Контрактные войны

Они вышли из заброшенной пристройки автовокзала — бетонной коробки с выбитыми окнами, пропахшей мазутом и сыростью. Евс натянул снарягу, которую выдал Мэтт: бронежилет, тактический пояс и камуфляжную куртку. Чужое сидело неидеально, но лучше, чем его собственная продранная одежда. Мэтт уже стоял у выхода, поправляя ремень карабина. Они шагнули наружу. Пустынная площадь перед автовокзалом была усеяна битым стеклом и окурками. Ни души. Только ветер гнал пыль. Мэтт остановился, достал последнюю сигарету, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Оба молчали, глядя на пустую трассу впереди. И вдруг на дороге показалась машина. Старый Jeep Grand Cherokee I - квадратный, некрасивый, но живучий. Он медленно катил по разбитому асфальту и остановился у автовокзала. Из-за руля выглядывал мужчина в потёртой куртке и вязаной шапке. Он озирался с таким видом, будто приехал на рынок, а не попал на фронт. Мэтт докурил сигарету и прищурился. Джип был потрёпан: пороги прогнили, бампер держался на честном слове, но колёса выглядели прилично. Выбора не было. Американец слегка замедлил шаг, кивнул Евсу и тихо сказал - "Ты - отвлеки водителя. Я - угоню. Если что - не жалей." - Мэтт обошёл машину с пассажирской стороны, делая вид, что рассматривает прогнивший порог. Евс подошёл к водительской двери, постучал по стеклу. Водитель приспустил окно и спросил с одесским говорком - "Ну, че надо, парень?" - Евс наклонился к окну, будто хотел что-то сказать, и резко ударил его прикладом MP5 по затылку. Мужчина дёрнулся, глаза закатились, и он беззвучно сполз на пассажирское сиденье. Мэтт рывком открыл дверь, перетащил тело на соседнее кресло. Евс нырнул на водительское место, повернул ключ. Двигатель закашлялся, чихнул, но завёлся. Мэтт завалился на заднее сиденье с карабином в руках. - "Давай. Валим." - Джип развернулся на месте и рванул вперёд, оставляя за собой только пустую площадь и бессознательное тело на асфальте. С тех пор они были на колёсах. Не на броневике и не на танке - на старом, проржавевшем Чероки, который скрипел каждым суставом, но упрямо вёл их к границе. В молчании теперь звучала не только усталость, но и крошечная искра надежды. У них была машина. Был шанс.

***

Дорога в город шла не просто медленно - она тянулась, как резина, которую кто-то безжалостно растягивал в разные стороны, пока она не начинала трещать по швам. Каждый метр давался с трудом: колёса утопали в размокшем грунте, двигатель надрывно гудел на подъёмах, а воздух, казалось, стал вязким и тяжёлым, как патока. Большую часть времени оба молчали, и это молчание было не просто отсутствием слов - оно было плотным, осязаемым, почти живым. Они вслушивались в мёртвую и тягучую тишину, которая обволакивала машину со всех сторон, просачивалась сквозь щели в дверях и давила на барабанные перепонки. Ни птиц, ни ветра, ни далёких звуков цивилизации, а только шорох шин по грязи и собственное дыхание. "Не нравится мне всё это" - сказал Мэтт, не выпуская карабина из рук. Его пальцы побелели на пистолетной рукоятке, а глаза, спрятанные за лыжной маски, шарили по обочинам, выискивая малейшее движение. Он повернул голову так резко, что хрустнула шея, и впился взглядом в лесную полосу слева - "Слишком правильно. Слишком гладко. Как в учебнике по тактике перед тем, как на тебя падает вся адская машина." "Ты о чём?" - переспросил Евс, тоже не отрывая взгляда от периферии. Его MP5 лежал на коленях, стволом в сторону пассажирской двери, палец уже лежал на спусковой скобе — на всякий случай. — Вроде тихо. Разве это не плюс? Мы же не слышим ни стрельбы, ни бронетехники, ни вертушек. По идее, нам стоит радоваться. "Нет, это херово" - отрезал Мэтт, и в голосе его прорезалась сталь, которую он обычно прятал за напускной расслабленностью. - "Чувак, ты же тоже военный, как и я. Не новобранец, не писарь - ты нюхал порох. Почему ты этого не знаешь? Тишина - это не мир. Тишина - это когда кто-то умный загнал всех зверей в норы и ждёт, пока дураки выйдут на открытое пространство. Это как в Афгане перед засадой: птицы замолкают за минуту до первого выстрела. Или в Ираке, когда дети перестают орать за полчаса до того, как рванёт «скорпион». Тут нет случайностей." - Евс хмыкнул, но в этом хмыканье не было ни капли веселья. Он передёрнул затвор, проверяя патрон в стволе, и его палец на секунду замер над спуском. Затем он повернулся к Мэтту, и в его взгляде мелькнула та усталая обречённость, которая появляется у людей, видевших слишком много войн за одну жизнь. - "Я это знаю, Мэтт. Я знаю это лучше, чем ты думаешь. Но, блять, не всегда это работает. Иногда тишина - это просто тишина. Иногда люди вымотаны до предела, и им просто нечего сказать. Иногда они спят, или прячутся, или уже мертвы, и их молчание - это не тактический ход, а просто отсутствие жизни. Ты слишком привык видеть врага за каждым кустом, потому что твоя страна живёт паранойей. Вы там, за океаном, мыслите категориями шахматной доски: если враг не стреляет - значит, он перегруппировывается. А здесь, в этой грязи, на этой забытой богами границе, люди молчат, потому что им просто поебать на нас. Или потому что они хотят жить и не лезут в пекло. Ты не поверишь, но иногда нейтралитет - это просто нейтралитет, а не засада." - Мэтт резко обернулся к нему, и очки сползли на кончик носа. Его голос стал жёстким, как приклад. - "Ах ты, сука, значит, нейтралитет? Серьёзно? Ты сидишь здесь, в этой развалюхе, с автоматом, который я тебе лично в руки всучил, и рассуждаешь о нейтралитете? Да твоя страна, Евс, вообще не знает, что такое нейтралитет. Вы вечно между молотом и наковальней, между Москвой и Вашингтоном, между прошлым и будущим. Вы как та грязь под колёсами - вас месят все, кому не лень, а вы называете это «многовекторностью». Тишина здесь - не знак мира. Тишина здесь - признак того, что кто-то очень сильный решил, что вам нечего сказать. И я, мать твою, не для того тащился через три пизды, чтобы сдохнуть в молчаливой яме из-за твоей веры в людское благодушие." - Сказал Мэтт, с хрустом, переключая передачу, а Евс сплюнул в окно, вытер губы тыльной стороной ладони и усмехнулся - криво, зло, с привкусом горечи. - "А ты, значит, эксперт по нашему «между»? Ты, который приехал сюда с миссией «спасти мир» и парой коробок патронов? Вы, американцы, всегда так: врываетесь с карабинами наперевес, раздаёте демократию пинками и удивляетесь, почему местные не бегут вам навстречу с цветами. Ты думаешь, я не знаю, что такое война? Я воевал, когда твои сородичи ещё в компьютерные игры играли. Я видел, как горят города, которые вы «освобождали». И знаешь, в их тишине после ваших бомбёжек нет никакого тактического замысла - там просто некому стрелять. Так что не читай мне лекций о тишине, окей? Я её знаю изнутри. С молоком матери впитал." - Сказал Евс колко и очень ядовито, а Мэтт сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он хотел огрызнуться, сказать что-то про Нато, про глобальную безопасность, про то, что без Америки здесь бы уже давно был хаос, но слова застряли в горле. Вместо этого он перевёл взгляд вперёд, где сквозь пелену мелкого дождя начала проступать серая лента асфальта, а за ней - первые дома пограничного городка. Деревянные, покосившиеся, с облупившейся краской, они выглядели так, будто их строили вчера, а сегодня уже бросили на произвол судьбы. И тут - как удар под дых - Мэтт увидел табличку. Ржавый металлический щит на двух столбах, с выцветшими буквами, которые можно было прочитать только с близкого расстояния: «Кучурган». Граница с Молдовой. Последний рубеж перед тем, как они смогут выдохнуть. Мэтт перевёл дух, сглотнул ком в горле и сказал, уже не поворачивая головы, глядя прямо на этот знак, как на призрак свободы - "Всё. Скоро мы будем на свободе." - Голос его прозвучал холодно, с металлической ноткой, которая резала слух. Он не смотрел на Евса, он вообще перестал смотреть на что-либо, кроме дороги. Тяжело переставляя ноги - хотя они всё ещё сидели в машине, но он уже мысленно шёл по этой земле - он перевёл карабин из полуавтоматического в автоматический режим. Щелчок предохранителя показался оглушительным в этой ватной тишине. "Свобода, значит." - хмуро повторил Евс, но без прежней злости, скорее с усталым согласием. Он тоже посмотрел на знак, потом на Мэтта, потом снова на дорогу. - "Посмотрим, что это за свобода. Только не расслабляйся. За этим знаком, как и за любой границей, может быть всё что угодно: от молдавских таможенников с уставшими лицами до танков, которые ждали нас всё это время." Мэтт не ответил. Он лишь сжал приклад крепче и мысленно пересчитал патроны в рожке. Ссора утихла, но осадок остался - горький, как пороховая гарь. Они снова замолчали, и эта тишина была уже иной — не мёртвой и не тягучей, а насторожённой, как перед броском. Машина покатилась вперёд, к въезду в Кучурган, а вместе с ней — к неизбежному ответу на вопрос: кто же был прав насчёт тишины.