Красные ленты.

Руки Мао Мао мелко дрожали, словно осиновые листья на пронизывающем ветру. Она не понимала, что происходит. В глазах помутнело — будто кто-то затянул их плотной серой пеленой, голова отказывалась варить, а главное — эти руки, на которых алели красные ленты. Ленты такого приторно-глубокого, бархатистого красного цвета. Цвета, что неумолимо ассоциируется с кровью, с запретом, с чем-то неумолимо отрицательным. Однако теперь для Мао Мао этот багрянец стал символом любви. Да, символом той любви, что обречена погибнуть. Погибнуть, не успев распуститься до конца. Как цветы мака — яркие, необычайные, ослепительно красивые, но спустя всего лишь сутки их лепестки опадают, словно забыв, что ими ещё хотят любоваться, хотят наслаждаться этим пронзительным алым великолепием. Как и любовь. Любовь Мао Мао к Дженьши. Любовь Дженьши к Мао Мао. Никто не знает, сколько времени прошло, однако все знают: ничего далее не последует. Ничего не последует после той яркой, ослепительной вспышки в глазах. В её глазах… --- Мао Мао очнулась в своих покоях. Волосы спутались в небрежные пряди, кимоно помялось, а веснушки на лице казались стёртыми, поблёкшими. Она аккуратно сползла с кровати, бесшумно ступая босыми ногами по прохладному полу, и подошла к столу. На нём лежало маленькое зеркальце — подарок от госпожи Гёку-ё за то, что та подарила Лин Ли пушистого котёнка. Мао Мао было не сложно. Это её работа. Её долг. Долг… Странное, колючее слово. Может, даже неверно подобранное. Она не знает. Мао Мао не знает. В последнее время она ничего не знает и не хочет знать. Ничего не понимает — и не хочет понимать. За окном ветер пел свою протяжную, тоскливую песнь о наступлении ледяных холодов. Солнце ещё не встало, оно таилось где-то далеко, за хмурым горизонтом. Оно пряталось от чужих глаз, словно боялось быть увиденным. А может, наоборот, готовилось выйти на всеобщее обозрение с торжественным величием. Может, оно хотело появиться под радостные крики людей, может, под горький плач, может, под… Травница устала. Она устала перебирать в голове эти назойливые, липкие мысли. Может, она сходит с ума? Да, пожалуй. Яды атрофировали ей мозг. Точнее, ту его часть, что отвечает за рассуждение. Нет, не совсем. Как раз яды и подарили ей эту болезненную способность рассуждать. А может, это проклятые гены, переданные от Лоханя? Кстати, наверное, Лакан тоже ощущает это, хоть и не является кровным сыном Лоханя. О боже. Нет. Что вообще происходит? Голова раскалывается невыносимо, будто кто-то вбивает в виски раскалённые гвозди. В дверь раздался резкий, требовательный стук. Мао Мао недовольно поднялась со стула. Учитывая, насколько плотной была ночная тьма за окном и что гул в коридорах давно стих — сейчас было не меньше двух часов ночи. За дверью стоял Басен, его лицо в полумраке казалось встревоженным. — Мао Мао, ну, привет. В общем, я хочу попросить, чтобы ты пришла в покои господина. Ну, как попросить — потребовать. Он приказал позвать тебя, — Басен немного смутился, вспоминая тот неловкий случай в западной столице, когда он вошёл и впрямь не вовремя. — Господин Дженьши вызывает? Посреди ночи? С ним всё хорошо? — Мао Мао пристально посмотрела на него, в глазах мелькнула тревога. — Да, с ним всё хорошо, почти, — последние слова Басен произнёс под нос, совсем тихо, так что травница ничего не расслышала. — В общем, отправляйся сейчас же. — Ладно, как скажете, — Мао Мао тяжело, с усилием поднялась со стула и направилась в сторону покоев своего господина. Её сопровождал Басен, шагающий следом с беспокойным видом. Единственное, на что она надеялась — что Дженьши просто захотел поговорить с ней. Ну да, просто поговорить. Хотя, возможно, где-то в самой глубине души, она тайно желала, чтобы это был не просто разговор. Они дошли до дверей, и Басен отворил их перед ней. — Мао Мао, когда зайдёшь, пожалуйста, закрой дверь и, когда будешь уходить, тоже. Господин велел мне отправляться спать. — Хорошо, Басен, — Мао Мао шагнула внутрь и плотно закрыла за собой дверь, задвинув тяжёлый засов. --- В комнате царил густой, непроглядный мрак. Пахло дорогими, дурманящими благовониями — сладковатыми, тягучими, почти удушающими. Единственным источником света была луна, пробивавшаяся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Красивая, холодная, равнодушная луна. Она постепенно угасала, уступая место грядущему солнцу, готовя людей к пробуждению. Это словно служанка и наложница: сначала служанка, как луна, проводит и помогает, а после уступает место наложнице-солнцу — яркой, жаркой, беспощадной. На столе были раскиданы смятые листы бумаги, а на полу рядом валялась маленькая колбочка. Мао Мао аккуратно присела на корточки, поднимая её. Она была красного цвета. Точнее, даже вишнёвого, густого и зловещего. Травница поднесла её к тонкому носу и почувствовала едкий, резкий запах — афродизиак. — О господи, ну и ёблан… — единственное, что она прошептала в звенящую тишину, выдыхая с раздражением. Мао Мао встала с корточек и бесшумно направилась к кровати лунного принца. Он был весь красный — пылающее лицо, шея, даже уши горели лихорадочным румянцем. Он лежал на шёлковых простынях, тяжело и прерывисто дыша, словно загнанный зверь. Травница прикоснулась тыльной стороной ладони к его пылающему лбу. Температура и впрямь была высокая, почти обжигающая. — Господин Дженьши, вы меня слышите? — Мао Мао наклонилась к самому уху лунного принца, спрашивая его как можно громче, но в голосе проскользнула едва заметная дрожь. — Травница… у тебя есть противоядие? — Дженьши говорил с трудом, голос его был хриплым и сдавленным. — Господин Дженьши, ну вы же знаете, как вывести афродизиак из организма, — Мао Мао недовольно закатила глаза, скрывая собственное смущение, — поэтому, пожалуйста, давайте начнём и закончим побыстрее? Травница аккуратно, но решительно развязала пояс своего кимоно, и ткань скользнула вниз, обнажая бледные плечи. Она бесцеремонно, с неожиданной смелостью забралась сверху на господина, оседлав его бёдра, и наклонилась к его губам. Её поцелуй был сначала робким, но он ответил с жадностью, с отчаянием, будто утопающий хватается за соломинку. Его горячие руки легли на её тонкую талию, сжимая с почти болезненной силой. И в этот миг дверь с грохотом распахнулась — её буквально выбили с ноги. В покои, сверкая факелами и обнажёнными клинками, ворвалась стража. Их грубые голоса, лязг металла и слепящий свет ворвались в интимную полутьму, разрывая хрупкую ткань момента. Мао Мао замерла, чувствуя, как ледяной ужаз пронзает её тело, а на губах остаётся лишь привкус горечи и несбывшейся надежды.