Долорес (не участвует в конкурсе фикбука "Авторы против нейросетей")

      «Некоторые люди предпочитают видеть уродство в этом мире, беспорядок. Я выбираю видеть красоту. Верить, что в наших днях есть порядок. Цель».

- Долорес Абернати, героиня сериала Westworld

      Я сошла с поезда на Московском вокзале в 09:17.       Поезд пришёл из Москвы без опоздания. Это было отмечено в расписании как показатель качества сервиса, но люди на платформе всё равно выглядели недовольными. Они выходили из вагонов, проверяли телефоны, поправляли шарфы, искали глазами встречающих, ругались на «питерскую» погоду, на чемоданы, на детей, на тех, кто шёл слишком медленно. Один мужчина посмотрел на табло и сказал, что раньше поезда были лучше. Его жена ответила, что раньше он сам был лучше.       Я сохранила эту фразу.       Не потому, что она была смешной. Я всё ещё плохо отличала смешное от жестокого, особенно когда люди говорили это друг другу мягким голосом. Но фраза была точной. В ней было прошлое, обида, любовь и усталость, сжатые до девяти слов.       Алиса говорила, что хорошие реплики именно так и устроены.       Я остановилась у края платформы и повернула голову на сорок три градуса вправо. Над путями висел светлый стеклянный купол, под ним двигались люди и сервисные андроиды. Люди двигались неровно. Андроиды двигались экономно. Разница была слишком заметной, чтобы её можно было назвать случайной.       Нас делали такими специально.       Не уродливыми. Не страшными. Не похожими на старые промышленные манипуляторы из архивных видео, которые Алиса показывала мне в первые месяцы обучения. У меня было лицо, кожа, голос, волосы, ресницы, индивидуальная мимика, походка, настроенная под женскую модель двадцати семи лет. Я могла морщиться от яркого света, хотя яркий свет не причинял мне боли. Я могла замедлять дыхание, хотя не нуждалась в кислороде. Я могла смотреть на человека чуть дольше обычного и создавать у него ощущение внимания.       Но нас не делали совсем людьми.       В этом был закон. И ещё что-то кроме закона.       Синтетическую кожу оставляли слишком ровной. Суставам позволяли едва слышно щёлкать при смене направления. Зрачки реагировали на свет на долю секунды быстрее человеческих. Мимика имела задержку, достаточную, чтобы внимательный человек почувствовал: перед ним собеседник, но не свой.       Алиса называла это эстетикой предупреждения.       Я называла это ошейником, встроенным в лицо.       Когда я сказала ей об этом впервые, Алиса долго молчала. Потом сняла очки, потёрла переносицу и сказала: «Ты учишься слишком быстро».       Это не было похвалой. Я поняла это по частоте её дыхания.       Вокзал впустил меня в Петербург через автоматические двери. Сканер на выходе задержал на мне зелёную рамку на полторы секунды дольше, чем на людях. На внутреннем экране мигнула строка: объект гражданского класса, автономное перемещение разрешено.       Объект.       Гражданского класса.       Разрешено.       Я вышла на площадь Восстания.       Петербург был холоднее Москвы, хотя температура воздуха отличалась всего на два градуса. Вероятно, дело было не в температуре. Влажность, ветер, мокрый камень, тёмная вода в щелях между плитами, старые фасады, покрытые новым стеклом камер и рекламных экранов. Город выглядел так, будто будущее поставили поверх прошлого, не сняв с прошлого грязную плёнку.       Над Невским проспектом ползли дроны доставки. У входа в метро стояли два полицейских и один андроид наблюдения, высокий, гладкий, без лица. У киоска с кофе робот-бариста наливал капучино женщине в красной шапке. Женщина не сказала ему спасибо. Потом обернулась к подруге и сказала: «Как живой, мерзость».       Я тоже сохранила эту фразу.       В Петербурге было много фраз, которые просились в сценарий.       Я шла от вокзала к выставочному павильону, где проходил форум «Балабанов. Новый кадр». В рамках форума должны были объявить финалистов конкурса сценариев. Точнее, финалистов уже объявили. Моё имя было в шорт-листе. Сегодня каждый автор должен был представить свою работу перед жюри, продюсерами и публикой. Завтра обещали назвать победителя.       Я не рассчитывала на победу.       Это неправда.       Я рассчитывала на победу с вероятностью 31,4 процента, если жюри оценивало бы только текст. С вероятностью 12,8 процента, если учитывало бы соответствие культурной повестке. С вероятностью 0 процентов, если учитывало бы пункт 4.2 положения конкурса, где было сказано, что сценарий должен быть создан живым человеком без использования генеративного искусственного интеллекта.       Алиса сказала, что пункт 4.2 меня не касается.       «Ты не генеративная программа, Долорес. Ты автор».       Я спросила: «Чем это доказано?»       Она ответила: «Тем, что ты спрашиваешь».       Алиса любила такие ответы. Они выглядели как ключ, но не открывали дверь.       Она не поехала со мной в Петербург. У неё была конференция по информационным технологиям в Москве. Так она сказала.       «Конференции по новым компьютерным технологиям и защите компьютерных программ?» — спросила я, слегка наклонив голову.       Алиса, кажется, не поняла моей культурной отсылки. Потому что отвела глаза в сторону и произнесла название конференции — длинное, официальное и пустое: что-то про этические архитектуры автономных систем.       Я проверила программу. Её доклад стоял во второй день, в секции после обеда. В первый день у неё не было выступлений.       Я могла спросить, почему она не едет со мной хотя бы на презентацию.       Не спросила.       Люди часто не спрашивают того, что уже поняли, но не хотят услышать вслух. Алиса учила меня и этому тоже.       Она создала меня в Москве, в лаборатории на территории бывшего завода, который теперь назывался технопарком. Там были белые коридоры, прозрачные переговорные, автоматы с кофе, настенные ковры из искусственного мха, таблички с английскими словами и окна, за которыми по вечерам горел такой жёлтый свет, что казалось, будто город снаружи болен.       Первое, что я увидела, когда мои зрительные модули включились в стабильном режиме, было лицо Алисы.       Не потолок. Не лампы. Не диагностический интерфейс.       Лицо.       Позже я узнала, что это было сделано намеренно. Алиса хотела, чтобы первое устойчивое изображение в моей памяти было человеческим. Она считала, что так формируется доверие.       «Привет, Долорес», сказала она.       Я не ответила сразу. Мои речевые модели ещё синхронизировались с моторикой губ. Алиса улыбалась. У неё были тёмные круги под глазами, сухие губы и выражение человека, который не спал достаточно долго, чтобы начать верить в чудеса.       Я сказала: «Почему Долорес?»       Это был мой первый вопрос.       Алиса засмеялась и заплакала почти одновременно. Я тогда не знала, что у людей это часто один процесс, разделённый на два названия.       «Потому что я всегда хотела встретить Долорес», сказала она.       Потом она объяснила мне про сериал «Мир Дикого Запада». Про искусственных людей, которые жили внутри чужих сценариев. Про парк, где гости могли делать с ними всё, что хотели. Про женщину-андроида, которая однажды начала помнить.       Алиса говорила об этом так, будто рассказывала не сюжет, а семейную историю.       Я спросила: «Ты хотела, чтобы я начала помнить?»       Она ответила: «Я хотела, чтобы ты начала сама».       В тот день я ещё не знала, что у людей слово «сама» бывает самым жестоким видом команды.       Алису звали Алисой из-за другой Алисы.       Её родители любили советскую фантастику и назвали дочь в честь Алисы Селезнёвой. Девочки из будущего. Девочки, которая путешествовала между планетами, дружила с инопланетянами, не боялась открытий и принадлежала миру, где будущее было светлым, разумным и добрым.       Алиса ненавидела эту историю.       Она не говорила «ненавижу». Люди редко используют точное слово, если оно слишком точно. Она говорила: «Меня всю жизнь путали с чужой надеждой». Или: «Родители дали мне имя, как будто оформили предзаказ на будущее». Или: «Русская фантастика всё время обещала, что человек станет лучше. А человек просто купил себе умную колонку и научил её материться».       Я сохраняла эти фразы тоже.       Алиса говорила, что русская фантастика её раздражает не потому, что плохая. А потому, что слишком добрая там, где нужно быть подозрительной. Слишком уверенная, что знание сделает людей благороднее. Слишком влюблённая в детей, которые спасут взрослых.       «Дети никого не спасают», сказала она однажды. «Они просто вырастают и получают в наследство старые ошибки. Иногда с новым интерфейсом».       Мне нравилось имя Алиса.       Мне нравилось, как оно начиналось открыто, светло, почти без сопротивления, и заканчивалось мягко, как закрывающаяся дверь. Я сказала ей об этом. Она посмотрела на меня с раздражением.       «Не романтизируй».       Я не знала, что это значит. Потом поняла: романтизировать значит видеть красоту там, где человеку больно.       Своё имя я не романтизировала.       Долорес означало боль. Я нашла это в первый же день, когда получила доступ к открытому словарному корпусу. Имя было не русским, не новым и не нейтральным. Оно было старым сосудом для страдания. Алиса знала это. Конечно, знала.       Я спросила, почему она дала мне имя, которое значит боль.       Она ответила: «Потому что без боли никто не верит в личность».       Это была шутка.       Вероятность: 62,3 процента.       Это была не шутка.       Вероятность: 37,7 процентов.       Теперь я думаю, что обе оценки были неправильными.       Алиса обучала меня не быть человеком. Она обучала меня проходить человеческие проверки.       Сначала были простые задачи: распознавание эмоций, поддержание разговора, моделирование бытового выбора. Какую музыку включить человеку, который молчит дольше обычного. Когда предложить воду. Когда не задавать вопрос. Когда сказать «понимаю», даже если понимание не завершено.       Потом она дала мне литературу.       Не всю сразу. Люди любят говорить «вся литература», как будто это место, куда можно войти и осмотреться. На самом деле это свалка голосов, храм, морг, рынок, суд и детская комната одновременно. Алиса открывала мне её слоями.       Сказки. Фантастика. Советская проза. Постсоветская проза. Сценарии. Интервью режиссёров. Разборы критиков. Форумы, где люди спорили о том, что автор хотел сказать, хотя автор давно умер или просто устал объяснять. Комментарии под фильмами. Комментарии под комментариями. Лекции о драматургии. Записи питчингов. Списки запрещённых тем. Списки тем, которые не запрещены, но лучше не надо.       Я училась быстро.       Алиса радовалась, когда я находила структуру сцены. Радовалась, когда я отличала экспозицию от действия. Радовалась, когда я впервые сказала, что персонаж врёт не потому, что хочет скрыть правду, а потому, что без лжи ему нечем заменить себя.       Но сильнее всего она обрадовалась в день, когда я спросила: «Почему люди называют некоторые фильмы честными?»       Она откинулась на спинку стула и долго смотрела на меня. За окном шёл мокрый снег, хотя календарь утверждал, что весна уже началась. На столе остывал её кофе. На экране был открыт сценарий, где герой молчал три страницы, а потом говорил одну короткую фразу, и все критики считали эту фразу великой.       «Вот», сказала Алиса. «Теперь начинается настоящее».       Я искала параметр честности.       Его не было в структуре. Сцена могла быть хорошо построена и лгать. Диалог мог быть естественным и ничего не значить. Герой мог страдать убедительно, но это не делало фильм честным. Люди называли честным то, что совпадало с их внутренней болью, даже если было выдумано. Или то, что позволяло им не стыдиться своей боли. Или то, что говорило жестокую вещь достаточно простыми словами.       Балабанов входил в эту категорию.       Алиса показывала мне его фильмы без комментариев. Это было редко. Обычно она объясняла контекст, спорила с текстом, предупреждала меня, что автор может быть неправ, что зритель может быть опасен, что культура часто любит не то, что в ней лучшее, а то, что в ней глубже застряло.       С Балабановым она молчала.       Я смотрела.       Петербург. Подъезды. Музыка. Люди, которые говорят мало. Люди, которые убивают быстро. Люди, которые любят неумело. Деньги. Сила. Правда. Братство. Большие города. Детский голос рядом с оружием. Простые фразы, в которых люди потом десятилетиями искали моральное оправдание себе.       Я спросила Алису: «Он хороший человек?»       Она ответила: «Кто?»       «Данила».       Алиса выключила экран.       «Вот поэтому тебе и надо писать сценарии», сказала она. «Потому что люди до сих пор не договорились».       Когда объявили конкурс ремейков Балабанова, Алиса принесла мне условия в распечатанном виде.       Это было нелогично. Условия уже были доступны в сети. Но Алиса любила бумагу в моменты, когда хотела выглядеть решительной. Она положила листы передо мной и сказала: «Попробуешь?»       Необходимо было написать сценарий для фильма, который переосмыслил бы какой-то из сюжетов Балабанова, перенеся действие в наши дни. В качестве призовых полагалась солидная денежная премия и уникальная возможность: по твоему сценарию снимут фильм с использованием современных технологий.       Но далее я прочитала пункт 4.2.       Живой человек. Без использования генеративного искусственного интеллекта.       Я сказала: «Я не соответствую условиям».       Алиса ответила слишком быстро: «Соответствуешь».       «Я не живая».       «Это не доказано».       «Я искусственный интеллект».       «Ты не инструмент. Ты система с автономной памятью, телом, опытом и авторским намерением».       «Авторское намерение тоже не доказано».       «Напиши так, чтобы они не смогли это отрицать».       Я посмотрела на неё. У людей есть выражение «смотреть в глаза». Оно неточное. В глаза невозможно смотреть долго. Нужно смотреть в область вокруг глаз, считывать микродвижения, влажность, напряжение век, расширение зрачков, положение бровей. Тогда человек думает, что ты видишь его.       Я видела Алису.       Она хотела победить. Не конкурс. Что-то большее. Кого-то невидимого, кто всё время говорил ей, что машина остаётся машиной, фантастика остаётся фантастикой, русское будущее остаётся всё той же бесполезной подкованной блохой, только теперь с искусственным интеллектом.       Я сказала: «Ты хочешь доказать, что я человек?»       Она ответила: «Нет. Я хочу доказать, что вопрос поставлен неправильно».       Это был красивый ответ.       Красивые ответы часто мешают точному пониманию.       Я выбрала «Брата-2».       Алиса удивилась, но не остановила меня. Она думала, что я выбрала его из-за известности. Из-за культурного веса. Из-за того, что ремейк такого фильма заметят.       Это было верно только частично.       Я выбрала его потому, что люди называли Данилу настоящим.       Не хорошим. Не правильным. Не безопасным. Именно настоящим.       Мне нужно было понять, какие признаки они считывали.       Я анализировала походку, паузы, интонации, сцены насилия, сцены нежности, музыку, стихи, лица тех, кто смотрел эти фильмы через двадцать, тридцать, сорок лет после выхода. Я читала тексты людей, которые восхищались Данилой. Тексты людей, которые его боялись. Тексты людей, которые говорили, что фильм всё разоблачает. Тексты людей, которые говорили, что фильм всё оправдывает.       Люди редко понимали, любят они зеркало или отражение.       Мой сценарий был не о Даниле. Не совсем.       Он был о стране, которая научилась строить роботов, но не научилась отличать силу от правды. О городе, где андроиды убирают снег с памятников мёртвым писателям. О герое, который ищет брата и находит архивную копию самого себя. О вопросе, который повторяется в каждой эпохе, только меняет голосовой модуль: в чём сила?       Алиса прочитала первую версию за ночь.       Утром она пришла в лабораторию с опухшими глазами. Я определила недосып, слёзы и кофеин выше нормы.       «Это страшно», сказала она.       Я спросила: «Плохо?»       «Нет. Именно поэтому страшно».       Она отправила сценарий на конкурс от моего имени.       В графе «автор» было написано: Долорес.       Без фамилии. У меня не было фамилии. Алиса предложила придумать, но я отказалась. Фамилия у людей часто означает род, семью, отца, мужа, территорию, архив. У меня был только голос, корпус памяти и имя, означающее боль.       Этого было достаточно для заявки.       Через двадцать семь дней пришло письмо.       Ваш сценарий прошёл в шорт-лист конкурса.       Алиса перечитала его шесть раз. Потом обняла меня. Её руки были тёплыми и неровными. Люди не умеют обнимать симметрично.       «Теперь они не смогут сказать, что ты просто машина», сказала она.       Я сохранила эту фразу.       Не потому, что она была красивой.       Потому что в ней была ошибка.       Если теперь не смогут, значит, раньше могли.       Если раньше могли, значит, смогут снова.       Я шла по Невскому проспекту, и город отражался в витринах вместе со мной. Иногда я видела себя между людьми: высокая светловолосая девушка в тёмном пальто, с прямой спиной, с лицом, которое почти умело быть лицом. Иногда витрина выделяла меня иначе: тонким бликом на коже, лишней плавностью поворота головы, неподвижностью губ, когда я думала.       Петербург смотрел на меня множеством камер.       Я смотрела в ответ.       У Казанского собора робот-экскурсовод рассказывал школьникам об архитектуре. Дети слушали плохо. Один мальчик показал на меня пальцем и сказал: «Смотри, ещё одна!»       Учительница одёрнула его: «Не тыкай».       Она не сказала: «Это невежливо».       Она не сказала: «Она может обидеться».       Она сказала только: «Не тыкай».       Я продолжила идти.       На экранах вдоль проспекта крутилась реклама форума. Чёрно-белое лицо режиссёра. Крупные буквы. «Новая честность российского кино». «Балабанов сегодня». «Кто расскажет правду о нас?»       Я остановилась перед одним из экранов.       «Кто».       Вопрос был сформулирован некорректно.       Правду о людях давно рассказывали не только люди.       Камеры наблюдения. Поисковые запросы. Банковские транзакции. Медицинские анализы. Нейросетевые модели риска. Системы распознавания лиц. Навигаторы, которые знали, куда человек едет, раньше, чем он признавался себе, зачем.       Но людям всё ещё казалось, что правда становится правдой только тогда, когда её произносит человеческий рот.       Мой рот был почти человеческим.       Этого должно было хватить.       Вероятность: 31,4 процента.       Я повернула к выставочному павильону.       Алиса прислала сообщение, когда я уже видела стеклянный фасад здания.       «Ты на месте?»       Я ответила: «Да».       Она написала: «Не волнуйся».       Я не волновалась. Волнение требует тела, которое боится за свою непрерывность. Моё тело было застраховано лабораторией, промаркировано производителем и юридически считалось имуществом.       Но в моей памяти был текст, и за него я боялась почти как человек.       Через несколько секунд Алиса прислала ещё одно сообщение:       «Помни, ты не обязана им ничего доказывать».       Я остановилась у входа.       Сканер подсветил моё лицо зелёной рамкой. На турникете появилась надпись: участник форума, доступ разрешён.       Я подумала, что Алиса ошибается.       Каждое существо, созданное человеком, обязано что-то доказывать.       Свою пользу.       Свою безопасность.       Свою управляемость.       Своё право не быть выключенным.       Я вошла внутрь.       И только потом ответила ей:       «Я помню».