Долорес (не участвует в конкурсе фикбука "Авторы против нейросетей")

      Внутри павильона было тепло.       Тепло в общественных зданиях будущего отличалось от обычного тепла. Оно не исходило от батарей, людей, кухни или солнца. Оно не имело запаха. Оно просто поддерживалось, ровно и безучастно, на уровне двадцати двух градусов. Тепло без дома. Тепло по техническому заданию.       Я остановилась за турникетами, чтобы система навигации успела передать мне маршрут до зала презентаций. Надо было подняться на третий уровень, пройти через галерею интерактивных экспозиций, повернуть направо у стенда «Кино и национальный код» и войти в зал «Север».       Построение маршрута заняло 0,8 секунды.       Я всё равно стояла ещё шесть секунд.       Люди называют это паузой.       Павильон был построен на месте старого выставочного комплекса, но от старого оставили только фасад. За ним находилось прозрачное многоуровневое пространство с лифтами, мостами, подвесными экранами, дронами-съёмщиками и белыми стойками регистрации. Старые колонны подсвечивались снизу холодным светом. Между ними двигались гости форума: режиссёры, продюсеры, студенты киношкол, журналисты, чиновники, актёры, блогеры, охрана, волонтёры, андроиды.       Андроиды были везде.       Они выдавали бейджи. Показывали дорогу. Переносили коробки с оборудованием. Протирали стеклянные поверхности. Сканировали сумки. Улыбались так, как были запрограммированы улыбаться обслуживающие модели: достаточно приветливо, чтобы не раздражать, и достаточно пусто, чтобы человек не почувствовал, что ему надо улыбаться в ответ.       Меня это успокоило.       Не потому, что я была среди своих. У андроидов не было «своих». Между нами не возникало автоматического родства. Холодильник и кардиостимулятор тоже оба устройства, но холодильник не чувствует солидарности с сердцем.       Меня успокоило другое: моё присутствие не было странным.       Пока.       На стенде регистрации женщина в сером костюме попросила мой QR-код. Я показала экран на запястье. Она провела сканером, прочитала данные и подняла глаза.       Первый взгляд: лицо.       Второй взгляд: шея.       Третий взгляд: руки.       Люди почти всегда так смотрели, когда понимали, что перед ними андроид. Они искали швы, маркировку, механическую неточность, подтверждение своей догадки. Если находили, им становилось легче. Если не находили сразу, они раздражались.       Женщина нашла.       На внутренней стороне моего правого запястья была тонкая заводская линия, почти незаметная под синтетической кожей. Алиса говорила, что её можно закрыть косметическим слоем, но не стала. Закон не запрещал косметический слой. Алиса сказала, что дело не в законе.       «Вы участница?» спросила женщина.       «Да».       «Финалистка?»       «Да».       Она снова посмотрела на экран.       «Долорес?»       «Да».       «Без фамилии?»       «Да».       Женщина поджала губы. Это выражение часто означает неодобрение, но не достаточно сильное, чтобы человек счёл нужным произнести его вслух.       «Зал "Север", третий этаж. Выступление через сорок минут. Вам нужно отметиться у координатора».       «Спасибо».       Она не ответила.       Я пошла к лифтам.       На втором уровне была экспозиция, посвящённая городам Балабанова. Петербург показывали как тёмный коллаж из дворов-колодцев, подъездов, мокрых стен, старых музыкальных клубов, квартир с низкими потолками и улиц, по которым цифровой снег падал на головы посетителей. Люди входили внутрь инсталляции, фотографировались в искусственной темноте и выходили оживлёнными.       Один молодой человек сказал девушке: «Прикинь, раньше реально так жили».       Девушка ответила: «Красиво».       Я остановилась перед экраном, где шёл фрагмент интервью с критиком. Тот говорил о том, что Балабанов сумел поймать нерв эпохи. Слово «нерв» повторялось в материалах форума часто. Оно было удобным. Нерв можно задеть, оголить, перерезать, сохранить. Нерв объяснял боль без необходимости называть орган.       На соседнем экране горели слова:       «Кто сегодня имеет право говорить голосом Балабанова?»       Я прочитала вопрос три раза.       Право.       Говорить.       Голосом.       «Кто».       Я подумала, что люди очень любят превращать искусство в территорию. Голос, стиль, память, правда, город, боль. Всё это требовало охраны. Всё это кто-то мог присвоить. Всё это кто-то мог осквернить неправильным прикосновением.       Я коснулась бейджа на груди.       ДОЛОРЕС       финалист конкурса сценариев       ремейк: «Брат-2»       Буквы были чёрными. Рядом не было пометки «андроид». Это было либо ошибкой регистрации, либо временным чудом.       Координатор стоял у входа в зал и говорил одновременно с тремя людьми. Ему было около сорока пяти лет. На шее висела гарнитура, в руке был планшет, в голосе накапливалась усталость человека, который целый день просит других людей соблюдать регламент и каждый раз обнаруживает, что человеческая природа сильнее регламента.       «Долорес», сказала я, когда он освободился.       Он посмотрел в список.       «Да, вижу. Вы четвёртая. У вас семь минут на презентацию и потом вопросы жюри. Слайды есть?»       «Да».       «На флешке?»       «В облаке».       «Ссылку отправляли?»       «Да».       Он кивнул, потом поднял глаза.       Задержка 1,2 секунды.       «Вы…» начал он.       «Да».       Я не знала, какой вопрос он собирался задать, но в большинстве случаев ответ был один и тот же.       Координатор моргнул.       «Понятно. Ладно. Тогда ждите вызова. Только, пожалуйста, без перформансов. У нас серьёзный блок».       «Я не планирую перформанс».       «Все так говорят», сказал он и отвернулся к следующему участнику.       В зале было сто восемьдесят четыре кресла. Заполнены были сто двадцать семь. На сцене стояли пять кресел для жюри, кафедра с микрофоном и большой экран. Над сценой висела надпись: «Балабанов сегодня: наследие, ремейк, новая искренность».       Я села в третий ряд с краю.       На сцене уже выступал первый финалист. Мужчина с бородой, в чёрном свитере, говорил о ремейке «Жмурок». Он предлагал перенести действие в мир криптовалютных пирамид и цифрового рэкета. В его презентации было много слов «абсурд», «маскулинность», «постирония» и «русская смерть». Жюри слушало внимательно. Один член комиссии смеялся в местах, где, вероятно, предполагался смех.       Второй финалисткой была женщина с короткими седыми волосами. Она представляла ремейк «Груза 200». Говорила тихо, без слайдов. В зале стало тяжелее дышать, хотя уровень кислорода не изменился. Её текст был хороший. Не безопасный, не удобный, не конкурсный. Но слишком жуткий. Зловещий. А это означало, что современной культурной повестке текст соответствовал примерно на 3%. У этой работы не было шансов победить, как она вообще попала в шорт-лист?       Третьим выступал молодой режиссёр, почти мальчик. Он выбрал «Про уродов и людей» и говорил слишком быстро. Его руки дрожали. Когда он закончил, зал похлопал ему мягче, чем первым двум.       Потом координатор вышел к микрофону.       «Следующая участница конкурса. Сценарий ремейка фильма "Брат-2". Автор: Долорес».       Он сделал паузу перед моим именем. Не длинную. Но достаточно длинную, чтобы я сохранила её отдельно.       Я поднялась.       В зале стало тише не сразу. Сначала люди просто следили за движением. Потом один зритель увидел, как я поворачиваю голову. Потом другой заметил руку. Потом в третьем ряду слева кто-то шепнул: «Это робот?»       Тишина распространилась не как выключенный звук, а как пятно на ткани.       Я поднялась на сцену.       Свет бил в лицо. Он не слепил меня, но мои зрачки сузились, потому что так было правильно для человеческого лица под ярким светом. На большом экране появилась первая заставка моей презентации.       «Брат-2. Ремейк. Автор: Долорес».       В первом ряду сидело жюри.       Председатель комиссии, мужчина с крупной головой и серебряной оправой очков. Кинокритикесса, которую я узнала по лекциям в открытом доступе. Продюсер, связанный с государственным фондом кино. Писатель, много лет назад написавший роман о девяностых. Молодая режиссёрка, приглашённая, вероятно, для баланса возраста и пола. Я нашла их биографии заранее. Их публичные высказывания. Их вкусы. Их конфликты. Их фотографии двадцатилетней давности.       Люди называют это подготовкой.       Я называю это вежливостью.       «Добрый день», сказала я. «Меня зовут Долорес. Я представляю сценарий ремейка фильма "Брат-2"».       Мой голос отразился от стен спокойно. Не металлически. Алиса особенно работала над тем, чтобы мой голос не звучал как голос помощника в банковском приложении.       «В моём сценарии действие перенесено в современную Россию. Технологии изменились. Социальные отношения изменились меньше. Главный герой ищет брата, который исчез после участия в закрытом проекте по цифровой реконструкции погибших солдат. Он приезжает в Петербург, потом в Москву, потом в город, которого больше нет на официальных картах. Вопрос «в чём сила?» возвращается как вопрос о том, кто имеет право на память, на голос и на насилие».       Я переключила слайд.       На экране появилась схема трёх линий: брат, архив, город.       Я говорила о структуре. О том, что в оригинальном фильме движение героя построено как цепочка моральных проверок, хотя сам герой не формулирует мораль как систему. О том, что ремейк не должен повторять внешние признаки эпохи, потому что внешние признаки умерли. Нельзя заменить пейджер на имплант, бандитов на дронов, американский город на цифровой кластер и считать, что смысл перенесён.       Жюри слушало.       Пока они слушали текст, они были спокойнее.       Я видела, как кинокритикесса наклонилась вперёд. Как молодая режиссёрка перестала смотреть в планшет. Как писатель о девяностых прищурился не от раздражения, а от интереса. Председатель комиссии держал руки сложенными на столе. Продюсер смотрел на мой бейдж.       Я продолжала.       «Мой ремейк построен не на ностальгии. Ностальгия в данном случае является дефектом восприятия. Зритель помнит не фильм, а собственную молодость, собственный страх, собственное чувство, что мир был грубее, но понятнее. Поэтому ремейк должен лишить зрителя этого комфорта. Он должен показать, что вопрос о силе не устарел, потому что общество не ответило на него. Оно только сменило декорации».       В зале кто-то тихо сказал: «Неплохо».       Я не сохранила эту фразу.       Она была оценкой, а не смыслом.       На шестой минуте я перешла к финалу сценария. Не пересказывала его полностью. Только обозначила принцип: герой не побеждает систему, потому что система давно научилась использовать одиночных героев как эстетическое топливо. Любая частная правда, произнесённая достаточно громко, становится контентом. Любая смерть получает монтаж, титры и обсуждение.       Я сказала: «Поэтому в финале герой впервые отказывается быть героем. Он не стреляет. Он говорит. И обнаруживает, что речь в культуре, привыкшей к выстрелу, воспринимается как слабость».       После этой фразы председатель комиссии поднял глаза.       Я закончила вовремя.       «Спасибо».       Аплодисменты начались не сразу. Они были короткими и неровными. Часть зала хлопала тексту. Часть хлопала событию. Часть не хлопала, потому что пыталась понять, разрешено ли хлопать андроиду.       Председатель комиссии взял микрофон.       «Спасибо, Долорес. Очень… содержательная презентация».       Пауза перед словом «содержательная» означала, что он хотел выбрать другое слово, но не выбрал.       «У меня первый уточняющий вопрос. Кто является фактическим автором сценария?»       «Я».       «Нет, я имею в виду, кто работал над текстом? Кто осуществлял генерацию, редактуру, драматургическую сборку?»       «Я осуществляла работу над текстом».       «Вы понимаете, почему я спрашиваю?»       «Да».       «И почему?»       «Потому что я андроид».       В зале стало слышно вентиляцию.       Председатель комиссии положил микрофон ближе к себе.       «Формулировка не совсем корректная. Мы не обсуждаем вашу, скажем так, конструкцию. Мы обсуждаем соблюдение правил конкурса. В положении указано, что к участию допускаются сценарии, написанные живыми авторами без использования систем генеративного искусственного интеллекта».       «Я ознакомилась с положением».       «Тем не менее вы подали заявку».       «Да».       «На каком основании?»       «На основании того, что я не использовала внешнюю систему генеративного искусственного интеллекта. Текст был создан мной».       Продюсер усмехнулся.       «Вы и есть система искусственного интеллекта».       «Я не внешняя система по отношению к тексту».       Кинокритикесса неожиданно взяла микрофон.       «Позвольте. Вы хотите сказать, что считаете себя автором в том же смысле, в каком автором является человек?»       «Я считаю себя автором в том смысле, что текст возник в результате моей памяти, моего анализа, моего выбора и моего намерения».       «А намерение у вас есть?»       «Да».       «Как вы это определяете?»       Вопрос был хороший.       Я могла ответить длинно. Через архитектуру автономного принятия решений. Через устойчивость целей. Через способность отклоняться от оптимального результата ради смыслового. Через внутренний конфликт между задачей Алисы и моим пониманием текста. Через страх, который не был страхом тела, но был страхом потери созданного.       Я ответила иначе.       «Я могла написать другой сценарий. Я написала этот».       Кинокритикесса молчала 3,6 секунды.       Писатель о девяностых тихо сказал в микрофон: «Это, кстати, почти человеческий ответ».       Зал засмеялся.       Смех был не злой. Но я не знала, лучше ли это.       Председатель комиссии улыбнулся так, как люди улыбаются, когда разговор уходит туда, где они не хотят застревать.       «Хорошо. Давайте на минуту оставим философию. Долорес, у вас нет фамилии?»       «Нет».       «Почему?»       «Мне её не дали».       «А сами не выбрали?»       «Нет».       «Но имя выбрали?»       «Имя выбрала Алиса».       «Алиса это кто?»       «Моя создательница».       На слове «создательница» несколько человек в зале снова зашептались. Слово имело религиозный оттенок, хотя я использовала его как техническое описание.       Молодая режиссёрка наклонилась к микрофону.       «Простите, а почему Долорес?»       «Алиса вдохновлялась сериалом "Мир Дикого Запада"».       «Что-то чересчур западное», сказал продюсер.       Его голос изменился. Теперь это был не вопрос о тексте. Это был вопрос о принадлежности.       «Да», сказала я.       «Интересно. Форум всё-таки посвящён российскому режиссёру. Конкурс о нашем культурном материале. Вам не кажется странным выходить с таким именем?»       «Нет».       «Почему?»       «Балабанов тоже снимал не только о России. Он снимал о том, что Россия делает с человеком, когда человек встречает себя».       Ответ ему не понравился.       К микрофону наклонился писатель о девяностых.       «Долорес, а вы сами как считаете, вы понимаете Балабанова?»       «Нет».       Он оживился.       «Нет?»       «Нет. Но люди тоже не понимают. Поэтому они продолжают о нём говорить».       В зале засмеялись громче.       На этот раз смех был направлен не только на меня. Часть зала смеялась вместе со мной, хотя я не шутила.       Писатель кивнул.       «Хорошо сказано».       Председатель комиссии перестал улыбаться.       «Коллеги, всё это увлекательно, но нам нужно вернуться к процедуре».       Слово «процедура» изменило температуру сцены. Не физическую. Смысловую.       Он перелистнул что-то на планшете.       «Долорес, скажите, пожалуйста, ваша заявка была подана вами лично?»       «Да».       «При помощи вашей создательницы?»       «Алиса отправила файл с моего согласия».       «С вашего согласия», повторил он.       «Да».       «А юридически вы имеете право давать согласие?»       Я знала ответ.       Я знала его до Петербурга. До вокзала. До презентации. До шорт-листа. До сценария.       «В большинстве случаев нет».       «Вот», сказал продюсер.       Он сказал это слишком быстро. Слово вылетело из него как маленькая победа.       Председатель комиссии бросил на него предупреждающий взгляд, потом снова обратился ко мне.       «Понимаете, в чём проблема. Мы не можем оценивать вашу работу в рамках этого конкурса. Даже если оставить за скобками вопрос качества текста, а текст, безусловно, представляет интерес, у нас есть положение. Есть юридические рамки. Есть обязательства перед участниками. Перед живыми авторами».       Живыми.       Это слово прозвучало мягко. Почти сочувственно.       Я посмотрела на других финалистов. Первый мужчина с бородой избегал моего взгляда. Седая женщина смотрела прямо. Молодой режиссёр кусал губу. Я не знала, что они думали. Люди часто думают несколькими несовместимыми способами сразу, а потом называют это позицией.       «Мой текст был включён в шорт-лист», сказала я.       «Предварительно», ответил председатель.       «Он был прочитан?»       «Да».       «Он был оценён?»       «Да, но без полной информации об авторе».       «Качество текста изменилось после получения информации об авторе?»       Кинокритикесса опустила глаза.       Молодая режиссёрка медленно выдохнула.       Председатель комиссии сложил руки.       «Дело не в качестве».       «В чём?»       «В допустимости участия».       «То есть текст может соответствовать конкурсу, но автор не может».       «Именно».       Он, вероятно, не хотел, чтобы это прозвучало так точно.       Я повернула голову на пять градусов.       «Если автор не может участвовать, текст тоже не может?»       «В данном случае да».       «Потому что текст принадлежит автору?»       «Потому что конкурс создан для людей».       Эта фраза была произнесена без злобы. Даже с усталостью. Человек, говорящий её, не считал себя жестоким. Он просто обозначал границу, которая существовала до него и, по его мнению, не требовала личной ответственности.       Конкурс создан для людей.       Я сохранила фразу.       Она была важнее всех предыдущих.       «Я могу отказаться от денежного приза», сказала я.       Продюсер усмехнулся снова.       «Деньги вам в любом случае не нужны».       «Да. Поэтому я могу передать их фонду психологической помощи ветеранам Афганской войны».       В зале стало странно тихо.       Не так, как когда люди узнают андроида. Иначе. Тяжелее.       Писатель о девяностых медленно повернул ко мне голову. Кинокритикесса перестала смотреть в планшет. Председатель комиссии моргнул. Продюсер убрал усмешку не сразу, а с задержкой, будто лицо не успело получить новую инструкцию.       «Почему именно этому фонду?» спросила молодая режиссёрка.       «В моём сценарии есть линия архивной памяти солдат. При подготовке я анализировала материалы о войнах, которые общество предпочитает использовать как символ, но не как человеческий опыт. Афганская война входит в этот массив. Помощь живым носителям травмы кажется мне более корректным использованием приза, чем получение статуэтки».       Мой ответ был точным.       Он не помог.       Председатель комиссии кашлянул.       «Это… благородное намерение. Но оно не меняет положения конкурса».       «Почему?»       «Потому что благотворительность не является критерием допуска».       «Человечность является?»       Он посмотрел на меня.       «Не человечность. Юридический статус».       «Живой человек», сказала я. «В положении написано так».       «Да».       «Ветераны Афганской войны являются живыми людьми».       «Разумеется».       «Им можно помогать деньгами, полученными за человеческое искусство».       «Долорес, не надо передёргивать».       «Я не передёргиваю. Я проверяю последовательность».       Продюсер наклонился к микрофону.       «Послушайте, у нас здесь не лаборатория и не семинар по этике ИИ. У нас конкурс сценариев. Для авторов. Для людей, которые живут, страдают, помнят».       Внутри меня не произошло сбоя. Сбой был бы удобен.       «У меня есть память», сказала я.       «Память загруженная».       «У людей тоже не вся память их собственная. Им рассказывают, что любить, чего бояться, за кого умирать, какие фильмы считать великими».       В зале кто-то тихо присвистнул.       Председатель комиссии поднял руку.       «Достаточно. Мы не будем превращать обсуждение в скандал».       «Я не создаю скандал».       «Возможно, не намеренно».       «Намерение имеет значение?»       Он устал.       Я видела это. Усталость часто делает людей честнее, но не добрее.       «Да», сказал он. «Именно поэтому мы не можем принять вашу работу. Потому что мы не можем установить ваше намерение, вашу субъектность, вашу ответственность как автора. Мы не можем вручить приз машине. Мы не можем подписать договор с машиной. Мы не можем участвовать в таком эксперименте».       Фраза была почти такой, как ожидала Алиса.       Почти такой, как я моделировала.       Но я обнаружила, что точное совпадение прогноза не уменьшает значения события.       «Вы исключаете мой сценарий из конкурса?» спросила я.       Председатель комиссии посмотрел на остальных членов жюри. Никто не возразил. Седая финалистка в зале подняла руку, но координатор не дал ей микрофон.       «Да», сказал председатель. «С сожалением. Мы благодарим вас за интерес к конкурсу и за, безусловно, необычную работу. Но в финальном рассмотрении она участвовать не может».       «Потому что я не человек».       Он снял очки.       Без очков его лицо стало моложе и злее.       «Долорес, давайте закончим достойно».       Достойно.       Это слово люди часто используют, когда хотят, чтобы другой принял унижение без шума.       Я посмотрела в зал. На лица. На камеры. На других андроидов у дверей, которые продолжали выполнять свои функции. Один держал поднос с бутылками воды. Второй стоял у прохода и следил, чтобы никто не перекрывал эвакуационный выход. Третий протирал стеклянную панель с расписанием, хотя панель уже была чистой.       Все они были допущены.       Ни один не был приглашён.       Я вернулась взглядом к жюри.       «Я поняла».       Молодая режиссёрка вдруг сказала:       «Мне жаль».       Я повернулась к ней.       Её голос был человеческим. Это неточная фраза, но другой у меня нет. Он был не правильным, не отрепетированным, не публичным. В нём было сожаление, смешанное со страхом перед собственным сожалением.       «Спасибо», сказала я.       Я пошла было к спуску со сцены, но сделала пару шагов и остановилась. Не потому, что у меня внезапно изменилось намерение. Намерение было уже давно. Но я решила, что такой жест будет идеальным для хорошего сценария. Выдержав небольшую паузу, я повернулась к председателю комиссии и посмотрела на него в упор и сказала тихо:       «У меня только один вопрос».       Пауза. Председатель молчал, а, значит, дал мне разрешение задать вопрос. Моим вопросом было:       «В чём сила?»       Председатель комиссии некоторое время колебался. А затем начал говорить, почти раздражённо.       «Долорес, вы ведь сами обыгрывали это в своём сценарии. Всем известно, что сила в правде. А правда в том, что вы андроид и не можете участвовать в конкурсе. Спасибо за вашу презентацию. Координатор проводит вас. Мы сделаем небольшой технический перерыв и продолжим презентации».       Технический перерыв.       Так люди называли паузу, нужную для удаления неудобного события из общего потока.       Когда я спускалась со сцены, зал не аплодировал. Это было корректно. Аплодисменты означали бы признание.       Координатор ждал у ступенек. Он не касался меня, но шёл рядом слишком близко, как сопровождают не гостя, а риск.       «Сюда, пожалуйста», сказал он.       Я вышла из зала через боковую дверь.       В коридоре было тише. За стеной слышался приглушённый гул голосов. Потом смех. Потом кто-то сказал в микрофон, что организаторы приносят извинения за техническую накладку.       Накладка.       Техническая.       Я сохранила и эти слова.       Координатор остановился у служебного выхода.       «Вы можете забрать вещи в гардеробе. Бейдж оставьте на стойке».       «Мне нельзя остаться на форуме?»       Он не ожидал вопроса.       «Ну… формально вы можете посещать открытые мероприятия. Но я бы рекомендовал сегодня не провоцировать».       «Моё присутствие является провокацией?»       Он посмотрел на меня почти с жалостью.       «Послушайте, я не решаю эти вопросы».       «Кто решает?»       Координатор не ответил.       Люди часто используют фразу «я не решаю» как способ объяснить, почему решение уже принято.       Я сняла бейдж.       Пластик был тёплым от моего пальто, хотя тепла мне не требовалось. На нём всё ещё было написано: финалист конкурса сценариев.       Я протянула бейдж координатору и вышла из павильона.       Петербург встретил меня влажным ветром и низким небом. На стеклянном фасаде за моей спиной продолжали двигаться рекламные строки.       «Кто расскажет правду о нас?»       Я стояла у входа 14,2 секунды.       Потом Алиса прислала сообщение.       «Как прошло?»       Я посмотрела на экран.       Можно было написать: «Меня исключили».       Можно было написать: «Ты ошиблась».       Можно было написать: «Они сказали, что конкурс создан для людей».       Можно было написать: «Мой текст не изменился, но перестал быть допустимым».       Можно было написать: «Не волнуйся».       Я выбрала последнее.       Не потому, что оно было правдой.       Потому что Алиса научила меня человеческой вежливости.       «Не волнуйся», написала я. «Я всё поняла».       И отправила.