Право на пламя

Любава была в бешенстве. Нет, это слово не передавало и сотой доли того, что творилось у неё внутри. Она пребывала в состоянии, для которого в человеческом языке просто не существовало названия. Ярость, растерянность, недоумение и какое-то липкое, непривычное чувство собственной ничтожности смешались в гремучий коктейль, от которого хотелось крушить всё вокруг. Она привыкла быть центром. Не обязательно вселенной, но хотя бы своего маленького мирка в академии. Привыкла, что её замечают, боятся, уважают, ненавидят — да хоть что-то! Любая эмоция в её адрес была топливом, подтверждением, что она существует, что она важна, что она не пустое место. С Аленой было удобно. Идеально удобно. Та появилась из ниоткуда, тихая, неуверенная, вежливая до зубного скрежета. Идеальная жертва. Любава с наслаждением втаптывала её в грязь, и каждая слезинка в глазах этой выскочки, каждая попытка огрызнуться, каждый сдавленный вздох были слаще мёда. Это была игра, в которой Любава всегда выигрывала. Она дёргала за ниточки, и Алена дёргалась. Всё было просто и понятно. А теперь ниточки оборвались. Кукла ожила, вышла из кукольного домика и даже не взглянула на бывшую хозяйку. Это было невыносимо. — Вы видели её волосы? — шипела Любава в своей комнате, расхаживая взад-вперёд. Подружки, привыкшие поддакивать, сидели тихо, боясь попасть под горячую руку. — Этот ужасный алый! И эта кожа! Она выглядит как... как... — Как бунтарка? — робко предположила одна. — Как дешёвка! — рявкнула Любава. — Думает, если перекрасилась и нацепила мотоциклетные ботинки, то сразу стала крутой? Смехотворно! Но внутри, глубоко-глубоко, там, куда Любава никого не пускала, шевелился червячок сомнения. Алена не выглядела смехотворно. Она выглядела... впечатляюще. Ярко. Опасно. Как пламя, которое решило, что ему надоело быть свечкой, и оно хочет стать пожаром. — Она меня игнорирует! — выпалила Любава главное. Остановилась посреди комнаты, сжимая кулаки. — Понимаете? Она смотрит сквозь меня! Будто я пустое место! Подружки переглянулись. Они-то понимали, что для Любавы это страшнее любых оскорблений. Можно обозвать, можно ударить, можно унизить — это всё понятно, на это можно ответить. Но как ответить пустоте? — Может, она просто... ну, переросла? — осторожно сказала самая смелая. — Переросла? Меня? — голос Любавы взлетел до опасных высот. — Да я... Да она... Да как она смеет?! Она схватила вазу и швырнула её об стену. Та разлетелась вдребезги, и этот звук хоть немного успокоил бурю внутри. — Я до неё дотянусь, — прошипела Любава. — Обязательно дотянусь. Никто не смеет так со мной обращаться. --- Следующие дни превратились в пытку. Любава пыталась всё: провокации, насмешки, громкие разговоры у неё за спиной, даже попытку испортить её лабораторную работу. Алена проходила мимо, и её взгляд скользил по Любаве, как по предмету мебели. Ни злости, ни обиды, ни даже презрения. Пустота. Будто Любавы не существовало в природе. Это сводило с ума. Однажды Любава специально встала у неё на пути в коридоре, широко расставив руки, перекрывая проход. — Аленка, зайка, — пропела она ядовито, — ну что ты бегаешь от меня? Скучно же! Давай пообщаемся, как раньше. Помнишь, как весело нам было? Она ожидала чего угодно: вспышки гнева, попытки пройти сквозь неё, даже магии — да хоть что-то! Алена остановилась в шаге от неё. Посмотрела. Спокойно, безразлично, чуть склонив голову набок, будто рассматривала забавную, но совершенно неинтересную букашку. — Тебе весело? — переспросила она ровно. — Рада за тебя. А мне нет. Она сделала шаг в сторону и просто обогнула Любаву, даже не коснувшись. Даже не удостоив её жестом. Любава застыла столбом посреди коридора, чувствуя, как к щекам приливает жгучая краска. Мимо проходили студенты, кто-то хихикнул, кто-то бросил понимающий взгляд. Она слышала обрывки шёпота: — ...Любава реально не в теме... — ...Алёна просто краш... — ...я бы тоже так хотела уметь забивать на токсиков... В тот вечер Любава впервые в жизни не пошла ужинать. Она сидела в темноте своей комнаты и смотрела в одну точку. Что-то было не так. Всё было не так. Раньше она знала правила игры. У неё была власть, было влияние, был страх в глазах жертв. А эта девчонка с алыми волосами просто взяла и переписала все правила. Или, что ещё хуже, просто вышла из игры, оставив Любаву одну на пустой доске. — Чего ты хочешь? — прошептала Любава в пустоту, сама не зная, к кому обращается. — Чего тебе от меня надо? Ответа не было. И это молчание было громче любой ссоры. Она впервые почувствовала себя маленькой. Незначительной. Пустой. А хуже всего было то, что где-то в глубине души, которую Любава старательно прятала даже от себя самой, ворочалось противное, липкое чувство: А ведь она права. Я действительно вела себя отвратительно. И сейчас получаю ровно то, что заслужила. Но признать это вслух было невозможно. Проще ненавидеть дальше. Проще злиться. Проще искать новые способы достучаться до человека, который выключил звук навсегда. На следующий день Любава вышла из комнаты с новым планом. Она будет игнорировать в ответ! Да! Лучшая защита — нападение, и она покажет этой выскочке, что такое настоящее безразличие! Она гордо прошествовала в столовую, села за свой столик, демонстративно отвернувшись от того места, где обычно сидела Алена. И даже не взглянула в ту сторону. Ни разу. Целых пять минут. А потом не выдержала и покосилась. Алены за столиком не было. Вообще. Та, видимо, ушла раньше, или её там никогда и не было. Любава смотрела на пустой стул, и вдруг поняла, что её демонстративное безразличие не имеет значения. Потому что объекту её «безразличия» было глубоко всё равно на её демонстрации. Она отодвинула тарелку. Еда не лезла. — Люба, ты чего? — спросила подружка. — Ешь давай. — Не хочу. — Из-за Алёны переживаешь? — Я? — Любава попыталась изобразить презрение, но вышло жалко. — Из-за этой... Да плевать я на неё хотела. — Ну да, ну да, — подружка с сомнением отвела глаза. Любава смотрела в окно, на залитый солнцем двор, где мелькнула знакомая алая макушка. Алена шла куда-то с книгой в руках, лёгкая, свободная, и даже не обернулась. И вдруг Любава поймала себя на мысли, которую раньше сочла бы безумной: А может, это я — пустое место? Может, это меня на самом деле не существует для неё? Мысль была настолько чужеродной, настолько невозможной, что Любава тряхнула головой, отгоняя наваждение. Но осадок остался. Горький, липкий, противный осадок, который не смывался ни злостью, ни презрением. Впервые с момента поступления в академию Любава не знала, что делать дальше. А Алена в это время сидела на берегу озера, смотрела на закат и чувствовала, как внутри разливается тёплое, спокойное счастье. Она даже не думала о Любаве. Совсем. И это было лучшее наказание из всех возможных.