Красные ленты.

Мао Мао сидела в высокой каменной башне. В голове пульсировала одна-единственная мысль, острая, как заноза: «Я знала, на что иду». Воздух здесь отдавал сыростью и затхлостью стоячей воды — запах, который она ненавидела больше всего на свете, даже больше, чем полынь в отваре. Руки саднило. Глубокие порезы от веревок и хлыста запеклись неровными корками, но никто не потрудился их обработать. Кожа вокруг воспалилась, пульсируя в такт сердцу. Хотелось содрать эту грязь с ран, промыть их хотя бы холодной водой, но воды не было. За стенами гудело эхо приготовлений. Толпа. Она знала, для кого они собираются. Мао Мао ударилась затылком о камень, пытаясь выдавить из себя хоть одну слезу. Ничего не выходило. Может, она и вправду любила Дженьши? А может, просто привыкла? Она знала правду: она не способна на это. Никто не любит её — она никого не любит. Дженьши был лишь мимолетной игрой императорского наследника, избалованного ребенка, которому надоела игрушка. Её использовали. Как всегда. Руки горели. Красные ленты порезов обвивали предплечья — одни свежие, алые, другие уже потемневшие и старые. Она потеряла счет дням. Неделя? Две? За все это время — ни слуха, ни весточки о Дженьши. Мысли путались, словно мотки гнилых нитей. Она проваливалась в липкую пустоту, но оттуда выныривали образы: папаша, оставшийся без кормильца; госпожа Гекуе, которая не сможет проверить еду на яд; дворец, который останется без её горьких настоек. Хотелось выбить эти мысли кулаком, но руки не слушались. Дверь сорвали с петель с таким хрустом, будто сломали кость. Двое мужчин вломились внутрь. Один бесцеремонно вцепился в её грязный пучок волос, рывком поднимая на ноги. Второй перехватил запястья, сдавив воспаленные раны, и Мао Мао зашипела сквозь зубы, но не вскрикнула. Ее выволокли на улицу, где воздух уже звенел от людского гула. Глаза толпы пожирали её — сотни глаз, в которых она видела лишь любопытство и злорадство. Она пробежалась по лицам. Наложница Лихуа — взгляд, полный горечи и сожаления. Госпожа Гекуе прятала слезы за широким рукавом, а рядом Инфа тщетно пыталась её успокоить. Хунян отвернулась, не в силах смотреть. Наложница Лишу машинально обмахивалась веером, но в её остановившемся взгляде читалась мертвая тоска. Лахань и Лакань стояли в стороне, понурые, как увядшие маки. А младшие наложницы сбились в тесную толпу вокруг подиума, на который грубо вздернули Мао Мао. В центре, окруженный стеной телохранителей, возвышался Император. Его лицо было бесстрастным, как каменная маска, — ни тени сомнения, ни капли сожаления. Только презрение. Ее привязали к столбу. Веревки впились в кровоточащие раны. И тогда за спиной послышались шаги. Она узнала их раньше, чем увидела лицо. Дженьши был бледнее мела, под глазами залегли синие тени, словно он не спал много ночей. Он приблизился вплотную, и его горячее дыхание коснулось уха: «Я исполнил твое желание, кошечка». Его пальцы дрогнули, когда он извлек из рукава стеклянный сосуд. Темная жидкость чуть плескалась о стенки. Она смотрела на него без страха. Только с легким удивлением: он запомнил. Запомнил, что она просила именно яд. Она приоткрыла губы, готовая принять смерть, словно горькое лекарство. Дженьши откупорил колбу — и в воздухе разнесся приторно-сладкий запах горького миндаля. Цианид. «Быстро», — подумала она, глядя на тонкую струйку жидкости, которая потекла по стеклу. «Разведенный — еще быстрее». Он склонился к ее уху, шепот сорвался в мольбу: «Мао Мао, обещай, что мы еще встретимся». Она хотела покачать головой. Она знала, что больше ничего не будет. Так не бывает. Но его пальцы сжали её подбородок, и она, сдаваясь, дернула головой вверх. Кивок. Дженьши запрокинул сосуд и вылил ей в рот ровно половину. Первое, что она почувствовала, — отвратительная горечь. Мыльный привкус, будто она разжевала кусок хозяйственного мыла, и резкое жжение, от которого язык онемел и распух. Горло свело судорогой — она не могла ни глотнуть, ни выдохнуть. Только ощущала, как яд стекает по пищеводу, оставляя за собой след из чистого огня. В глазах начало темнеть, но она успела заметить: Дженьши поднес оставшуюся половину к своим губам и выпил залпом, не сморщившись. Глупо. Как же это глупо. На площади взорвался крик. Кто-то визжал, кто-то вопил. Император взревел, перекрывая шум толпы: — Это она виновата! Она погубила его! Но Мао Мао уже ничего не слышала. Только внутренний гул и противный, нарастающий звон в ушах — выше, выше, до визга. Грудную клетку сдавило, будто на неё упала каменная плита. Жгло изнутри так, словно она выпила кипяток. Рвотный спазм выгнул её дугой — изо рта хлынула красная, алая пена, смешанная с остатками яда. Воздуха не было. Она пыталась вдохнуть, но легкие наполнились лишь пустотой. Тело перестало слушаться: сначала онемели пальцы, потом руки, потом ноги. Земля ушла из-под ног, хотя она все еще была привязана к столбу. Темнота наступала с краев зрения, как чернила, пролитые на бумагу. Последнее, что она увидела, — как Дженьши падает на колени рядом, а его лицо искажается в крике, которого она не слышит. А потом — ничего. Полная, абсолютная тишина. --- Она вздрогнула и открыла глаза. Белый потолок. Шелк постели. Рядом, на подушке, лежал Дженьши и что-то невнятно бормотал во сне. В дверь громко стучали. Вещий сон.