Praedator

Гнетущей атмосферы в доме, подобной этой, прежде не было. Джерард теряет рассудок с каждым шагом до конца коридора; уши в опаске навострились, ожидая громыхания ключа в скважине старого, заедающего замка. Сандаловые благовония оседают на коже болезненной для головы дымкой; всё тот же церковный парафин и прибавившаяся к нему подвальная сырость из-за плохой вентиляции. Муть застелила глаза серой мазнёй, и Джерард начал терять координацию. Весь мир остановился в ожидании нежеланного, пропитанного потом и кровью гостя. Его запах будет сводить Джерарда с ума ещё неделю, и как только он выветрится, Майки вновь захочет привести его. И будет приводить до последнего. Пока их дом не вспыхнет, и жуткая боль не пронзит два истощённых тела. Ко всему прочему, прибавился запах свежего стейка. От мяса Джерард испытывает отвращение и горькую тошноту, застрявшую в горле рыбной костью. Майки упомянул, что его друг болезненно любит мясо с кровью. Не то чтобы Джерард накрыл целый стол потому, что его волнует этот человек. Просто так легче создать видимость обычной семьи. Его талию очерчивает чёрная рубашка, с расклёшенными к низу кружевными рукавами, свободно висящими на запястьях. На спине завязки из атласной ленты; воротник её обрамляет вытянутую шею. Твёрдый корсет поверх, туго затянутый на талии, лишь подчёркивает худобу неполноценного питания. На ногах глубоко чёрные брюки, визуально вытягивающие конечности. Он вырядился слишком официально, хотя в этом нет никакой нужды. Друг Майки, наверняка — просто тупой студент, распивающий дешёвый алкоголь в замызганной отцовской футболке. За входной дверью послышалась возня. Джерард в этот момент заканчивал наугад тушевать красные тени, и его сердце, Боже, если бы оно только могло, выкатилось бы наружу с мерзостной пульсацией. На самом деле он слышал их голоса еще на расстоянии нескольких метров. И лучше бы так оно и оставалось. — Джи, мы дома, — Майки первый ступил на порог, прикрывая собой чужое тело, стоящее снаружи. — Ты убрал свои грязные трусы? — Очень смешно, засранец. Нашёл только твои. Майки с секунду потоптался на месте, и, кинув мимолётный взгляд на брата, отодвинулся в сторону. Джерард представлял убожество с обкусанными ногтями, под которыми будет недельная грязь. Что его запах будет состоять из пота, схожего со сгнившей, раскалённой под солнцем луковицей. И глаза у этого ублюдка должны меркнуть под тупостью. Но ничего из этого не оказалось правдой. На порог ступили ноги в свободных джинсах, с дырками на коленях и одной на левом бедре, на правой ляжке нашивка Misfits; розовый ремень с болтающимся кончиком — около пяти сантиметров. Серая незаправленная футболка, на размер больше. На ногах пыльные кеды. В одной руке джинсовая куртка, совсем не предназначенная для начала октября. Чуть вытянутое лицо скрылось за прядями чёрных волос, длинных, но не так, как у самого Джерарда — где-то до середины шеи. Он вымок после дождя и потряс головой, словно собака, отчего мерзкие капли разлетелись в радиусе вытянутой руки. Джерард замер, когда парень засквозил пальцами по корням и открыл своё щенячье личико. Брови… такой формы он ещё прежде не встречал: даже в расслабленном положении они выглядели удивлённо вскинутыми вверх, овальной формы. Губы сжаты в тонкую линию, края заострены в неловкой улыбке; и глаза — круглые, с наивно-невинным взором, вперившимся Джерарду в самую душу. Они зеленовато-карие, местами жёлтые, такие чудесные. Парень так неописуемо красив. Его очертания должны оказаться вырезанными на обратной стороне глаз. Долгие годы Джерард волочит своё тело, не ощущая, что оно его собственное. И сколько он себя помнит… выражение лица всегда было таким: изведённым горечью, застывшим в разъедающей до атомов тоске, в глубоком сожалении. На нём зияет пустота, и её мрак с годами медленно поглощает черты. Этот парень совсем не такой. Его татуировки свежие, та, что со скорпионом на шее, — последняя, если судить по сильным шелушениям, и Джерард прежде не желал так отчаянно вцепиться в чью-то шею и прорезать плоть, вымазав лицо и зубы в горячей крови. Может, если он набросится прямо здесь, то сможет выцепить хоть толику жизни, горящей на этих замечательных лице и теле? Его внутренности, должно быть, такие чистые, нетронутые, неподвластные грязи. Маралось ли его великолепие в дерьме? И, если нет, Джерард со скулежом мечтает стать первым, кто будет тащить его за шёлковые волосы по могильной почве. Человек просто не может… нет, он, чёрт возьми, не должен душить своей притягательностью. Не должен манить, размалывать мозг в кашу, вызывая звериное желание. — Эм, привет? Я Фрэнк Айеро, — парень протянул руку для пожатия, напрягшись под таким пристальным, изучающим с изнанки, взглядом. Джерарду удалось отмереть только после отрезвляющего толчка в плечо. Майки покосился на него с раздражением, намекая, что невежливо вот так пялиться и игнорировать гостя. — Я Джерард, — сорвался на хрип; пальцы с заострёнными, отросшими ногтями протянулись вперёд, ложась в ладонь Фрэнка. Джерард сразу же отшатнулся с еле сдержанным визгом, провалившимся глубоко в глотку. Фрэнк тоже, кажется, не в восторге — на его лице палитрой отразились всевозможные чувства. Рука Айеро невыносимо горячая. Её словно протащили через все круги Ада и окунули в лаву. Здоровая температура тела братьев — трупная, и Джерард давно не дотрагивался до людей, чтобы быть уверенным, что их прикосновения так не обжигают. Но он уверен, Боже, клянётся всем, что осталось — нет, нет, нет, такого не может быть! Его словно облили крутым кипятком! — Ты мерил температуру? Она, вроде как, под сорок, и ты скоро должен сдохнуть! — Уэй визжит, стараясь при этом не раскрыть заточенные клыки. — Да? Чувак, значит ты уже подох, я словно трахнул айсберг! — если бы он только знал, насколько прав. Майки запаниковал, переводя взгляд с одного на другого. Ему нужно придумать хоть что-то. — Грёбаная анемия, помнишь? Его конечности потеют и, эм, поэтому всегда ледяные, — Фрэнк прижал отмороженную руку к груди, потирая её большим пальцем. — Этот засранец всегда лезет мне под футболку, по его мнению я смешно верещу. — Что за херня? У тебя тоже анемия, но я не припомню, чтобы мою руку словно ёбнуло током! — Фрэнк уставился на Джерарда, не сумевшего вымолвить и писка. Магические чары прошли, выветрились за дверную щель, словно дым от свечки, и на место восторга встал дикий страх. Местами отвращение. У этого ангела тёплый голос, и он весь такой громкий, низкий и опасный. Своими руками Фрэнк может поджечь целый город, не говоря о деревянном домике. — У Джерарда просто запущенный случай. Умоляю, вы можете, ну… не портить всё с самого начала? — Майки запрокинул голову вверх с тяжёлым вздохом. Им и правда необходимо сгладить углы. Ради Майки. Ради того, чтобы остаться нераскрытыми. Со вздохом: — Хорошо, я… накрыл на стол. Проходи, Фрэнк, — тот заулыбался, обнажив свои кривоватые зубки. Он небрежно разулся, отшвырнув кеды в сторону, и, может, Джерард не до тошноты чистоплотный, но всё что касается людей его раздражает. Фрэнк не заметил, как Джерард переставил его обувь с нарочито громким цоканьем, или он только сделал вид. Уэй предполагал, что парень несколько раз спотыкнётся, будет с интересом и неловкостью озираться по сторонам, разглядывая интерьер, но… так странно. Ещё ни одна его догадка не совпала с реальностью. Фрэнка совершенно не смутил полумрак в расширенных зрачках, или он только сделал вид. Джерард практически наступает на его пятки, когда тот плетётся за ним по коридору. От Фрэнка разит прохладой горячих рук, с ним неясно и неправильно. Не должен, он не должен здесь находиться! Не должен садиться за их стол и пользоваться их посудой. Не должен миленько улыбаться Майки, подперев щёку ладонью. Этот гадёныш часто облизывает губы и вгрызается в стейк, словно изведённое животное. У него в губе блестящее колечко с металлическим привкусом. Джерарду интересно, схоже ли оно со вкусом крови. — Почему ты не ешь? — прорезалось сквозь надоедливое пережёвывание; Фрэнк скрипнул стулом и пододвинулся чуть ближе. — Довольно вкусно. Спасибо тебе. Гадёныш врёт. Джерард бы не стал пробовать собственную еду даже под угрозой осинового кола. — Не голоден, — вышло сухо. Неловкий разговор не задался. Фрэнк этим, кажется, не опечален. Ему, кажется, нет дела до жуткого старшего брата Майки. Он на секунду поморщился и продолжил диалог с младшим. Джерард ощущает себя пойманным в банку мотыльком, с прозрачной крышкой, поверх которой слепят фонариком в кромешной темноте. Ему плевать, что у Фрэнка одиннадцать татуировок и одна из них внизу живота; ему плевать, что Фрэнк чувствует большее родство с собаками, чем с людьми. Это такая же ложь, как и то, что у Джерарда «довольно вкусная» еда. Все люди одинаковые куски дерьма. Ему наконец плевать, что у гадёныша есть пирсинг сосков. Действительно ли это стоит обсуждать при Джерарде? И ему также плевать, что он умеет играть на гитаре. Невыносимая духота застелила тесную комнату, отражаясь на Джерарде под воротником рубашки. Ему жутко хочется сорвать её и сорваться прочь самому. — Оставлю вас, ребята, наедине, — прервав бурное обсуждение, он почувствовал две пары глаз, уставившихся прямо на него. Та пара, что принадлежит Майки, уставилась с возмущением. — Ну что ещё? — Джи, ты посидел с нами от силы час. Не будь таким засранцем! — Майки пережёвывал огурцы, подражая Фрэнку. Потом его, идиота, будет неистово тошнить. Неужели человек стоит таких жертв? Гадёныш состроил расстроенную гримасу, отложив вилку с тремя наконечниками. Его губы блестят от слюны, и это не должно выводиться Джерардом в фокус. — И я совсем ничего не узнал о тебе, — его взгляд умоляющий, жаждущий; волосы на руках Фрэнка отчего-то встали дыбом. Джерард смутился, думая, что на самом деле не стоит вестись на эти глазки. Но они такие замечательные и нуждающиеся… — И что тебя интересует? — чуть наклонился через стол, хотя парень итак сидел довольно близко. Он даже не шелохнулся, словно это в порядке вещей — жуткий незнакомец в сантиметре от его аккуратного носика с колечком в крыле. Выглядит миленько в сочетании с тем, что в губе. Майки услышал звон телефона и, извиняясь, отлучился, как полагается настоящему подлецу. Неужели это не могло подождать? — Ну, например, какую ты любишь музыку? — Фрэнк опёрся подбородком на кулак, и, в отличие от Джерарда, он не смущён уходом друга. У него, наверное, с рождения отсутствует такая функция. Джерард бы сдох, если бы пришёл к кому-то в гости и его оставили наедине с роднёй. — Мне нравится твоя нашивка. Фрэнк широко улыбнулся, и его кругленькие щенячьи глазки просияли, восхищённые таким ответом. Джерарду понравилось вызывать у него восторг. — До тебя я не знал никого, кто хотя бы знает Misfits, не говоря о том, чтобы слушать. Круто, чувак, — Фрэнк хотел отбить ему пять, но вовремя осёкся. — Дерьмо. Тебе не кажется это странным? У Джерарда странная жизнь последний семьдесят один год. А это? А это нет, не странно. — Есть такое. Я думал, что мне продырявит руку. — Может… попробуем ещё раз? Ради интереса, — гадёныш бесстыдно не отводит взгляд от Джерарда, разыскивая в его глазах согласие. И дело в том, что он его обязательно найдёт, копнув чуть глубже. Эта тонкая грань отчуждения размывается песком с каждой секундой, проведённой вместе. И так быть не должно. Фрэнк никогда не поймёт всю тяжесть потустороннего существования. И никогда он не сможет приблизиться к Джерарду со своими налитыми кровью венами. Но, может, если Джерард позволит горячим рукам прикоснуться к себе, боль обманет его разум. И на секунду Уэй сможет заверить себя, что жив. — Не боишься? Это так пиздецки больно, Фрэнк, — он оттягивает неизбежное. Оттягивает скулящее «да», разрывающее всё нутро от интереса. — Ну же, — Айеро бесцеремонно приложил свою руку к его чуть приоткрытой от воротника шеи, словно не было других мест. Словно руки Джерарда не находились в миллиметре. Это схоже с расплавленным воском, застывающим на коже кривыми растекшимися каплями. Завораживает, сковывает, обжигает. Воск застывает с молочным оттенком и отдирается только острыми ногтями вместе с кожей. Из глубины глотки у Джерарда вырвался болезненный стон, и он зажмурил глаза, непроизвольно вжавшись щекой в чужую ладонь. Это схоже с посиневшими голыми стопами, закопанными в загрубевшем снегу. Прирастаешь, нет возможности вырваться; ноги сводит мучительной судорогой, приходится упасть на колени и они моментально окрашивают кровью поверхность. Грёбаные осколки льда раздирают нежную кожу, предназначенную лишь для поглаживания перьями, и на какое-то время от обморожения становится тепло. Фрэнк оцепенел, сильнее прижал руку — из глаз вытекло несколько слёз — и его губы оказались в непозволительной близости с мочкой Уэя. Он слышал, как Фрэнк поскуливает, и это так чертовски оглушает. — Господи, блять, — боль в голосе Айеро ударилась о его ухо. Джерард мелко подрагивал, жмурясь от стреляющих по телу искр. Неясно, почему он не отстранился сразу же, как его тело заныло в агонии. Чужая рука на шее ощущается инфекцией крови, чужеродным телом, которое срочно нужно избавить от себя. И последней каплей в этом безумии стало то, что через время Джерард почувствовал нечто вроде оргазма — По телу рассыпались лёгкие удары током, и его лицо со страдательного исказилось во внеземном блаженстве. Фрэнк даже не двигался, не делал ровно ничего, чтобы доставить такое наслаждение. Он решил приоткрыть веки и узнать, чувствует ли Айеро то же самое. И, Господи, блять… От выражения его лица Джерард чуть не спустил в штаны. Его размазало об стену, оставив большой след из ошмётков мозгов: всё это время Фрэнк пялился на него, приоткрыв рот. Каждый его выдох рваный, тяжёлый, как если бы он был под огромным грузом; капли пота стекают со лба и поблескивают — Джерарда с этого ведёт ещё сильнее. Его разум затуманился, и мысль о том, каков Фрэнк на вкус, забила плотной ваткой голову. Он такой восхитительный со взмокшими прядями, прилипшими к раскрасневшемуся лицу. И со вздутой венкой на лбу, из-за которой Уэй проклинает себя в желании впиться в неё клыками, залив багряным все стены. С момента их знакомства Джерард словно откинулся во времени, отчаянно желая крови, и это пугает до стучащих зубов. В какой-то момент гадёныша окончательно занесло. Он отшвырнул свой стул с нечеловеческой силой и не спросил разрешения, когда пересел на чужие стиснутые колени. Он также не спросил и не постеснялся схватить Джерарда за волосы, столкнув их лбами. И это, вроде как, не совсем нормально — чувствовать животное влечение к кому-то, кого знаешь около часа. И не совсем прилично тереться об него задницей в плотных, не скользящих по брюкам джинсам. Всё это выбивает из-под Уэя почву, он не может сопротивляться и охотно поддаётся касаниям. Если бы он мог, то точно задохнулся. — Что ты, блять, делаешь? — Джерард шипит, в полной мере ощущая как Фрэнк вдавливает его в шаткий стул. — Я-я не знаю, Джерард, Боже, — его губы в миллиметре; одной рукой Фрэнк скользнул под воротник, очерчивая выступающие ключицы, второй зацепился за сдавленную корсетом талию. — Ты же в курсе, что Майки вот-вот вернётся? — Джерард заёрзал в попытках скинуть намертво приросшее тело, пока это не обернулось катастрофой, но он даже не думал поддаваться. — Слезь с меня, идиот! У Фрэнка пьяные глаза, с горящим в них безобразием. Его цепкие, влажные пальцы уже расстегнули две верхние пуговицы чужой рубашки, поглаживая ледяную грудь. Он такой горячий даже через ткань, и его грёбаный член тычется Джерарду в живот. Невыносимо хорошо. Его не трогали вот так много лет, но это… просто должно прекратиться. Он студент, друг Майки и, в конце концов, почти незнакомец, с которым у них появилась ничем не обусловленная связь от обычных касаний. И ещё Фрэнк жутко вспотел, его грудь обтянуло футболкой, и теперь на сосках отчётливо высвечивается силуэт двух штанг с шариками по бокам. Недопустимо. Нужно остановить его, пока Джерард не сорвался сам. Мысль о том, чтобы вылизать его соски уже накрыла разум, и теперь главное, чтобы она не перешла в действие. — Если ты не отлипнешь, я сломаю тебе ноги, — с пугающей серьёзностью; Фрэнк поднял голову, замерев с руками на его груди. Он рассердился? Это прослеживается в оскале, и его глаза посветлели на несколько оттенков. — Ты боишься Майки? Мы ведь можем уйти, не знаю, в твою комнату? Хватит. Если он не слушается, то Джерард не будет таким снисходительным. — Кретин, — Джерард использовал чуть больше силы, чем требовалось, отшвырнув Фрэнка в кухонную гарнитуру. — Я не боюсь Майки. Сколько, кстати, времени прошло? Почему он до сих пор не вернулся? Фрэнк приподнялся, потирая ушибленное плечо. Сильное столкновение выбило из него всё дерьмо, и теперь он выглядел, скорее, как злой, шипящий котёнок. Загнанный в угол. С неверием во взгляде. — А что тогда? — глаза в глаза; они остались по разным углам комнаты, не делая и шага навстречу. — Нам обоим было хорошо. Ну, знаешь, до тех пор, пока я не отлетел в ебучую тумбу! — Сам виноват, — Джерард пожал плечами с равнодушным видом. — Ты был не в себе, и… послушай, Фрэнк, я не знаю тебя. Мне не нравится, что тебе всё нужно объяснять, как ребёнку. — Потому что я не вижу проблемы. Если… людей тянет друг к другу — они трахаются, улавливаешь? — Фрэнк пересел на самый дальный от Уэя стул, не смотря в его сторону. Его плечо пульсирует от боли, и синяк уже расцветает радугой. — Это твой мир. В нормальном сначала следует узнать друг друга, сходить… блять, на свидание? Чувак, я не помню, когда последний раз хотя бы держался за руки, и ты правда хочешь, чтобы я всё бросил и прыгнул на твой член? Айеро обернулся со стыдливо поджатыми губами. До него наконец дошло, и вина залила горло бензином. — Прости, ты прав, — Уэю не нравится тихая горечь в этом голосе, даже если он едва не вывихнул парню плечо. — Это мой мир, и я совсем не подумал о том, как живёшь ты. За сегодняшний день он впервые видит Фрэнка таким разбитым, неловким и потерянным. Джерард мог услышать как в его голове прокручиваются события последних пяти минут, и как сильно он корит себя. — Сколько тебе лет, Джерард? Вопрос окатил его ледяной водой. Около сотни? Девяноста пять, если быть точнее? Двадцать четыре, говоря о теле, в котором он умер? — Двадцать четыре. Майки младше на три года. — И старше меня на год. Ему двадцать, блять, Фрэнк совершенно зелёный! Неудивительно, что в его кипящем от гормонов мозге нет никаких рамок приличия. Джерард мысленно ударился о стену. Мало того, что его чуть не трахнули на стуле, так это ещё и был второкурсник. — У меня тоже есть вопрос, — Джерард сел напротив, скрестив руки на груди. То, что он собирался спросить, мучало Уэя с тех пор, как их гость оказался в доме. — Ты ничего не заметил? Фрэнк напрягся, сжав край футболки. Уэй это подметил: если бы ему нечего было скрывать, то он бы даже не шелохнулся. — О чём ты? — Темно, Фрэнк. Тебя не смутило? Дело в том, что у братьев невероятное, острое во мраке зрение, и им просто не нужен яркий свет — он будет выжигать глаза, поэтому они накупили с барахолки жёлтых, тусклых лампочек. Человек бы убился сразу, как перешагнул порог дома. Фрэнк же даже не подал виду. Он начал озираться по сторонам, лишь подтверждая, что ничего не заметил. — Ну, как-то не обратил внимания, — он пожал плечами, пытаясь выровнять шаткий тон голоса. Джерард тихо рассмеялся. — Фрэнк, что ты пытаешься скрыть? Он приподнялся, встав у Джерарда над ухом. Ядовитый голосок врезался в перепонку: — Я? Скажи мне вот что, Джерард: почему это у вас дома темно, и ты сам этим не смущён, а? — он облизнул пересохшие губы, и от этого звука у Уэя заскребло в рёбрах. Он не нашёл чем крыть ни через секунду, ни через десять. И только он собирался сказать что-то вроде «пошёл нахуй, упырь», как на кухню непринуждённо вошёл Майки. — У вас… всё нормально? — он покосился на Фрэнка, склонившегося над ухом его брата. Джерард выглядел так, словно сейчас треснет по швам. — С кем ты разговаривал всё это время, чувак? Я уже собираюсь домой, — он отошёл, и только тогда Джерард смог прийти в себя. Что за херня?! Он догадывается? Нет, хуже, он всё понял?.. Бред. Фрэнк не настолько умён, а Джерард не настолько плох. Он скрывается уже семьдесят один год, и гадёныш не может быть первым, кто раскроет их против воли самих братьев. — Жаль, Фрэнки. Ты ведь придёшь ещё? — на этот раз Майки взглянул на брата, как бы спрашивая разрешения. Джерарду очень хотелось в отрицании замотать головой так, чтобы она слетела с шеи и упала прямо к ногам Фрэнка. Но он лишь моргнул, и Майки воспринял это как «поговорим позже». — Конечно. Вы мне очень нравитесь, — он подмигнул, уже зная, что Джерард заметит это в темноте. В коридоре они с Майки прощались ещё около ста лет, пока Джерард молча наблюдал на ними, ковыряясь в полу носком. — Пока, Джерард, было приятно познакомиться, — его резко заключили в объятия, которые вновь прострелили током всё тело. И, незаметно для Майки, Фрэнк приподнялся на носках и болезненно прошептал ему на ухо, сильнее вжимая в себя: — Надо же, твой брат тоже не смущён темнотой. Оттолкнув Джерарда, он вышел из дома, оставляя после себя терпкую вонь из пота, мускуса и металла. Блять. Блять. Господи, блять! — Что… что он сказал? — Майки всё слышал, конечно он слышал! У вампиров идеальный слух. — Джерард, почему он это сказал? — Что ты вообще знаешь о Фрэнке? — он не мог пошевелиться, с широко раскрытыми глазами пялясь на дверь со сквозящим из щели ветром. — Что ему двадцать и он на музыкальном факультете. Никогда не пропускает пары, отличник; отец погиб, но как именно, Фрэнк не упоминал, — важна была каждая деталь, и Майки понимал это. — Прежде чем мы познакомились, я слышал, что у Фрэнка было много половых партнёров. Девушек из них около… двадцати процентов. Зачем Джерарду это уточнение? — Майки, никогда не пропускает пары? — Крайне редко. Так ты объяснишь мне, что произошло? С ним что-то явно, блять, не так. И Джерарду не хочется в этом разбираться.