся. Мы как раз планировали освоить кулинарию.
— Хорошо, — отец Ло достал из кармана портмоне, положил на край стола крупную купюру и посмотрел на сына. — Купите еще красок. И… продуктов. Мы поедем. Не будем вам мешать.
Мать Ло, все еще удивленная такой переменой в муже, послушно развернулась вслед за ним.
Перед самым выходом мужчина обернулся и добавил, глядя прямо на Джона:
— Спасибо вам. Кажется, мы впервые за три года видим, что ему… лучше
Когда входная дверь закрылась и в квартире снова воцарился покой, Ло обессиленно откинулся на спину стула. Напряжение ушло так резко, что у него закружилась голова. Он посмотрел на свою картину, потом на деньги на столе, а затем поднял глаза на Джона.
— Они… они не кричали, — прошептал Ло, словно сам себе не веря. — Отец… он улыбнулся. Из-за картины.
Джон подошел к столу, взял испачканную кисть, аккуратно вложил её обратно в руку Ло и подмигнул ему.
— А я что говорил, сияние мое? Искусство творит чудеса. Твой отец просто увидел то же, что вижу я каждый день — как ты светишься сквозь свою темноту. Ну что, давай закрасим эту кляксу и сделаем из неё солнечную вспышку?
Ло шмыгнул носом, вытер щеку испачканной в синем акриле рукой, оставив на лице забавный след, и впервые за всё время искренне, открыто рассмеялся. Хрупкий реальный мир вокруг него больше не казался таким уж безнадежным.
Прошла неделя. Она выдалась невероятно тяжелой, словно психика Лололошки устроила отчаянный, последний бой против подступающего выздоровления.
Ло психовал каждый божий день. Стоило какому-то пустяку пойти не так — будь то слишком громкий гудок машины за окном, пролитый чай или просто дурное предчувствие с утра — его мгновенно срывало в крутое пике. Он кричал, рвал бумагу, запирался в ванной, швырял подушки и по привычке кричал Джону, что ненавидит его, ненавидит этот мир и больше не сделает ни одного шага на улицу.
Джон не спорил. Он не злился, не упрекал Ло в том, что тот «ломает весь прогресс». Он просто был рядом. Собирал разорванные листы, заваривал ромашковый чай, сидел под дверью ванной и терпеливо ждал, пока буря внутри парня утихнет. И каждую ночь, когда Ло наконец засыпал от полного истощения, Джон садился за кухонный стол, открывал свою кожаную тетрадь и методично всё записывал.
К концу недели тетрадь была исписана почти до конца:
«Запись №149.
Утренний срыв. Ло не смог завязать шнурок на кроссовке, психанул, порвал шнурки и забился под кровать. Кричал, что ничтожество. Я сел на пол рядом, рассказал ему историю расшифровки египетских иероглифов. Через час он вылез. Шнурки мы поменяли. На улицу сегодня так и не вышли».
«Запись №151.
Тяжелая ночь. Ло не мог уснуть из-за грозы. Каждая вспышка молнии вызывала у него паническую атаку. Он швырнул в меня чашку (опять мимо, его меткость оставляет желать лучшего) и кричал, что не хочет жить. Я обнял его, прижал к себе и держал, пока его не перестало трясти. Он уснул только под утро, уткнувшись мне в плечо. Сияние мое совсем измучилось».
«Запись №153.
Ло снова заблокировался. Весь день молчит, смотрит в стену. Психует молча — это опаснее всего. Пытался расшевелить его рассказом про квантовую запутанность, но он только отвернулся к стене. Ничего, я подожду. Я не уйду».
В воскресенье вечером на кухне горел мягкий свет настольной лампы. Ло тихо спал в своей комнате, укрытый пледом. Джон устало поправил очки, дописал последнюю строчку в тетради и оставил её раскрытой на столе, чтобы чернила просохли. Сам он отошел в ванную, чтобы умыться прохладной водой и хоть немного смыть усталость этой безумной недели.
Джон устало поправил очки, дописал последнюю строчку в тетради и замер. Шаги. Из комнаты Ло донеслось тихое, несмелое шлепанье босых ног по полу. Парень проснулся от жажды после тяжелой вечерней истерики.
Реакция у Джона была мгновенной. Он прекрасно понимал, что Ло еще слишком уязвим: если он сейчас увидит эти записи, то может воспринять их как слежку или сухой медицинский отчет. Доверие, которое они строили по кирпичику, могло мгновенно рассыпаться.
Одним слитным движением Джон захлопнул кожаную тетрадь, сунул ее в глубокий внутренний карман своей куртки, висевшей на стуле, и как раз в этот момент в проеме кухни появился Лололошка.
Ло выглядел измученным. Волосы растрепаны, глаза покраснели от слез после недавнего психоза, а плечи были испуганно вжаты. Он до смерти боялся, что после сегодняшнего крика и разбитых шнурков Джон соберет вещи. Ло подошел к столу, избегая смотреть Джону в глаза, и трясущейся рукой потянулся к графину с водой. Налив полстакана, он жадно выпил его, шумно выдохнул и наконец поднял взгляд на сиделку.
— Ты… ты еще тут? — хрипло спросил Ло, нервно терзая край своей толстовки. В его голосе смешались стыд, злость на самого себя и дикий, панический страх одиночества. — Почему ты не свалил? Я же орал на тебя весь день. Я придурок. Я всё испортил, да? Ненавидишь меня?
Джон спокойно поднялся со стула. На его лице не было ни капли усталости или раздражения — только то самое теплое, непрошибаемое спокойствие, которое Ло сначала ненавидел, а теперь отчаянно в нем нуждался. Джон подошел ближе и мягко, но уверенно перехватил дрожащие запястья Ло, удерживая их в своих ладонях.
— Ло, посмотри на меня, — тихо, но очень твердо попросил Джон.
Ло несмело поднял глаза.
— Я никуда не уйду, сияние мое, — серьезно сказал Джон, глядя прямо в его бушующие, полные боли зрачки. — Ты можешь психовать всю неделю, можешь рвать шнурки, ломать чашки и кричать, что ненавидишь этот мир. Это нормально. Твоя голова сейчас — как бушующий океан. Но я не собираюсь прыгать за борт при первом же шторме. Мы в одной лодке, помнишь?
Ло всхлипнул. Горький ком, который весь день давил ему на горло, наконец растворился. Вся его ярость, страх и недельное напряжение ушли, оставив после себя лишь чистое, абсолютное облегчение.
— Дурак ты, Джон… — прошептал Ло, и по его щекам покатились быстрые слезы.
Он сделал шаг вперед и уткнулся лбом в плечо Джона, судорожно вцепившись пальцами в его рубашку. Джон обнял его в ответ, бережно прижимая к себе и тихо похлопывая по спине, давая Ло выплакать всю ту боль, что копилась внутри.
Джон сидел на диване в гостиной, внешне абсолютно спокойный, но внутри у него впервые за все время работы завязался тугой, сложный узел. Напротив, прямо перед экраном телевизора, метался Лололошка.
На экране шла какая-то банальная передача о дикой природе, но Ло это совершенно не колыхало. Его зрачки были расширены, он то и дело хватал себя за волосы и кричал прямо в экран.
— Заткнитесь! Заткнитесь все! — срывался на визг Ло, указывая дрожащим пальцем на диктора. — Джон, ты слышишь, какой бред он несет?! Он говорит про меня! Они все говорят про меня, они издеваются! Этот телевизор… он транслирует бред! Они хотят, чтобы я сдох!
Джон мягко поднялся с дивана, но вместо привычного аналитического холода в его груди странно и болезненно кольнуло. За эту безумную неделю в нем что-то бесповоротно изменилось.
Он поймал себя на мысли, что больше не смотрит на Ло как на медицинский случай или тяжелого пациента из отчетов агентства. Ему давно перестало быть важным его ментальное здоровье.
Джон смотрел на растрепанные волосы Ло, на его искусанные в кровь губы, на то, как яростно вздымалась его грудь под безразмерной толстовкой. И понимал, что безумно хочет подойти ближе. Не для того, чтобы удержать по инструкции.
А просто потому, что ему до дрожи нравилось быть с ним. Нравилось чувствовать, как этот дикий, сломанный парень затихает в его руках. Джону до безумия хотелось обнять его — крепко, так, чтобы заглушить весь этот чертов шум в его голове. И, чего он боялся признать даже самому себе, ему нестерпимо хотелось его поцеловать. Прямо сейчас. В эти искусанные, кричащие губы, чтобы Ло наконец замолчал и почувствовал себя в безопасности.
— Ло, сияние мое, тише, — голос Джона слегка дрогнул, но он быстро вернул ему мягкую уверенность.
Он сделал шаг вперед, мягко обходя Ло сбоку, и нажал кнопку выключения на пульте. Экран погас.
— Он врет! Врет! — Ло резко повернулся к Джону, тяжело дыша. Его лицо горело от подступающей истерики. — Зачем ты его выключил?! Ты им веришь, да?! Ты тоже думаешь, что я…
Джон не дал ему договорить. Он сделал еще один быстрый шаг, сокращая расстояние между ними до минимума, и уверенно прижал Ло к своей груди. Он обнял его так крепко, как только мог, утыкаясь носом в его пахнущие лавандовым шампунем волосы.
Ло мгновенно замер. Все его тело натянулось как струна, кулаки уперлись в плечи Джона. Он попытался дернуться, вырваться, привычно крикнуть «отвали», но Джон только сильнее сжал объятия, баюкая его и не позволяя отстраниться.
— Телевизор выключен, Ло. Его больше нет, — тихо, прямо в макушку прошептал Джон, и его сердце колотилось как сумасшедшее. — Есть только ты и я. Слышишь? Весь этот бред остался там, за черным экраном. А здесь — я. Пожалуйста, побудь со мной.
Ло тяжело, рвано хрипел, но сопротивляться силе и этому пугающе нежному теплу Джона у него просто не было сил. Его кулаки на чужих плечах медленно разжались, пальцы судорожно вцепились в ткань рубашки Джона. Он уткнулся лицом в его шею, шумно выдыхая.
Джон чувствовал кожей это горячее дыхание. Его взгляд опустился на приоткрытые губы Ло, которые находились всего в паре сантиметров от его собственных. Желание коснуться их, забрать себе всю эту боль и безумие стало почти невыносимым. Он едва удерживал себя, чтобы не переступить эту последнюю черту.
Ло почувствовал, что эти объятия изменились. Джон держал его не так, как держат буйного пациента во время припадка — не технично и бережно, а судорожно, почти отчаянно. До Ло донеслось бешеное, неровное стучание сердца сиделки, а пальцы Джона слишком крепко вжались в его спину.
Это было слишком близко. Слишком интимно.
Внутри Ло паника перед телевизором мгновенно сменилась новой волной яростной защитной реакции. Он резко, со всей силы уперся ладонями в грудь Джона и оттолкнул его от себя. Джон покачнулся, тяжело дыша, и поспешно поправил съехавшие очки.
— Ты… ты что творишь?! — закричал Ло, отскакивая назад на пару шагов. Его лицо горело, а в глазах снова заплясали опасные искры. — Что это сейчас было?! Зачем ты меня так зажал?! Ты… ты как-то странно на меня смотришь! Не смей так делать!
— Ло, я просто хотел тебя успокоить… — попытался вернуть свой привычный тон Джон, но его голос прозвучал глуше, чем обычно.
— Врешь! Ты странный! — Ло тяжело дышал, его трясло от смеси злости и непонятного, пугающего смущения. — Ты смотришь на меня как на… я не знаю! Пошел ты! Не подходи ко мне! Весь день один бред вокруг, и ты туда же! Убирайся на свою кухню!
Ло резко развернулся, бросился в свою комнату и с грохотом захлопнул дверь, привычно провернув замок.
Джон остался стоять посреди пустой, темной гостиной. Он посмотрел на свои руки, которые еще секунду назад сжимали чужую талию, и тихо, горько усмехнулся. Ло был прав. Он вел себя странно. Профессиональная этика сиделки, правила агентства — всё это полетело к чертям
Джон прошел на кухню, не зажигая верхний свет. Он включил лишь маленькую настольную лампу, достал из куртки свою неизменную кожаную тетрадь и сел за стол. Его пальцы, всегда уверенно державшие ручку, сейчас заметно подрагивали. Он открыл чистую страницу и начал писать. Это был первый раз, когда запись предназначалась не для контроля состояния пациента, а для спасения собственной крыши, которая медленно ехала вслед за крышей Ло.
«Запись №154.
Я официально сошел с ума. Сегодня у Ло был тяжелый приступ, бред преследования через телевизор. Но вместо того, чтобы действовать по инструкции, я сорвался. Я обнял его так, что он всё понял. Испугался, разозлился, заперся.
Я не понимаю, что я чувствую. Точнее, я чертовски хорошо всё понимаю, но боюсь признать. Это больше не работа. Я смотрю на него и не вижу больного парня. Я вижу Ло. Моё невыносимое, сломанное сияние. И мне… мне нравится быть с ним. Мне нравится, как он хмурит брови, когда пытается понять мои истории. Нравится, как его дикая, чистая ярость сменяется детским удивлением, когда я рассказываю про космос. Мне нравится его голос, даже когда он орет на меня и швыряет посуду — потому что в этом крике жизни больше, чем во всем этом фальшивом, сером реальном мире снаружи. Мне хочется защитить его от всего. Мне хочется обнимать его, держать и никогда не отпускать. И мне нестерпимо, до дрожи хочется его поцеловать. Я запутался. Если агентство узнает — меня уволят. Если Ло узнает всё — он возненавидит меня еще сильнее и решит, что я им пользуюсь. Но я уже не могу остановиться»
Джон закрыл тетрадь, спрятал её обратно в карман и устало опустил голову на сложенные руки. За закрытой дверью в комнате Ло было тихо. Джон знал, что впереди у него бессонная ночь, полная мыслей о том, как смотреть Ло в глаза завтра утром.
На следующее утро Джон выглядел тенью самого себя. Бессонная ночь, полная тяжелых мыслей и осознания своей запретной влюбленности, полностью выжала из него силы.
Он был глубоко расстроен, раздавлен этой внутренней борьбой и собственной слабостью.
Когда Лололошка нерешительно приоткрыл дверь своей комнаты и заглянул на кухню, он ожидал увидеть привычного Джона — бодрого, с неизменной ухмылкой, готового с порога завалить его какими-нибудь дурацкими фактами про пиратов или древние цивилизации.
Но Джон молчал. Он сидел за столом, подперев голову рукой. Очки съехали на бок, взгляд был устремлен в одну точку на скатерти, а в глазах застыла глухая, несвойственная ему грусть. Рядом остывала недопитая кружка черного кофе. Джон даже не повернул головы на скрип двери. Эта внезапная, тяжелая тишина от человека, который обычно говорил без умолку, напугала Ло сильнее любой грозы.
Ло почувствовал, как внутри противно сжался знакомый комок паники. Ему казалось, что если Джон замолчал, то весь его хрупкий мир окончательно рушится. Пытаясь скрыть этот нарастающий страх перед тишиной, Ло мгновенно включил свою привычную защитную реакцию — агрессию.
Он шумно прошел к столу, демонстративно зацепив стул, и сердито уставился на сиделку.
— Ты чего тут расселся?! — резко, с наездом крикнул Ло, хотя его голос слегка дрогнул. — Ты вообще почему так сидишь?! Ссутулился весь, смотреть противно! И кружку… ты почему кружку так держишь?! Пальцы растопырил, как придурок! Нормально взять не можешь?!
Джон медленно, словно через силу, поднял на него глаза. В них не было привычной ироничной искорки, только безграничная, усталая печаль. Он тихо, едва слышно вздохнул и убрал руку от остывшего кофе.
— Извини, Ло, — негромко, без тени привычного сарказма ответил Джон, переводя взгляд обратно на стол. — Я просто… немного устал сегодня. Голова раскалывается. Не обращай внимания.
Ло замер, так и не договорив следующую колкость. Этот тихий, покорный тон Джона ударил по нему сильнее, чем если бы тот на него накричал в ответ. Ло привык воевать, привык отбиваться от чужих нотаций, но он совершенно не знал, что делать с расстроенным, сломленным Джоном, который даже не пытается защищаться.
Он нерешительно переступил с ноги на ногу, глядя на поникшие плечи своего сиделки. Ему до боли захотелось, чтобы Джон снова начал улыбаться и называть его своим «сиянием».
Ло замер, вглядываясь в поникшее лицо Джона. Тишина давила на уши сильнее, чем вчерашний бред из телевизора. Страх, вина и паника перемешались внутри парня в один безумный коктейль. Ло судорожно сглотнул, его пальцы впились в ткань толстовки.
— Это… это из-за меня, да?! — вдруг выкрикнул Ло, и его голос сорвался на отчаянный, болезненный визг. — Это из-за того, что я тебя вчера оттолкнул?! Наорал на тебя?! Да?!
Джон вздрогнул от этого крика и резко поднял голову, собираясь остановить подступающий приступ, но Ло уже полностью потерял контроль над собой.
Его воспаленный мозг моментально выстроил самую страшную цепочку:
Джон расстроен, Джон молчит, значит, Джон страдает из-за него, значит, Ло — чудовище, которое портит жизнь единственному дорогому человеку.
— Я так и знал! Я урод! Ничтожество! — Ло схватился за голову, его глаза расширились от дикого, неконтролируемого психоза. — Из-за меня всем только плохо! Я порчу всё, к чему прикасаюсь! Ты тоже теперь страдаешь! Зачем я вообще живу?!
— Ло, стой, успокойся, это не так!.. — Джон резко вскочил со стула, протягивая к нему руки, но парень уже ослеп от собственной паники.
— Не подходи! — дико заорал Ло.
Он резко развернулся, вылетел из кухни и с бешеной скоростью бросился по коридору. Через секунду раздался оглушительный грохот двери ванной комнаты. Замок с треском защелкнулся изнутри.
Джон подбежал к двери через мгновение и со всей силы дернул за ручку. Заперто.
— Ло! Открой дверь! Открой немедленно, слышишь меня?! — Джон тяжело задышал, растратив всю свою ночную меланхолию. Сердце бешено колотилось в горле. Он прижался ухом к прохладному дереву двери.
Из ванной доносились рваные, захлебывающиеся рыдания, грохот падающих баночек с полок и судорожное, безумное дыхание.
— Не открою! Убирайся! — истошно закричал Ло изнутри, и в его голосе слышалась пугающая, финальная решимость. — Я убью себя! Прямо сейчас! Я порежусь, я утоплюсь, мне плевать! Я не хочу больше жить и мучить тебя! Слышишь?! Я убью себя, и всем станет легче! Уходи!
Джон почувствовал, как внутри все похолодело. Это был не просто привычный каприз или крик ради привлечения внимания — Ло сейчас действительно находился в состоянии сильнейшего аффекта. В ванной было зеркало, были бритвенные станки, тяжелые предметы. Оставлять его там одного хотя бы на минуту было смертельно опасно.
Вся профессиональная сдержанность Джона, все его страхи о запретных чувствах и увольнении мгновенно испарились. Остался только дикий, первобытный страх потерять свое сияние. Ло не должен был пострадать.
Джон отступил на шаг назад, выставил вперед плечо и со всей силы, навалившись всем весом, ударил в хлипкую межкомнатную дверь. Дерево жалобно треснуло.
Джон с разбегу ударил плечом в деревянную дверь. Раздался сильный треск. Со второго удара замок не выдержал, косяк с грохотом разлетелся, и дверь распахнулась.
Внутри царил хаос. Зеркало над раковиной было разбито вдребезги. Лололошка стоял в самом углу, тяжело и прерывисто дыша. Его глаза были абсолютно безумными, зрачки расширились так, что почти не было видно радужки. В правой руке он судорожно сжимал крупный, острый осколок зеркального стекла. Из его порезанной ладони по пальцам уже струилась алая кровь.
Увидев ворвавшегося Джона, Ло закричал. Его паника в секунду переросла в чистую, неконтролируемую агрессию, направленную на весь мир — и на Джона в том числе.
— Назад! Назад, я сказал! — взвизгнул Ло. — Не подходи к ко мне! Я убью тебя! Слышишь?! Раз ты не уходишь, я тебя убью, а потом себя! Заткнись, не смотри на меня!
Ло дико замахнулся и с яростным криком набросился на Джона, выставив вперед руку с острым осколком. Он действительно был готов ударить.
Джон даже не попытался уклониться или перехватить его руку профессиональным захватом.
Он просто замер на месте, широко разведя руки в стороны и полностью открывая грудь для удара. На его лице не было ни капли страха. Очки немного съехали, но взгляд оставался пугающе спокойным, глубоким и бесконечно любящим.
Осколок остановился буквально в паре сантиметров от шеи Джона. Ло замер, тяжело хрипя, его рука мелко и крупно дрожала, а острый край стекла едва заметно коснулся кожи Джона, оставив тонкую царапину.
— Ну давай, сияние мое, — тихо, почти шепотом произнес Джон, глядя прямо в безумные глаза Ло. — Если это единственный способ тебя успокоить — бей. Я готов умереть. Но только от твоих рук. Если ты хочешь забрать мою жизнь — забирай. Я всё равно уже полностью принадлежу тебе.
Эти слова ударили по воспаленному мозгу Ло сильнее любого физического отпора. Он ошарашенно захлопал глазами. Рука с осколком начала медленно опускаться. Весь этот дикий, яростный запал психоза разбился о безграничную, пугающую готовность Джона пожертвовать собой.
— Ты… ты больной… — прошептал Ло, и его пальцы бессильно разжались.
Тяжелый осколок с тихим звоном упал на кафельный пол. Ло покачнулся, теряя остатки сил после вспышки адреналина.
Джон тут же сделал шаг вперед, крепко подхватил его под мышки и осторожно опустил на пол, садясь рядом и прижимая дрожащего парня к себе. Ло уткнулся лицом в его плечо, громко, навзрыд разрыдавшись. Его порезанная рука пачкала рубашку Джона кровью, но ни одного из них это сейчас не волновало.
В этот момент в коридоре раздался тяжелый, настойчивый стук во входную дверь квартиры.
— Откройте! Полиция! Соседи снизу вызвали наряд, у вас тут крики и грохот! — грозно донеслось из коридора.
Джон крепче сжал Ло в объятиях, чувствуя, как тот снова панически сжался от звука чужих голосов. Ситуация стала критической: в квартире выбита дверь, разбито зеркало, повсюду кровь, а на пороге стоит полиция. Если они увидят Ло в таком состоянии, его гарантированно заберут в психиатрическую больницу закрытого типа, откуда Джон уже не сможет его вытащить.
Стук во входную дверь повторился, на этот раз сильнее и требовательнее. Ло судорожно вцепился в рубашку Джона, задыхаясь от подступающего ужаса. Соседи снизу давно точили зуб на неспокойного жильца, и теперь они, очевидно, сдали его с потрохами.
— Открывайте, иначе ломаем дверь! Нам известно, что в этой квартире заперт опасный псих, который бросается на людей! — крикнул из коридора грубый голос полицейского.
Было слышно, как представители закона раздражены и взвинчены: вызовы на «психиатрические» адреса никто не любил, они всегда сулили проблемы.
Джон понял, что скрывать состояние Ло уже бесполезно. Полиция знала, куда шла, и они были настроены крайне агрессивно.
— Сияние мое, посиди здесь. Пожалуйста. Я всё решу, — шепнул Джон, быстро отрывая край своего чистого полотенца и наспех, но крепко перевязывая порезанную ладонь Ло, чтобы остановить кровь.
Ло, бледный и дрожащий, только послушно кивнул, забившись под раковину и закрыв голову руками.
Джон поднялся, наступив на осколок зеркала, поправил съехавшие очки и быстрым шагом пошел к входной двери. В его глазах больше не было прежней мягкости — только холодная, расчётливая решимость хищника, защищающего своё.
Он повернул замок и распахнул дверь.
На пороге стояли двое хмурых патрульных в бронежилетах, а за их спинами маячила довольная, злорадствующая соседка снизу.
— Ну наконец-то! — рявкнул старший сержант, бесцеремонно отталкивая Джона плечом и проходя в коридор. — Где этот ваш сумасшедший? Нам поступила жалоба, что он тут крушит всё и угрожает убийством. Мы забираем его до приезда спецбригады.
— Вы никого не заберете, — ледяным, стальным тоном произнес Джон, закрывая за ними дверь и вставая на пути патрульных. — Я его официальный опекун и сиделка от лицензированного агентства. У парня случился бытовой несчастный случай, мы разбили зеркало.
— Слышь, ты мне сказки не рассказывай! — разозлился второй полицейский, заметив кровь на рубашке Джона и выбитую косяком дверь в ванную. — Какой несчастный случай? У тебя вся рубашка в крови, дверь вывернута! Этот придурок на тебя напал? Где он?! Отойти от прохода, быстро, иначе задержим за содействие!
Полицейские схватились за кобуры, их лица перекосило от злости. Они были уверены, что за дверью сидит опасный маньяк, и церемониться не собирались.
В этот момент из ванной медленно, шатаясь, вышел Лололошка.
Его рука была замотана окровавленным полотенцем, лицо было белым как мел, но взгляд… взгляд был прикован только к Джону. Увидев, что полиция наступает на его сиделку, Ло внезапно перестал дрожать. Страх за собственную жизнь уступил место дикому, яростному желанию защитить Джона.
— Не трогайте его… — хрипло произнес Ло, делая шаг вперед и заслоняя Джона собой, несмотря на то, что его самого качало от слабости. — Это я… это я во всем виноват. Он меня спасал. Не трогайте его, пожалуйста…
Полицейские ошарашенно замерли, глядя на исхудавшего, измученного парня, который с такой отчаянной решимостью защищал своего сиделку. Джон аккуратно положил руку на плечо Ло, чувствуя, как сильно тот напряжен. Ситуация балансировала на грани: один неверный жест патрульных — и Ло снова сорвется в безумное пике.
Джон понял, что законные методы и уговоры на этих обозленных патрульных не подействуют. Они уже мысленно скрутили Лололошку и везли его в закрытую лечебницу. Ждать нельзя было ни секунды.
— Назад, Ло. Всё хорошо, — тихо, но уверенно скомандовал Джон, мягко увлекая парня себе за спину.
Одной рукой он удерживал Ло, а второй быстро вытащил из кармана телефон. Джон прекрасно помнил, с какой готовностью суровый отец Ло оставил деньги на столе и как изменился его взгляд, когда он увидел прогресс сына. Для такого человека репутация семьи и покой сына были на первом месте.
Джон быстро нашел в контактах номер отца Ло и нажал на вызов, включив громкую связь, чтобы полицейские слышали каждое слово.
— Слышь, парень, убирай мобилу, руки на капот! — рявкнул старший сержант, делая шаг вперед и уже доставая наручники. — Я кому сказал…
— Алло, — раздался из динамика тяжелый, властный и глубокий голос отца Лололошки. Одного этого тона хватило, чтобы патрульные инстинктивно замерли на месте.
— Александр Викторович, добрый день. Это Джон, сиделка вашего сына, — спокойно и четко произнес Джон, глядя прямо в глаза опешившему сержанту. — У нас здесь небольшая внештатная ситуация. Соседи снизу вызвали наряд полиции. Патрульные сейчас находятся в квартире и, несмотря на мои объяснения, собираются насильно забрать Лололошку в психиатрический распределитель. Скручивают прямо сейчас.
В трубке повисла короткая, ледяная тишина. А затем голос отца Ло изменился, став пугающе тихим и опасным.
— Дай трубку старшему наряда. Сейчас же, — процедил мужчина.
Джон с легкой полуулыбкой протянул телефон сержанту. Тот, заметно растеряв свою спесь, нерешительно взял мобильник.
— Сэр… Старший наряда сержант Колесников… Да мы по вызову… — начал было оправдываться полицейский, но его быстро прервали.
Сержант слушал трубку около тридцати секунд. Его лицо стремительно бледнело, а спесь и злость испарялись, уступая место паническому страху. Он то и дело сглатывал слюну и нервно кивал, хотя собеседник его не видел.
— Да, товарищ полковник… Нет, виноват… Никаких претензий… Всё поняли, вызов ложный… Есть, покинуть квартиру!
Полицейский дрожащими пальцами вернул телефон Джону, испуганно посмотрел на Лололошку, а затем резко развернулся к своему напарнику.
— Всё, отбой. Уходим. Вызов ложный, бытовой конфликт улажен. Пошли быстро!
Они буквально вылетели из квартиры, по пути прихватив под локоть возмущенную соседку, которая пыталась что-то доказать, но сержант лишь рявкнул на неё, чтобы она закрыла рот. Тяжелая входная дверь захлопнулась.
В квартире наконец-то воцарилась тишина. Лололошка стоял, прислонившись спиной к стене, и ошарашенно смотрел на Джона. Его все еще мелко трясло, но паническая атака отступила, сменившись полным непониманием происходящего.
— Они… они ушли? — прошептал Ло, глядя на замотанную полотенцем руку. — Твой отец… он правда их прогнал?
Джон спрятал телефон в карман, подошел к Ло вплотную и аккуратно взял его за здоровое плечо. Вся его напускная жесткость исчезла, осталась только бесконечная нежность.
— Твой отец, Ло. Он действительно заботится о тебе, просто не умел этого показать. Но сейчас это не важно. Они ушли. Ты в безопасности. Пойдем, мне нужно нормально обработать твою руку и наложить швы, пока не началось заражение.
Ло молча кивнул и послушно пошел за Джоном в спальню. Он больше не психовал. Этот безумный день показал ему главное: ради его спасения Джон готов подставиться под нож, пойти против закона и перевернуть весь этот чертов мир.
Джон усадил Лололошку на кровать, притащил аптечку и принялся бережно промывать порезанную ладонь. Ло шипел от боли, но сидел смирно. Чтобы отвлечь его от неприятных процедур, Джон по привычке начал негромко говорить.
— Джон… — тихо перебил его Ло, забинтованная рука которого уже покоилась на коленях. Глаза парня блестели от усталости, а голос звучал хрипло. — Расскажи… А как появляются люди? Ну, вообще. Как из маленьких клеток получается целый человек, который потом думает, злится, сходит с ума? Откуда это всё берется?
Джон мягко улыбнулся, убирая бинты в аптечку. Этот вопрос, заданный с чистым, детским любопытством, заставил его сердце забиться быстрее.
— Это удивительный процесс, сияние мое, — тихо начал Джон, садясь на край кровати рядом с ним. — Всё начинается с двух крошечных клеток, которые несут в себе ДНК — огромный зашифрованный код всего твоего будущего организма. Там записано всё: цвет твоих глаз, форма носа и даже то, какими бурными будут твои эмоции. Клетки делятся, превращаются в миллиарды других. Сначала бьется крошечное сердце, потом формируется мозг… Человеческое тело — это самая сложная и прекрасная биомашина во Вселенной. Миллионы процессов работают одновременно, просто чтобы ты сейчас сидел здесь, дышал и смотрел на меня…
Голос Джона становился все тише и медленнее. Бессонная ночь, тяжелое утро, выбитая дверь и дикий стресс с полицией окончательно истощили его.
Он и сам не заметил, как его веки потяжелели, голова опустилась на плечо Ло, а фраза оборвалась на полуслове. Джон мгновенно провалился в глубокий, мертвецкий сон.
Ло, который жадно впитывал каждое слово, резко нахмурился. Тишина снова больно ударила по его взвинченным нервам. Внутренний психоз, дремавший под воздействием мягкого голоса, моментально оскалился защитной реакцией.
— Эй! Ты чего замолчал?! — злобно и громко спросил Ло, дернув плечом. — Опять издеваешься?! Договаривай, слышишь! Почему ты…
Ло резко осекся, повернув голову.
Ожидаемой ухмылки или иронии на лице Джона не было. Сиделка спал, тихо и мерно дыша, уткнувшись носом прямо в изгиб шеи Ло. Его очки немного съехали, а лицо выглядело таким беззащитным, бледным и измученным, что Ло замер.
Вся злость парня испарилась в ту же секунду. Ло смотрел на спящего Джона и вспоминал, как этот человек сегодня закрыл его своим телом от осколка стекла. Вспоминал, как Джон сказал, что готов умереть от его рук. Вспоминал его теплые, отчаянные объятия в гостиной.
В груди Ло что-то сладко и болезненно сжалось. Он впервые осознал, насколько Джон ему дорог. Что этот невыносимый парень в очках — его единственная зацепка за реальный мир, его спасение.
Ло медленно, стараясь не дышать, повернулся к нему всем телом. Сердце колотилось в ушах так, что заглушало все мысли. Дрожащими пальцами здоровой руки Ло аккуратно, едва касаясь, поправил съехавшие очки на переносице Джона. А затем, зажмурив отчаянно глаза и чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска, Ло подался вперед.
Он робко, невероятно нежно прижался губами к прохладной щеке спящего Джона. Поцелуй вышел коротким, почти невесомым, но для Ло он стал настоящим взрывом сверхновой звезды. Он замер на несколько секунд, чувствуя кожей тепло чужого дыхания, а затем медленно отстранился.
Джон не проснулся, лишь тихо вздохнул во сне и инстинктивно прижался ближе к Ло, устраиваясь поудобнее. Ло слабо улыбнулся — впервые без тени безумия. Он аккуратно прилег рядом на кровать, позволяя Джону спать на его плече, и укрыл их обоих теплым пледом. В эту ночь его демоны наконец замолчали.
Лололошка лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы не потревожить чужой сон. Джон спал так крепко, словно не спал несколько дней подряд, — впрочем, так оно и было. Его голова все еще уютно покоилась на плече Ло, а горячее дыхание щекотало шею.
Ло повернул голову и принялся внимательно, сантиметр за сантиметром, разглядывать лицо своего сиделки.
Без своей вечной язвительной ухмылки и настороженного взгляда Джон казался совсем другим. Каким-то домашним и беззащитным.
Взгляд Ло переместился на прическу Джона. За этот безумный, полный драк и погромов день его темные кучерявые волосы окончательно растрепались. Кудряшки мелкими колечками непослушно торчали в разные стороны, падали на лоб и забавно пружинили при каждом вздохе.
Ло присмотрелся внимательнее, и в его голове родилась совершенно дурацкая, но такая очевидная ассоциация.
«Да он же вылитый барашек... или овца», — подумал Ло, и его губы сами собой расползлись в улыбке.
Эта мысль показалась ему настолько абсурдной и смешной, что из груди вырвался тихий, приглушенный смешок. Ло поспешно зажал рот здоровой рукой, чтобы не расхохотаться в голос.
Этот невыносимый парень, который только что хладнокровно строил полицию, читал лекции про квантовую физику и заявлял, что готов умереть, сейчас лежал рядом, свернувшись калачиком, и напоминал кудрявую, пушистую овечку.
Ло не выдержал. Он осторожно, одними кончиками пальцев коснулся одной из кудряшек Джона. Волосы оказались удивительно мягкими на ощупь. Ло аккуратно потянул за колечко волос, отпустил его, и оно забавно прыгнуло обратно на место.
Парень снова тихонько фыркнул, пряча лицо в подушку, чтобы сдержать смех. Его внутренние демоны, которые всю неделю кричали о ненависти к людям, сейчас полностью капитулировали перед этой нелепой, кучерявой овечкой, спящей на его плече.
Джон во сне забавно сморщил нос, словно почувствовал щекотку, и что-то невнятно пробормотал, еще сильнее утыкаясь в толстовку Ло. Ло замер, перестав смеяться, и бережно приобнял его за плечи свободной рукой. Смех ушел, оставив после себя невероятное, щемящее тепло. Ему определенно нравился этот кудрявый придурок.
Утром солнце мягко заливало спальню. Джон все еще спал без задних ног, тихо сопя на плече Лололошки. За эту ночь Ло просыпался несколько раз, но теперь страх не мучил его. Наоборот, каждый раз, видя перед собой растрепанные темные кудри, он чувствовал странный покой.
Окончательно проснувшись часов в девять, Ло осторожно, стараясь не шевелиться, вытянул свое затекшее плечо из-под головы Джона. Тот лишь недовольно проворчал что-то во сне, перевернулся на бок и обнял подушку, подтянув одеяло до самого носа.
Кудрявая шевелюра на его голове теперь напоминала настоящее взорвавшееся птичье гнездо.
Ло тихонько сполз с кровати.
Забинтованная ладонь немного ныла, но левая рука была полностью свободна. Он на цыпочках прокрался в ванную, нашел на полке свою старую пластиковую расческу-гребень и вернулся в спальню. В его глазах плясали редкие, совершенно безвредные озорные искорки.
«Надо привести эту овцу в порядок», — ухмыльнулся про себя Ло.
Он аккуратно сел на край матраса прямо за спиной спящего Джона. Затаив дыхание, Ло поднес расческу к волосам сиделки и запустил зубья в самую гущу темных колечек.
Но реальность оказалась суровее ожиданий. Кудри Джона были не просто пушистыми — они запутались за ночь так сильно, что гребень намертво застрял в них при первом же движении.
Ло растерялся, попытался потянуть расческу чуть сильнее, и это, естественно, дернуло корни волос.
— Ай! Мать твою! — Джон мгновенно подорвался на кровати, как от удара током, дико озираясь по сторонам спросонья. — Что?! Где?! Нападение?!
Очки его остались на тумбочке, поэтому он смешно щурился, пытаясь разглядеть обстановку. Из его головы торчала застрявшая вертикально вверх пластиковая расческа Ло, что делало его похожим на какого-то безумного кучерявого панка.
Ло замер с поднятыми руками, а потом не выдержал. Весь утренний психоз, который обычно накрывал его после пробуждения, полностью утонул в приступе безумного смеха. Ло согнулся пополам, хватаясь за живот здоровой рукой, и начал громко, до слез хохотать, указывая пальцем на голову Джона.
— Ты… ты бы себя видел! — сквозь смех выдавил Ло, едва дыша. — Барашек! Настоящий кудрявый барашек с антенной!
Джон наконец нащупал очки на тумбочке, нацепил их на нос, посмотрел в зеркальный шкаф напротив и обреченно вздохнул.
Затем он перевел взгляд на заливающегося смехом Ло. На бледных щеках парня наконец-то появился здоровый румянец, а в глазах горела чистая, искренняя радость — без капли того безумия, с которым они боролись всю неделю.
Джон медленно потянулся рукой к макушке, аккуратно высвободил расческу и со своей привычной, теплой полуулыбкой посмотрел на Ло.
— Ну спасибо, сияние мое, — наигранно ворчливо протянул Джон, приглаживая буйные кудри, которые все равно топорщились в разные стороны. — Я, конечно, знал, что ты у меня парикмахер от Бога, но чтобы настолько… Тебе повезло, что я слишком сильно люблю твой смех, иначе я бы заставил тебя расчесывать меня до вечера.
Ло мгновенно перестал смеяться, зацепившись за слово «люблю». Его уши тут же предательски покраснели, но он не разозлился и не убежал, как делал обычно.
Он лишь смущенно фыркнул, забрал у Джона гребень и тихо буркнул:
— Сам ты… парикмахер. И вообще, кудри у тебя дурацкие. Мягкие слишком.
Джон улыбнулся еще шире, понимая, что это утро — самая большая их победа за всё время.
Джон поднялся с кровати, сладко потянулся и задорно посмотрел на Лололошку.
— Ну раз прическа у меня дурацкая, то с тебя компенсация, сияние мое. Пошли на кухню. Раз поварихи нет, будем жарить яичницу. Вместе.
Лицо Ло мгновенно изменилось. Веселость как ветром сдуло, а в глазах снова замелькал знакомый, липкий страх. Кухня. Плита. Горячая сковорода. Ножи. Всё это слишком сильно напоминало ему о недавнем погроме, о разбитой тарелке с рагу, о крови и о бритве в ванной. Его руки снова мелко задрожали, и он инстинктивно прижал забинтованную ладонь к груди.
— Я… я не хочу, — испуганно пробормотал Ло, отступая на шаг обратно к кровати. — Я опять всё испорчу. Я сожгу её, или сковородку в тебя кину, или… Джон, я боюсь. Я не нормальный, ты же знаешь. Мне нельзя к плите.
Джон подошел ближе. Спокойно, без лишней суеты он взял Ло за здоровую руку и легонько сжал его ладонь, передавая свое непрошибаемое спокойствие.
— Эй, посмотри на меня, — мягко сказал Джон, заглядывая парню в глаза сквозь очки. — Ты ничего не сожжешь. Потому что я буду держать тебя за руку.
Разбивать яйца ты будешь левой, а я буду контролировать огонь. Никаких тарелок летать не будет, обещаю. Доверься мне.
Ло тяжело выдохнул, всматриваясь в эти безумные кучерявые волосы, которые все еще забавно топорщились в разные стороны. Страх внутри него понемногу уступил место этому странному, теплому доверию. Он покорно кивнул и поплелся за Джоном на кухню.
Процесс оказался хаотичным, но на удивление мирным. Ло, неуклюже действуя одной левой рукой, умудрился уронить одно яйцо прямо на пол, отчего сначала испуганно сжался, ожидая крика.
Но Джон лишь рассмеялся, быстро вытер пол тряпкой и сказал, что это «жертва богам кулинарии». Под тихий, размеренный бубнеж Джона о том, как правильно солить желтки, Ло окончательно расслабился. На сковороде аппетитно зашкворчало.
Ло стоял совсем близко к Джону, чувствуя плечом его тепло, и внутри него разливалось удивительное чувство нормальности. Как будто они обычные люди в обычном, безопасном мире.
Идиллию прервал резкий, уверенный щелчок открывающейся входной двери. Ло мгновенно замер, выронив лопатку для жарки прямо в сковороду. Стука не было — значит, вошли те, у кого есть ключи.
В коридоре послышались тяжелые, строгие шаги. На кухню вошли родители Ло. Александр Викторович и его жена. После вчерашнего звонка отца и инцидента с полицией они явно не смогли усидеть дома.
Отец Ло, одетый в дорогое пальто, строго оглядел кухню: разбитая и наспех заколоченная дверь в ванную, выключенный телевизор, следы вчерашнего погрома, которые Джон еще не успел полностью ликвидировать, и забинтованная рука сына. Но затем его взгляд переместился на плиту, где шкворчала яичница, и на Ло, который стоял рядом с Джоном — испуганный, но… живой и не бросающийся с кулаками.
Мать Ло всплеснула руками, увидев бинт на руке сына:
— Господи, Лололошка! Что с твоей рукой?! Александр, посмотри на это, они тут кровь проливали!
Но отец Ло лишь жестом остановил жену. Он подошел ближе к столу, внимательно всматриваясь в бледное лицо сына, а затем перевел взгляд на Джона, у которого на голове до сих пор красовался безумный кудрявый взрыв от утренней расчески.
— Я вижу, ночь у вас выдалась… оживленная, — негромко произнес отец, и в его голосе, вопреки ожиданиям Ло, не было ярости. Скорее, глубокое удивление и суровая забота. — Джон, телефон разрывался от звонков из министерства и полиции. Мне пришлось задействовать все связи, чтобы замять это дело. Соседи снизу требовали выселения.
Ло сжался, ожидая, что сейчас начнется скандал и Джона уволят, но отец Ло вдруг тяжело вздохнул и положил руку сыну на здоровое плечо.
— Но я вижу, что вы… справились, — тихо добавил мужчина, глядя на сковороду с завтраком. — Ты готовишь, сын? Сам?
Ло несмело кивнул, бросив быстрый, умоляющий взгляд на Джона.
Джон сделал шаг вперед, загораживая Ло своим плечом, и спокойно поправил очки.
— Александр Викторович, мы как раз садимся завтракать. Несчастный случай с зеркалом исчерпан, рука обработана. Ло держится молодцом. Если вы пришли проверить его состояние — вы видите, он делает огромные успехи. Но сейчас ему нужен покой и горячий завтрак.
Родители переглянулись. Мать Ло молча подошла к сыну, несмело погладила его по растрепанным волосам, чего не делала уже очень давно, и тихо сказала:
— Мы привезли тебе новые лекарства и… продукты. Они в коридоре. Мы не будем мешать. Александр, пойдем.
Отец Ло кивнул, задержав взгляд на Джоне.
— Береги его, парень. Похоже, ты единственный, кого он вообще готов впустить в свою жизнь. Деньги на ремонт двери я переведу на твой счет.
Джон повернулся к нему, выключил плиту и со своей самой теплой, кудрявой улыбкой подмигнул:
— Ну что, сияние мое?
полицию пережили. Теперь остался самый главный враг — остывающая яичница. Садись за стол, парикмахер.
Ло посмотрел на него, и на его глазах снова выступили слезы, но на этот раз он улыбнулся в ответ. Реальный мир вокруг него медленно, но верно переставал быть врагом.
Джон ненадолго отошел в прихожую, чтобы забрать пакеты с вещами, которые оставили родители, и запереть входную дверь. На кухне на несколько минут воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим шкворчанием яичницы.
Но как только фигура сиделки скрылась в коридоре, атмосфера между Лололошкой и его родителями мгновенно изменилась.
Напряжение, которое Ло сдерживал изо всех сил ради Джона, прорвалось наружу уродливой, неуправляемой волной. Ло резко повернулся к отцу и матери, его глаза опасно сузились, а забинтованная рука судорожно сжалась в кулак.
— Зачем вы приперлись?! — злобно, с ненавистью выплюнул Ло, делая шаг к ним. — Пришли посмотреть, как продвигается лечение вашего дефектного сыночка?! Проверить, отмыл ли я стены?! Ненавижу вас! Забирайте свои подачки и убирайтесь! Видеть вас не могу!
Мать Ло отшатнулась, её лицо перекосило от брезгливости и злости. А отец, чья недавняя мягкость мгновенно испарилась от такой открытой агрессии, резко помрачнел.
Его взгляд стал ледяным и жестоким. Вся та многолетняя обида и стыд за сломанного ребенка, которые они прятали за деньгами и наемными сиделками, вырвались наружу.
— Хватит! — злобно отчеканил отец, делая шаг вперед и буквально подавляя Ло своим авторитетом. — Как же я жалею, что мы вообще оставили тебя в этой квартире, а не сдали в закрытый интернат три года назад! Нам стыдно за тебя перед каждым знакомым! Ты — наше вечное, несмываемое пятно позора!
— Да лучше бы мы вообще тебя не рожали! — в слезах ярости выкрикнула мать, брезгливо глядя на перепачканного в краске и крови сына. — От тебя одни проблемы, расходы и вечный кошмар! Ты сломал нам жизнь! Мы проклинаем тот день, когда ты появился на свет!
Эти слова, произнесенные с абсолютной, искренней жестокостью, ударили Ло прямо в сердце. Он замер, его рот приоткрылся, а из глаз хлынули слезы. Родители резко развернулись и, громко хлопая дверями, выскочили из квартиры, даже не дождавшись Джона.
Когда Джон вернулся на кухню, родителей уже не было. На плите безнадежно догорала яичница, а посреди комнаты на коленях сидел Лололошка.
Он обхватил себя руками, мелко дрожал и тихо, страшно выл от невыносимой душевной боли, повторяя одни и те же слова:
«Лучше бы не рожали... стыдно... они жалеют...»
Джон мгновенно бросил пакеты, подлетел к Ло и упал перед ним на колени, крепко прижимая его к своей груди и пряча в своих кучерявых волосах. Он понял, что пока его не было, случилось что-то непоправимо ужасное.
Лололошка словно закаменел. Он перестал плакать, кричать и бросаться вещами. Вся дикая ярость, бушевавшая в нем последние дни, ушла, оставив после себя лишь мертвую, пугающую пустоту. Ло сидел на кровати, бездумно уставившись в одну точку на стене.
Он не моргал, не реагировал на звуки и даже не дергался, когда Джон осторожно касался его плеча.
Слова родителей: «Лучше бы вообще не рожали» — полностью уничтожили его волю к жизни. Он впал в самый глубокий и тихий психоз за всю историю. Ло превратился в живую куклу. Он не хотел есть, отказывался пить воду, а из его глаз изредка, совершенно беззвучно, катились слезы.
Джон не отходил от него ни на шаг. Профессиональный долг сиделки окончательно уступил место безумной, отчаянной любви. Джон понимал: если сейчас оставить Ло в этой звенящей тишине, его разум окончательно угаснет.
И Джон начал бороться. Он возвращал Ло к жизни буквально по часам, по минутам, используя единственное свое оружие — голос.
Он часами сидел рядом на кровати, держа Ло за здоровую руку, и говорил. Без остановки.
— Слышишь меня, сияние мое? — тихо, с безграничной нежностью шептал Джон, перебирая пальцами здоровой руки Ло. — Ты нужен этому миру. Ты нужен мне. Вся Вселенная миллиарды лет работала над тем, чтобы атом к атому собрать именно тебя. И никакие чужие, глупые слова не могут это изменить.
Джон заставлял его делать маленькие глотки воды из ложечки, как маленького ребенка. Сам умывал его лицо прохладной водой, бережно менял повязки на порезанной руке. И постоянно рассказывал истории. Про то, как из космической пыли рождаются новые миры, про глубоководных рыб, которые светятся в самой непроглядной тьме океана, про древних философов, которые искали смысл жизни.
На третий день этой безмолвной катастрофы Джон сидел напротив Ло. Голос Джона уже охрип от непрерывного чтения вслух. Его безумные кучерявые волосы были растрепаны, под глазами залегли глубокие тени от бессонницы, но он упорно продолжал говорить, сжимая холодную ладонь парня.
— ...И тогда ученые поняли, что даже у самой далекой и одинокой звезды всегда есть гравитационное поле, которое притягивает к себе другие планеты. Никто во Вселенной не создан для того, чтобы быть абсолютно одному, Ло. У каждой звезды есть кто-то, кто вращается вокруг нее. Для меня эта звезда — ты. И я никуда не улечу с твоей орбиты.
Вдруг пальцы Ло в руке Джона едва заметно дрогнули. Джон замер, боясь спугнуть этот момент.
Ло медленно, словно преодолевая страшную тяжесть, повернул голову. Его взгляд, три дня бывший абсолютно пустым, с трудом сфокусировался на лице сиделки. Он долго всматривался в усталые глаза Джона за стеклами очков, в его взъерошенные кудри, которые Ло совсем недавно сравнивал с барашком.
— Джон… — хрипло, едва слышно прошептал Ло. Его губы, искусанные и сухие, едва шевелились. — Ты… ты правда не уйдешь? Тебе… не стыдно за меня?
Джон почувствовал, как у него самого перехватило дыхание, а к горлу подступил горячий ком. Он быстро пересел ближе, бережно обхватил лицо Ло обеими руками, заставляя смотреть только на себя.
— Никогда, слышишь? — горячо, со слезами на глазах ответил Джон. — Мне плевать на их стыд, плевать на весь этот фальшивый мир. Ты — самое лучшее, самое яркое и прекрасное, что случилось со мной в этой жизни. Я горжусь тобой каждую секунду.
Ло всхлипнул — впервые за три дня осознанно и громко. Он потянулся вперед, утыкаясь лицом в плечо Джона и судорожно вцепляясь пальцами в его домашнюю футболку. Его хрупкое сознание, вытащенное Джоном из глухой темноты, наконец-то обрело опору.
Прошел месяц. Это были самые счастливые и спокойные тридцать дней в их жизни. Лололошка медленно, но уверенно возвращался к реальности. Он больше не кричал на телевизор, подолгу сидел с Джоном на кухне, слушая его бесконечные истории про космос, и даже начал искренне улыбаться, когда в очередной раз ласково трепал Джона по его забавным кучерявым волосам.
Они жили в своем хрупком, изолированном мирке, где не было места жестоким родителям и злобным соседям. Были только они вдвоем.
Всё рухнуло в один дождливый вторник.
У Джона зазвонил телефон. На том конце провода дрожащий голос врача сообщил страшную весть: его семья — родители и младшая сестра — попали в ужасную автомобильную аварию на трассе. Все они находились в реанимации в критическом состоянии между жизнью и смертью.
Джон побелел как мел. Он судорожно хватал ртом воздух, не в силах связать и двух слов. Ло, заметив это, испуганно сжался.
— Ло, сияние мое, послушай меня внимательно, — задыхаясь от нахлынувшего ужаса, Джон схватил Ло за плечи. — Мне нужно уехать. Срочно. В другой город, в больницу к семье. Я вернусь, слышишь?! Я обязательно вернусь, как только всё прояснится! Пожалуйста, держись. Пей лекарства. Не зарывайся в себя. Я люблю тебя, слышишь?!
Джон оставил на столе телефон, ключи, быстро поцеловал Ло в макушку и выбежал из квартиры, громко хлопнув дверью.
Ло остался один.
В первый день он держался. Он сидел на подоконнике, послушно пил таблетки и неотрывно смотрел на дорогу, ожидая, когда знакомая фигура в очках появится во дворе. Он верил Джону.
Прошло три дня. От Джона не было никаких вестей. Его телефон остался в квартире, связаться с ним было невозможно. В голове Ло начали копошиться первые черные мысли.
Прошла неделя. Одиночество давило на стены квартиры с утроенной силой. В тишине пустых комнат Ло снова и снова начал слышать ледяные голоса своих родителей: «Ты наше вечное пятно позора… Лучше бы мы тебя не рожали… Жалеем, что оставили…»
На вторую неделю Ло перестал есть. Он часами лежал на кровати, свернувшись калачиком, и смотрел на подушку, где всё еще оставалось несколько темных кудрявых волосков Джона. Воспаленный, измученный мозг Ло, не выдержав долгого отсутствия своего единственного якоря, выстроил самую страшную, разрушительную логику.
«Он не вернется. Он просто использовал аварию как предлог, чтобы сбежать. Он устал от моих психозов. Ему тоже стало стыдно за меня. Я никому не нужен в этом чертовом реальном мире. Даже ему».
На пятнадцатый день тишина в квартире стала абсолютно невыносимой. Ло медленно поднялся с кровати. Его взгляд был пустым, лишенным каких-либо эмоций. Больше не было ни ярости, ни криков. Только глухое, леденящее смирение.
Он прошел в ванную комнату — ту самую, где Джон когда-то выбил дверь ради него. На полу всё еще лежали мелкие, незамеченные во время уборки осколки старого зеркала. Ло опустился на колени, выбрал самый острый, длинный осколок и зашел в душевую кабину.
В его голове больше не было шума. Там царил идеальный, мертвый покой. Одиночество победило.
— Извини, Джон… — едва слышно прошептал Ло в пустоту. — Ты пытался. Но я действительно просто поломанный.
Ло зажмурился и с силой провел острым стеклом по своим запястьям — глубоко, наотмашь, не оставляя себе ни единого шанса. Острая боль на секунду обожгла кожу, но затем сменилась приятным, убаюкивающим теплом. Алая кровь хлынула на белый кафель, смывая последние остатки его измученного сознания. Ло медленно опустил голову на колени, закрывая глаза. Его дыхание становилось всё реже, пока не прекратилось совсем. Его демоны наконец-то замолчали навсегда.
Через два дня Джон, измученный, осунувшийся, похоронивший отца и оставивший идущую на поправку сестру в больнице, на полной скорости примчался обратно. Он влетел в квартиру с одной лишь мыслью — обнять свое сияние.
Но в квартире пахло сыростью и звенящей, мертвой тишиной.
Джон бросился по коридору, выкрикивая его имя, пока не добежал до ванной. Увидев то, что произошло внутри, Джон упал на колени прямо в застывшую на полу кровь. Он прижал к себе холодное, безжизненное тело Ло, сжимая его в отчаянных объятиях, и закричал так, что сорвал голос. Он опоздал. Мир, который они так бережно строили, окончательно разлетелся вдребезги.
После похорон Лололошки реальный мир для Джона окончательно перестал существовать. Он превратился в серые, бессмысленные декорации. Джон ходил, говорил и оформлял документы на автомате, словно внутри него выключили тот самый ядерный реактор, о котором он когда-то рассказывал своему сиянию.
В последний вечер в опустевшей квартире Джон сел за кухонный стол. Перед ним лежала старая кожаная тетрадь, исписанная вдоль и поперек. Он открыл самую последнюю, чистую страницу, взял ручку и вывел дрожащей рукой:
«Запись №160.
Я вернулся, Ло. Но тебя здесь нет. В ванной до сих пор пахнет железом, а на полу остался след, который я так и не смог отмыть. Твои родители не пришли на похороны. Им снова было „стыдно“. Но мне плевать на них. Ты верил, что я бросил тебя. Думал, что ты мне не нужен. Как же ты ошибался, сияние мое. Ты был единственным, ради чего мне хотелось просыпаться в этой чертовой реальности.
Я не смог удержать тебя на своей орбите. Моя гравитация оказалась слишком слабой. Но я обещал тебе, что мы в одной лодке. И я никогда не нарушаю своих обещаний. Подожди меня еще совсем немного. Скоро шторм закончится».
Джон захлопнул тетрадь и бережно убрал её во внутренний карман куртки.
На следующий день он выставил на срочную продажу всё, что у него было: его квартиру, в которой он жил, и свою старую машину.
Покупатели нашлись мгновенно — цена была смешной, Джон не торговался. Риелторы и новые владельцы, подписывая бумаги, с недоумением смотрели на этого бледного, осунувшегося парня с безумными, растрепанными кудрями.
На его лице больше не было привычной язвительной ухмылки, только пугающее, ледяное спокойствие.
— Молодой человек, а куда вы так спешите? — удивленно спросила женщина-покупатель, забирая ключи от квартиры. — Зачем продавать всё имущество под чистую, да еще так дешего? Куда вы уходите?
Джон остановился в дверях, в последний раз окинув взглядом коридор Он поправил съехавшие очки, и на его губах впервые за долгое время появилась слабая, удивительно мягкая и счастливая улыбка.
— Я ухожу, потому что меня ждет любимый человек, — тихо, но очень уверенно ответил Джон. — Он не умеет долго ждать один. Он начинает паниковать. Я и так слишком сильно опоздал.
Он вышел на улицу, где шел точно такой же проливной дождь, как и в день его отъезда. Джон доехал до того самого заброшенного яблоневого сада, где они когда-то сидели на траве и разговаривали про солнце.
На руке Джона по-прежнему был намотан тот самый тканевый ремешок, которым он когда-то связывал их запястья.
Джон сел под старой яблоней, достал из кармана оставшиеся сильные лекарства, которые раньше выписывали Ло для подавления тяжелых приступов, и без колебаний принял всю упаковку.
Дождь стучал по листьям, смывая с его лица слезы. Джон закрыл глаза, чувствуя, как по телу медленно разливается знакомое, убаюкивающее тепло, уносящее его прочь из серого реального мира. Сознание угасало, и в последние секунды жизни Джону показалось, что темнота вокруг него внезапно взорвалась ослепительным, чистым золотым светом. И в этом свете его снова кто-то крепко держал за руку.
Примечания:
я пиздец плакала пока писала 😭 попозже напишу хороший финал) если захотите
