Praedator

Ажурный пятирожковый канделябр, по словам того странного торговца в подозрительной барахолке, хранился более ста лет, прежде чем попасть в руки Джерарда. И пусть он не настолько стар, но может определить, какому времени принадлежит эта вещь. Дело в том, что его цвет — глубокий угольный, благородная патина добавляет особый шарм, а каждая деталь выполнена вручную так бережно и мастерски, что любой поверит в эту сказку. Любой, кто младше девяноста пяти лет. Джерарду же известно, что пять парафиновых свечей прямо сейчас горят в вещице, которой не более двадцати. В их доме всего два зеркала. Один в комнате Джерарда, другой в комнате Майки, и оба они завешаны чёрным тюлем с викторианскими вензелями и исписаны перманентным маркером строчками любимых песен — Майки настоял, ведь от них всё равно никакого толку. Никаких гробов и замков, Джерард спит на раскладном велюровом диване, используя вместо подушки плюшевое привидение. И живут они в самом обычном небольшом доме, доставшимся от бабушки. Может, из странного в нём отвратительное освещение: грязно-жёлтые лампочки, под светом которых больнично-белая кожа приобретает пергаментный оттенок; вместо еды в холодильнике животная кровь и иногда стены пропитываются могильным зловонием вперемешку с парафином. Джерард проводит ночь перед телевизором, со скукой переключая каналы, а рассвет встречает зевками и не пропускающими свет шторами, скрывающими за ними и без того редчайшие лучи солнца. Повезло, что этот город словно соткан из металла, удушливого тумана и ливня. Непрекращающегося ливня. — Джи? — из-за двери со скрипом просунулась голова, а через мгновение показалось и целое тело. — Мне надо поговорить с тобой. Майки… он поступил в колледж, пропуская те редкие дни, в которые светит солнце. Джерард долго пытался отговорить его от этой затеи, настаивал, что компании брата может быть вполне достаточно, и что люди — опасные, кровожадные, в любой момент готовые нанести удар. Более того — с ними не о чем говорить, все эти подростки… с ними что-то не так. Но его младший брат — упёртый, отчего-то жаждущий быть в компании похотливых безмозглых подростков, дурак. Майки теперь добровольно вынужден тщательно скрываться, врать, что у него анемия и прятать за сомкнутыми губами острые клыки. Джерард бы так не смог. Он слишком привык быть собой, не пытаясь подражать людям. — Мне не нравится эта формулировка, Майки. Она всегда означает, что мы поругаемся, — потушив пальцем одну свечу, он безжалостно уничтожил фитильки у остальных. — Ты прав, мы поругаемся. И в этом не будет моей вины. В последнее время в его голосе сквозят сухость и отчуждение. Майки избегает расспросов, на всё отвечает односложно и большую части времени скрывается на втором этаже, подальше от комнаты брата. Причину не скрывает — ему тяжело понять, почему Джерард так не хочет отпускать его в общество без присмотра. Близость их теперь уничтожена в топке, под грудой всего, что Майки перенимает от людей. Он думает, что может хоть на йоту приблизиться к ним, но забывает о большом отличии: у людей, в отличие от братьев, бьётся сердце. Оно зачастую так безжалостно, так остро нуждается ранить кого-то, и бьётся лишь потому, что пролило недостаточно чужой крови. Джерард убеждён, что люди умирают, когда приносят достаточно жертв. И он до дрожи, до хрипа боится, что Майки попадёт в их цепкие лапы. Они, вампиры, менее кровожадны, чем новорождённый. Джерард бы никогда не причинил никому боли, и Майки, он точно знает, не причинил бы тоже. — Дело в том, что я не хочу жить так, как ты, — руки в карманах; взгляд устремлён в противоположную сторону от Джерарда, чьи глаза едва не выкатились от раздражения. — Мне нравится среди людей. Прошло много лет, Джи, и если бы ты попробовал побыть с ними, ты бы понял, что… они теперь другие. Не такие, как… — Как те, что расправились с нами, да? Или с нашей матерью? — он наступил на брата, и тот от неожиданности попятился назад. — Ты забылся, Майки. Большая проблема в том, что ты не живёшь, а существуешь, так же, блять, как и я! Майки всегда был таким печальным, а в свободное от печали время пустым, загнанным в угол, ничем. Бестолковой пылью, оседающей на поверхность лакированного комода в прихожей. Он не открывал рот без острой необходимости, никогда не вступал в конфликт первый и не разжигал его сильнее. Джерард не заметил, как стремительно младший брат начал меняться. Его горячо любимый, самый близкий и единственный Майки. Когда его ладони впились в ссутуленные плечи старшего, с силой оттолкнув в стену, это оказалось сродни упавшему с неба роялю. Его грубость обессиливает Джерарда, ковыряет старые раны — они обеззаражены беспонтовым пластырем с прилипшей поверх солью — и калечит до судорог в ногах. Майки на своём примере показал, чему можно научиться у людей. — Перестань! Перестань так говорить! Он всмотрелся в чужое лицо, наполненное обидой. Майки не хотел его задевать, и, чтобы не сделать хуже, попытался начать диалог вновь, но теперь спокойно-натянутым тоном. — У меня появился друг, Джи, — пальцы Майки оказались переплетены с его собственными. — Он не знает, кто я, но… просто поверь, он ни за что не ранит меня. — Почему я должен верить? Пойми, Майки, мои переживания не беспочвенны, — голос сорвался на шёпот; он устал и чертовски болен. — Ты — единственный, кто у меня есть. Не нужно… не заставляй меня… я просто не могу. Майки, в знак понимания, поджал губы. Слабость Джерарда всегда ранит его, заставляя оставить злость позади. Кошачьи глаза младшего забегали по его лицу, пытаясь найти в остекленевшем взгляде правоту. Там оказалось пусто. Майки знает, что он в безопасности, и брат зря переживает. Лёгким движением руки он убрал Джерарду мешающую прядь чёрных волос, отмечая, что за год они отросли до плеч. — Мне было так одиноко, пока он не появился, — повышенных тонов словно и не было; Джерард прикрыл глаза, внимательно слушая. — И я знаю, знаю, почему ты так переживаешь, и люблю тебя больше всех на свете, но я устал. Не могу больше видеть эти четыре чёрные стены. Не могу видеть, как ты заперся в них и принял то, что просто существуешь. Это не так, просто… нужно попробовать жить. Джерард опустил голову на его плечо, принимая слабые поглаживания по лопаткам. Майки давно не отрывал ему от себя что-то личное, и пускай, если это так больно. Лишь бы он никогда-никогда больше не молчал. — Я хочу познакомить вас. Привести его в гости, — с осторожностью, боясь ранить. Всё это — слишком. Слишком калечит. Слишком вторгается в личное. Слишком разрушительно для баррикады, выстроенной Джерардом вокруг себя и младшего брата. Это не осторожно — плевком в лицо; с давлением без подготовки. Он так просто должен впустить кого-то в дом, не предназначенный для смертных? Любовь в нём, должно быть, сильнее страха. Если брата осчастливит эта встреча, если он так жаждет впустить человека в их жизнь — он не готов, но обязательно справится. — Хорошо, как… как ты объяснишь своему другу, — с отвращением, с желчью на языке, — почему у нас завешаны зеркала? Или почему у нас воняет гнилью? Майки рассмеялся, хотя в этом не было ничего смешного. — Он не так прост, как ты думаешь, и, поверь, не задаст ни одного вопроса. Джерарду не нравится, когда его так часто просят верить.