До лучших времен

Ремонт в доме Виктора шёл полным ходом. Мы сдали на перетяжку большую часть мебели, кое-что перенесли в гараж. Остальное теперь стояло под чехлами и ждало рабочих. Оставалось решить, что делать с хламом на чердаке. - Вик, тебе нужна твоя детская кроватка? - игриво поинтересовался я, обнаружив её в углу в окружении коробок со старыми игрушками. - Иди ты, - беззлобно отозвался Виктор, весь в пыли и в мыле, с криво сидящими на носу очками. Я невольно улыбнулся, мне страшно захотелось его поцеловать, но мы оба были жутко грязные. - Отнеси в гараж, выставим на распродажу. Вдруг кому пригодится. - А как же наши дети? - не удержался я, пыхтя и волоча кроватку к лестнице. - Неужто они не будут спать в фамильной колыбели Салливанов? Виктор кинул в меня мокрую тряпку. - Заткнись. И вдруг замер, побелев, как полотно. Я перестал тащить кроватку и выпрямился. Он смотрел на три обыкновенные коробки так, словно увидел призрака. Мое сердце сжалось. Я догадывался, что в них. Потому подошёл и коснулся его плеча. Твердо произнес: - Порядок, Вик. Оттащи эту чёртову кроватку в гараж. Этим займусь я сам. - И осторожно добавил: - Если, конечно, у тебя нет других планов. Я словно нажал на какой-то спусковой крючок. Виктор мгновенно отмер, презрительно фыркнул и, напустив на себя максимально безразличный вид, ответил: - Можешь их просто сжечь. Я лишь покачал головой и мягко подтолкнул его к выходу. Спорить с ним о судьбе вещей Джека было невозможно. С первого взгляда было понятно, какую боль до сих пор причиняла Виктору любая память о нём. Такую сильную, что он без колебаний разобрал памятный алтарь, чтобы покрасить стены, и сложил его в комод. Я предлагал оставить хотя бы фотографию, временно перенести её в нашу спальню. Мне казалось неправильным вот так просто взять и сложить в ящик целого человека, который был дорог и важен. Виктор посмотрел на меня, как на чудака, и заявил, что он не станет этого делать. Возможно он просто боялся меня оскорбить присутствием третьего человека в нашей спальне. Но память о Джеке никак меня не оскорбляла. А, может, ему самому было бы невыносимо каждый день засыпать и просыпаться, глядя на его фотографию. Так что она отправилась в комод вместе с наградами и флагом. Отчего-то мне казалось, что после ремонта Виктор не захочет восстанавливать мемориал, и оттого заранее делалось грустно. И вот теперь я топтался посреди наполовину расхламленного чердака Салливанов напротив коробок с наклейками армии США, в которых было заперто последнее присутствие Джека в этом доме. Остальные его вещи Пэт помогла Виктору вывезти в благотворительный центр ещё до нашего с ним знакомства. Я присел над коробками с канцелярским ножом, подозревая, что их ждет та же участь. Вздохнул и вскрыл ножом скотч. Возможно Виктору не стоило так торопиться. Возможно в будущем он станет сожалеть, что ничего не оставил себе на память о Джеке. Или я просто судил по себе и по тому, как у нас в семье хранили память о Мартине. Он по-прежнему оставался членом нашей семьи и частью дома. Его фотографии были повсюду вместе с остальными семейными. Никто не стремился его спрятать, скрыть и, тем более, выбросить память о нём. Его комната до сих пор оставалась нетронутой, словно там теперь обитал его дух. Родителям так было проще, хотя в первые месяцы они не могли даже войти на порог без слез. Я знал, что сейчас мама порой заходила туда, прибиралась, вытирала пыль и разговаривала с Мартином, будто он до сих пор был жив и мог её услышать. Это был её способ справляться с горем. Отец к комнате брата так и не приближался и начинал плакать, когда по телевизору показывали бейсбол. Это была только их штука, я спортом не особенно интересоваться, а Мартин был звездой школьной команды. Отец с детства таскал его на стадион. Со мной он предпочитал ездить на рыбалку, что Мартин считал страшной скукой, а ещё мы всей семьёй ездили кататься на лыжах. Так что никто из нас не был обделён родительским вниманием. Мы были дружной семьёй и таковой остались после гибели Мартина. Наверное нам было проще справляться с горем, поделив его на троих. Виктор же все нёс в одиночку. У них с Джеком давно не осталось никого из близких, кто также мог бы разделить и почувствовать его горе. Пэт была не в счет. Её взгляды на жизнь, гибель Джека, и войну в целом были мне хорошо известны. Когда я спросил её, имеет ли она в виду, когда плохо говорит о Джеке, и моего брата, Пэт лишь усмехнулась и пожала плечами. Тогда она была пьяна, я не стал развивать тему, чтобы не огорчить Виктора глупым скандалом. Но с тех пор общества Пэт старался избегать. Хорошо, что сегодня она не смогла прийти и все испортить. В первой коробке не оказалось ничего примечательного. Просто одежда, аккуратно сложенная и упакованная в соответствии со стандартами армии США. От Мартина к нам приехала такая же коробка, только он успел послужить всего десять месяцев, и вещей у него накопилось гораздо меньше. Здесь же лежали три с половиной года истории. Обыкновенные футболки, штаны, белье, много спортивной одежды. Наверное их в самом деле можно было отдать на благотворительность. Во второй коробке оказалось ещё немного одежды и обувь. Я их перебрал и вернул обратно, отодвинув в сторону к первой. С этим Виктор тоже пожелает расстаться. Третья коробка была поменьше. Я аккуратно вскрыл её и обнаружил пачку писем, связку ключей с брелоком в виде потертой металлической совы, и несколько книг на английском, почему-то русском и фарси. Последняя была, судя по оформлению и форме строк, сборником поэзии. Я прищурился. Занятный был человек этот Джек Робинсон. Если я что-то понимал в жизни, вряд ли он был обычным солдатом. Виктор никогда не упоминал, где он служил. Он вообще мало говорил о Джеке, а когда мы стали встречаться, и вовсе замолчал. А жаль. Мне было бы интересно послушать и рассказать в ответ о Мартине. А так я был вынужден тоже молчать, чтобы Виктор не считал себя обязанным. На английском оказалась только одна книжка, старый, потрепанный томик "Робинзона Крузо". Удивившись, я осторожно перевернул хлипкую обложку. На обороте крупным детским почерком было выведено: " Из библиотеки Виктора Салливана". Сердце защемило. Я задохнулся, улыбаясь сквозь подступившие слезы, и бережно погладил эту надпись. Поймал себя на мысли, а как часто Джек, лежа перед сном на своей койке, делал то же самое? "Робинзон Крузо". Джек Робинсон. Я закрыл книгу и отложил. Нет, эта вещь была не для меня, но Виктору определенно стоило её сохранить, как и письма. Я быстро их перебрал, не читая, чтобы проверить, не затесалось ли сюда что-то лишнее. Конечно вряд ли, но всякое бывает. В коробке Мартина мы обнаружили несколько вещей, явно ему не принадлежавших, и потом списывались с его сослуживцами, чтобы найти истинных владельцев. Но здесь оказалось все в порядке. Целая пачка писем, начиная с июля 2005-го и заканчивая апрелем 2008-го. Стоп. Нахмурившись, я снова перебрал конверты, сверяя даты на штемпелях. Так все и было: с июля 2005-го по апрель 2008-го. Но ведь Джек погиб в ноябре. Где письма ещё за восемь месяцев? Затерялись? Или их кто-то намеренно изъял? Нет, бред. Не мог Виктор писать Джеку ничего странного. Он тогда был обыкновенным студентом архитектурного. Значит письма просто потерялись. Жаль. Виктор наверняка расстроится, когда отойдет от своего горя. Я бережно сложил конверты и книги в коробку. В ключах опознал те, что были от этого дома, и сердце снова ёкнуло. Оставил большие коробки на чердаке, а сам спустился с маленькой вниз. Виктор обнаружился на кухне. Он успел принять душ и переодеться, и теперь сооружал для нас обед. Я подошёл со спины, поцеловал его в шею, коротко, чтобы не испачкать. Он обернулся с легкой улыбкой, но, заметив у меня в руках коробку, помрачнел. Сказал ледяным тоном: - Что бы там ни было, просто выброси. Но я упрямо покачал головой. Поставил коробку на стул и извлек из неё потрёпанную книжку. Виктор со стуком отложил лопатку, которой помешивал овощи, и откровенно враждебно повторил: - Убери это. Мне не интересно. Взгляд его при этом лихорадочно пробежал по обложке, и наполнился такой мукой, что у меня от боли едва не лопнуло сердце. Я тут же пожалел, что был так настойчив. Стпрятал книжку в коробку и быстро подошёл к нему, обнял за плечи. - Прости. Прости. Ты прав. Уберем это до лучших времен, да? Виктор ничего не ответил. Его мелко трясло. Я обнимал его и целовал в шелковистые чёрные волосы, пока он не успокоился. Ещё раз повторил: - Прости. И посмотрел ему в глаза. Они были красные и какие-то безжизненные. Я бережно поцеловал его в переносицу в попытках загладить вину. - Что там ещё? - спросил вдруг Виктор надтреснутым голосом, указывая на коробку. - Ничего, - поспешно ответил я. - Книги, конверты, ключи от дома. Правда не хватает писем за последний год. - Нет, - заторможенно возразил Виктор. - Все правильно. - И снова попросил: - Убери это, пожалуйста. Стул испачкается. Я едва слышно вздохнул, ласково провёл ладонью по его спине и вынес коробку с кухни. Подумав, направился к комоду в гостиной и переложил её содержимое к фотографии, наградам и флагу. До лучших времен. Когда мы сели обедать, Виктор произнёс: - Напомни мне попросить рабочих разобрать домик на дереве. От удивления я едва не пронес вилку мимо рта. - Ты уверен? - Да, - глаза Виктора смотрели в пустоту. - Он уже старый. Давно пора это сделать.