Наша общая орбита

Джон влетел в квартиру, громко выкрикивая имя Лололошки. Сердце бешено стучало в груди, предчувствие было самым скверным. Ответом ему была лишь леденящая, звенящая тишина пустых комнат. Джон рванулся по коридору и ворвался в ванную. Картина, представшая перед его глазами, заставила его мир остановиться: Ло лежал в душевой кабине, его бледное лицо было абсолютно бескровным, а из глубоких порезов на запястьях на белый кафель всё еще толчками уходила жизнь. — Нет, нет, нет! Ло! Сияние мое, только не это! — в панике закричал Джон, падая на колени прямо в багровую лужу. Он среагировал мгновенно, на чистом адреналине. Одной рукой он намертво пережал кровоточащие вены на запястье Ло, а второй судорожно вытащил телефон и набрал экстренный номер: — Скорую! Срочно! Суицид, сильная кровопотеря, парень умирает! Адрес... быстрее, умоляю! Джон сорвал с себя рубашку, зубами разорвал её на полосы и со всей силы затянул жгуты на руках Ло, останавливая фонтаны крови. Он прижал безжизненную голову парня к своей груди, утыкаясь носом в его холодные волосы, и начал судорожно проверять пульс на шее. Пульса не было. Ло не дышал. Он был без сознания, полностью уйдя за черту. — Дыши, Ло, дыши! Пожалуйста, не смей умирать! Ты обещал, что мы в одной лодке! — кричал Джон, начиная делать ему искусственное дыхание и отчаянный массаж сердца.  Каждая секунда казалась вечностью. Джон давил на грудную клетку, вкладывая в эти движения всю свою жизнь, всю свою безумную любовь, умоляя вселенную не забирать его сияние. Медики приехали через рекордные семь минут. Они ворвались в ванную, бесцеремонно оттолкнули плачущего, перепачканного в крови Джона и начали реанимацию прямо на полу. Разряд дефибриллятора, второй... — Есть ритм! Слабый, но есть! Носилки, быстро, мы его теряем! Джон сидел на жестком пластиковом стуле в палате реанимации уже третьи сутки. За это время он ни разу не сомкнул глаз, не сделал ни одного глотка воды и не отходил от кровати Лололошки. Весь его мир рухнул. В той страшной аварии на трассе врачи не смогли спасти никого — и его родители..погибли Джон остался абсолютно один в этом холодном, сером реальном мире. У него больше не было никого, кроме этого бледного, подключенного к аппаратам парня. Его некогда пушистые, кучерявые волосы сейчас превратились в совершенно спутанный колтун, лицо осунулось, а под глазами залегли черные тени. На его глазах застыли слезы, которые он больше не пытался скрывать. Впервые в жизни этот непрошибаемый, ироничный парень в очках чувствовал себя полностью раздавленным и беспомощным. Ло лежал неподвижно, бледный, словно простыня. В его горло была вставлена трубка искусственной вентиляции легких, которая мерно и шумно качала воздух вместо него. Обе его руки были намертво забинтованы толстыми слоями марли. Джон бережно, едва дыша, держал Ло за кончики пальцев, прижался лбом к холодному металлическому краю кровати и тихо, навзрыд разрыдался.  Его голос, всегда такой уверенный, сейчас хрипел и срывался от невыносимой боли. — Ло… сияние мое, пожалуйста. Открой глаза. Умоляю тебя, вернись ко мне, — шептал Джон, и его слезы падали прямо на простыню. — У меня больше никого нет, Ло… Слышишь? Моя семья… они все погибли. Я остался совсем один. Мне больше некуда идти и не ради кого жить. Пожалуйста, не бросай меня. Не оставляй меня здесь одного. Ты нужен мне… Ты — всё, что у меня осталось. Пожалуйста, дыши… Джон продолжал этот отчаянный, полный слез и боли монолог час за часом, сжимая холодные пальцы Ло. Он умолял парня вернуться не только ради самого Ло, но и ради себя, потому что без своего сияния Джон просто не видел смысла просыпаться завтра. Ближе к вечеру третьего дня писк мониторов внезапно изменился, став чуть чаще. Джон резко вскинул голову. Пальцы Ло в его ладони едва заметно, слабо дрогнули. Длинные ресницы парня затрепетали, и Ло медленно, с огромным трудом приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, но как только он зацепился за плачущего Джона и его растрепанные кудри, в глубине его зрачков блеснула слабая, осознанная искорка. Ло увидел его боль. И услышал его крик о помощи. Ло медленно, преодолевая страшную слабость во всем теле, приоткрыл глаза. Сквозь мутную пелену он увидел перед собой растрепанные, грязные кудри Джона, его съехавшие очки и мокрые от слез щеки.  Ло слышал каждое его слово. Слышал про аварию, про гибель его семьи и этот отчаянный, полный боли шепот: «Не бросай меня, ты — всё, что у меня осталось». Внутри Ло что-то перевернулось. Весь его собственный психоз, обида на родителей и желание умереть в секунду растаяли перед лицом этой огромной, чужой беды. Его кудрявый барашек, который всегда был его скалой и защитой, сейчас сам сидел перед ним разбитым, маленьким и беспомощным ребенком. Ло собрал все свои ничтожные силы и слабо, но ощутимо сжал руку Джона в ответ. Его забинтованные пальцы дрожали, но это было самое крепкое и надежное рукопожатие в их жизни. Ло давал понять: «Я услышал тебя. Я не брошу». В этот момент двери палаты тихо приоткрылись, и внутрь вошли дежурный доктор и молодая медсестра. Заметив, что пациент пришел в себя и показатели на мониторах стабилизировались, врач удовлетворенно улыбнулся. — Ну надо же, какой крепкий парень, — негромко сказал доктор, подходя к кровати и подготавливая инструменты. — Вовремя мы успели. Ритм отличный. Сейчас мы уберем эту трубку, и дышать станет легче. Врач ловким, привычным движением извлек трубку ИВЛ из горла Ло. Ло судорожно вдохнул прохладный больничный воздух всей грудью и закашлялся. Джон тут же бережно приподнял его голову, помогая прийти в себя. Ло с трудом сглотнул, его пересохшее горло жгло огнем. Он перевел свой уставший, но теперь абсолютно чистый, осознанный взгляд на Джона. Ло больше не видел вокруг врагов. Реальный мир сузился до этого заплаканного лица напротив. — Я… здесь… — едва слышно, совсем хрипло, ломая голос, произнес Ло свои первые слова. — Я… с тобой, кудрявый… Я не брошу. Джон, услышав этот хриплый родной голос, окончательно потерял контроль над собой. Все профессиональные маски, сдержанность и тяжесть утраты собственной семьи вырвались наружу. Джон рухнул лицом прямо в грудь Ло, крепко обнял его здоровой рукой и громко, навзрыд разрыдался, сотрясаясь всем телом.  Он плакал от пережитого горя, от облегчения и от того, что его сияние вернулось к нему. Ло слабо, медленно приподнял свою левую, забинтованную руку и стал тихонько, бережно гладить Джона по его запутанным, непослушным кудряшкам, утешая его так, как когда-то Джон утешал его во время припадков. Доктор, глядя на эту картину, тепло и радостно улыбнулся, тихонько кивнув самому себе — он был искренне рад, что эта тяжелая битва за жизнь парня закончилась победой.  А молодая медсестра, стоявшая у двери с подносом для медикаментов, не выдержала. Глядя на то, с какой отчаянной любовью и нежностью эти двое цепляются друг за друга среди общего горя, она тихонько шмыгнула носом, закрыла лицо ладонью и расплакалась от избытка эмоций, незаметно выходя в коридор, чтобы не мешать им. В палате реанимации, под мерный писк приборов, сидели двое совершенно одиноких, покалеченных реальным миром людей. Но они держались друг за друга. И теперь они точно знали, что вместе справятся с любой темнотой. Прошло несколько недель. Лололошку наконец выписали из больницы, но физическое исцеление не означало, что его разум мгновенно пришел в норму. Трагедия, едва не случившаяся в ванной, и внезапная гибель семьи Джона оставили глубокие шрамы на них обоих. Ло всё ещё сильно психовал. Временами на него накатывали дикие вспышки тревоги, когда ему казалось, что стены новой съемной квартиры давят на него, или когда шум незнакомого города за окном становился слишком громким.  Он мог резко замолчать, начать мелко дрожать или в слезах прятаться под одеяло, крича, что он обуза и сломает Джону жизнь. Но теперь всё было иначе. Джон больше не был просто наемной сиделкой, а Ло не пытался сбежать. Они оба знали, ради чего борются. Джон продал старое имущество, полностью разорвал контракт с агентством и отказался от любых контактов с жестокими родителями Ло. На оставшиеся деньги они купили билеты на поезд и уехали на самый край страны — в маленький, тихий городок у моря, где воздух пах солью, а людей на улицах было совсем мало. В день приезда Ло сидел на полу посреди их новой, еще пустой гостиной. Вокруг стояли неразобранные коробки. На улице внезапно загремел гром — начиналась сильная весенняя гроза. Звук раската заставил Ло испуганно вздрогнуть. Его зрачки мгновенно расширились, он зажал уши руками и начал яростно, со слезами на глазах раскачиваться из стороны в сторону. — Опять! Опять этот шум! — закричал Ло, срываясь на привычный психоз. — Зачем мы сюда приехали?! Здесь всё чужое! Я не смогу тут жить, Джон! Я испорчу тебе всё, я урод, у меня ничего не получается! Уходи, брось меня, я не хочу быть твоим проклятием! Джон, который в этот момент распаковывал коробку с книгами, спокойно отложил вещи в сторону. Его кучерявые волосы за этот месяц отросли еще сильнее, став совсем пушистыми. На его лице не было ни капли раздражения или усталости.  Он подошел к Ло, мягко опустился перед ним на колени прямо на деревянный пол и, не обращая внимания на чужие крики, уверенно перехватил его забинтованные на запястьях руки, прижимая их к своей груди. — Эй, сияние мое, посмотри на меня, — тихо, но до пугающего твердо попросил Джон. Ло, тяжело и рвано дыша, сквозь слезы поднял на него глаза. — Послушай меня внимательно, — Джон придвинулся вплотную, утыкаясь своим лбом в лоб Ло, так что их очки тихонько звякнули. — Ты можешь психовать здесь сколько угодно. Можешь кричать на эту грозу, можешь бояться этого города. Мы приехали сюда не для того, чтобы ты мгновенно стал «нормальным» для чужих людей. Мы приехали сюда, чтобы ты был собой. Со всеми своими демонами, страхами и шрамами. Ты не мое проклятие, Ло. Ты мое единственное спасение. Ло всхлипнул, его плечи судорожно дернулись, но дикая паника от грозы начала медленно таять, разбиваясь о спокойный, хриплый голос Джона. — Помнишь, что я говорил тебе в больнице? — мягко улыбнулся Джон, и в его глазах за стеклами очков зажглись теплые, искренние искорки. — Мы в одной лодке. И если наша лодка попала в шторм прямо сейчас, мы просто переждем его вместе. Ну же, кудрявый парикмахер, иди сюда. Ло сорвался с места, с силой уткнулся лицом в шею Джона и судорожно обнял его за плечи, пряча пальцы в его мягких, непослушных волосах. Его все еще мелко трясло, внутренний психоз продолжал ворчать и кусаться, но теперь Ло точно знал: эта кучерявая скала никуда не денется. Джон будет держать его столько, сколько потребуется. За окном шумело море и гремел гром, но в их маленькой новой квартире на краю земли наконец-то наступил покой. Они начали свою совершенно новую, хаотичную, полную трудностей, но абсолютно счастливую совместную жизнь. Гроза за окном постепенно утихала, сменяясь мерным, убаюкивающим шумом морского прибоя. В гостиной горел только мягкий свет торшера.  Джон и Лололошка устроились на мягком диване, укрывшись одним большим пушистым пледом. Ло всё еще изредка вздрагивал от отголосков недавнего приступа, но объятия Джона действовали лучше любых таблеток. На экране старого телевизора шел какой-то старый, классический фильм. В финальной сцене главные герои стояли под проливным дождем, смотря друг на друга с такой щемящей нежностью, что даже через экран чувствовалась их глубокая привязанность.  Они тихо признавались друг другу в чувствах, прежде чем заиграла финальная музыка. Ло неотрывно смотрел на экран. В его голове, уставшей от постоянной внутренней борьбы, этот момент отозвался странным, непривычным эхом. Он повернул голову к Джону, который сидел рядом, расслабленно откинувшись на спину дивана. — Джон… — негромко позвал Ло. Его голос уже не дрожал, но в нем слышалось робкое замешательство. — А что такое вообще… любовь? Ну, в реальном мире. Не в этих дурацких фильмах, где всё всегда красиво и вовремя. Как люди понимают, что это именно она? Из-за чего это происходит? Джон мягко улыбнулся. Он перехватил левую, аккуратно забинтованную ладонь Ло, бережно сжав её в своей руке, а пальцами другой руки начал медленно, успокаивающе перебирать взъерошенные волосы парня на макушке. От этого теплого прикосновения Ло инстинктивно прижался ближе к его плечу. — Знаешь, сияние мое, наука сказала бы, что это просто сложный коктейль из дофамина, окситоцина и серотонина в нашей голове, — тихо, со своей привычной размеренной нежностью начал рассказывать Джон. — Но на самом деле любовь — это не химия. Это когда весь этот огромный, шумный и безумный мир вокруг перестает иметь значение, потому что вся твоя вселенная сжимается до одного конкретного человека. Это когда ты готов выбить любую дверь, пойти против закона и вытерпеть любую бурю, лишь бы знать, что этот человек дышит. Джон на секунду замолчал, продолжая ласково гладить Ло по голове, и его голос стал еще глубже: — Любовь — это когда тебе не нужно притворяться «нормальным» или идеальным. Это когда кто-то принимает твои шрамы, твои страхи и твои психозы, не пытаясь тебя переделать, а просто держит за руку в самый темный момент. Это абсолютная готовность делить одну лодку, даже если вокруг бушует самый страшный шторм. Ло внимательно слушал, затаив дыхание. Каждое слово Джона отзывалось внутри него горячим, пульсирующим теплом. Он посмотрел на их переплетенные пальцы, затем поднял взгляд на лицо Джона — на его усталые, но такие любящие глаза за стеклами очков, на эти нелепые,  пушистые кудри, которые Ло так любил трепать. В этот момент в голове Ло наконец-то наступила идеальная, звенящая тишина. Всё встало на свои места. — Значит… — Ло сглотнул, чувствуя, как его щеки предательски заливает густой румянец, но он не отвел взгляда. — Значит, если я чувствую всё это рядом с тобой… Если мне плевать на весь мир, когда ты держишь меня… Если я хочу жить только потому, что ты со мной в этой лодке… Получается, я тебя люблю, Джон? Джон замер. Его пальцы на мгновение перестали перебирать волосы Ло, а сердце пропустило удар. Он ошарашенно посмотрел на парня, не веря, что слышит эти слова от своего когда-то замкнутого, израненного сияния. Вместо ответа Джон отпустил его руку, бережно обнял Ло за шею и с трепетом прижался своими губами к его лбу, закрывая глаза. — Да, сияние мое, — прошептал Джон прямо в его бледную кожу, чувствуя, как Ло расслабляется в его руках. — Именно это и значит. И я люблю тебя. Больше всей этой чертовой Вселенной. Ло тихо и счастливо выдохнул, окончательно утыкаясь носом в кудрявые волосы Джона. Шторм остался где-то далеко позади. Теперь у них был свой собственный, пускай и немного сумасшедший, но абсолютно надежный мир на двоих. Джон отстранился от лба Лололошки, но лица не убрал. Он бережно взял Ло за подбородок здоровой рукой, заставляя парня посмотреть прямо на себя. В глазах Джона за стеклами очков было столько нежности и нерастраченной любви, что у Ло перехватило дыхание. Джон медленно подался вперед и аккуратно, невесомо коснулся своими губами искусанных губ Ло.  Поцелуй вышел мягким, трепетным и до того глубоким, что весь внутренний хаос Ло в одно мгновение испарился. Ло замер, а затем его забинтованные пальцы судорожно вцепились в рубашку Джона. На его лице впервые расцвела чистая, абсолютно искренняя радость. Когда Джон нехотя отстранился, Ло тяжело дышал, его щеки пылали, но он счастливо улыбался. — Я люблю тебя, Джон… — тихо, но очень твердо произнес Ло. Но тут же его улыбка немного угасла, а взгляд опустился на забинтованные запястья. В голосе промелькнула привычная, горькая грусть. — Но… мне так жаль, Джон. Мне жаль, что я такой. Что я псих, что я постоянно ломаю всё вокруг и заставляю тебя страдать. Ты заслуживаешь нормального человека… Джон тихо вздохнул. Он притянул Ло к себе, усаживая его к себе на колени, и начал мягко, успокаивающе поглаживать его по спине и взъерошенным волосам. — Сияние мое, послушай меня, — нежно прошептал Джон ему в макушку. — Мне не нужен кто-то другой. Мне нужен только ты. Я люблю тебя любым. И когда ты кричишь на телевизор, и когда швыряешь в меня чашки, и когда тихо плачешь под одеялом. Твое безумие — это часть тебя. И я заберу его себе целиком, если потребуется. Ты идеален для меня именно такой. Ло всхлипнул, но теперь это были слезы абсолютного облегчения. Он крепко обнял Джона, утыкаясь носом в его мягкие кудряшки. Позже, когда Ло окончательно успокоился и мирно уснул на диване, свернувшись калачиком под пледом, Джон тихонько поднялся. Он прошел к столу, достал из куртки ту самую верную кожаную тетрадь, которая прошла с ними через все круги ада, зажег маленькую настольную лампу и начал писать. Это была его первая запись в их новом доме на краю земли. «Запись №161. Мы сделали это. Мы выплыли. Сегодня мы сидели на диване и смотрели какой-то фильм. Ло внезапно повернулся ко мне и спросил, что такое любовь. И пока я говорил, пока держал его за руку и гладил по волосам, я вспоминал те страшные три дня в палате реанимации. Вспоминал, как сидел у его кровати, как умолял его не бросать меня, потому что моя семья погибла и во всем этом чертовом реальном мире у меня остался только он. Я так сильно ждал, когда он откроет глаза. Ждал его дыхания, его голоса. И сегодня он ответил мне. Он сказал, что если чувствует всё это ко мне, то любит меня. А потом мы впервые поцеловались. Он был так рад, хоть и расплакался, сказав, что ему жаль, что он псих. Глупое моё, ранимое сияние. Я люблю его любым. И я наконец-то с ним. Шторм закончился. Наша лодка причалила к берегу». Джон тихонько закрыл блокнот, оставив ручку на столе, и вернулся на диван. Он аккуратно лег рядом с Ло, прижимая его к себе со спины и укрывая их общим пледом. Теперь они были дома.