Родители поневоле

Свет от трех огромных изогнутых мониторов заливал темную комнату холодным неоновым сиянием, выхватывая из полумрака сосредоточенное лицо Кими. В его наушниках непрерывно звучала какофония цифровой войны: треск виртуальных автоматов, взрывы гранат и многоголосый, перебивающий друг друга гомон молодого поколения Формулы 1. Их общий закрытый чат в Discord носил понятное только им название «Детский сад», и именно здесь, в этом цифровом убежище, будущие и настоящие звезды автоспорта сбрасывали с себя тяжелую броню корпоративной ответственности. Днем Кими жил по строгому расписанию: изнурительные физические тренировки до седьмого пота, симуляторы, бесконечные брифинги с инженерами, дежурные, выверенные до каждого слова интервью и медийные мероприятия, где он должен был улыбаться спонсорам. Но по ночам, скрывшись от объективов камер, он погружался в этот пиксельный эскапизм, играя часами напролет. Здесь они были просто парнями. Они травили глупые шутки, скидывали друг другу абсурдные мемы, обсуждали механиков, жаловались на жесткость подвески и, конечно же, перемывали кости всем обитателям паддока. Сплетни были их любимым топливом. Но в последние дни Кими было откровенно скучно. В их виртуальной компании зияла ощутимая, звенящая пустота, он отчаянно скучал по присутствию Макса и Джорджа. Ферстаппен, несмотря на свой статус и репутацию безжалостного терминатора на трассе, всегда был частым гостем их ночных игровых сессий. Он приходил туда, чтобы отключить мозг, матерился на разных языках, когда его виртуального персонажа убивали, и заразительно смеялся над глупыми шутками молодняка. Но после того самого сумасшедшего Гран-при Великобритании, Макс словно растворился в воздухе. Он не выходил на связь, не появлялся в голосовых каналах, его статус в сети неизменно горел серым «оффлайн». Никто в их тесном кругу не знал, где он находится и чем занимается в этот редкий перерыв между гонками. Информационный вакуум быстро начал заполняться домыслами. Кто то из ребят скинул в чат скриншот статьи из желтой прессы, где мутный источник утверждал, что Ферстаппен затаился, потому что у него появилась новая, тайная возлюбленная. Эти сплетни почему то начали дико бесить Кими. Ему было физически неприятно слушать, как парни строят догадки о том, кто эта таинственная девушка, модель, актриса или дочь какого-нибудь миллиардера. Причина этого раздражения крылась в той самой ночи в Сильверстоуне, когда их шумная компания завалилась в отель. Тогда сквозь всеобщий хаос, молодежь уловила между Максом и Джорджем нечто такое, что не поддавалось логическому объяснению. Искры, брошенные украдкой взгляды, необъяснимое, почти животное напряжение. После той ночи «Детский сад» вошел во вкус нового развлечения: они начали в шутку, а кто-то и всерьез, шипперить Ферстаппена и Расселла. Это стало их новой, самой любимой и секретной темой для разговоров в групповом чате. Они разбирали их совместные пресс-конференции по кадрам, искали скрытые смыслы в том, как Макс жестко отзывался о Джордже в интервью, видя в этом классическое «от ненависти до любви». И теперь появление какой-то мифической «девушки» разрушало их идеальную, интригующую теорию заговора. В один из таких затяжных игровых вечеров, когда на виртуальном поле боя наступило временное затишье, Кими сидел, механически кликая мышкой по инвентарю своего персонажа. Внезапно общий гомон в наушниках стих, и раздался характерный звук приватного звонка. Это был личный диалоговый чат. На экране высветилось имя Изака. Кими принял вызов, не отрывая взгляда от монитора. - Ты слышал? - голос Изака звучал приглушенно, словно он боялся, что их могут подслушать даже здесь, в защищенном канале. - Что именно? - лениво отозвался Кими, направляя своего снайпера в укрытие. - В паддоке ходят слухи... говорят, что Макс всё еще торчит в Сильверстоуне. Не улетел в Монако, никуда не поехал. Просто завис там в глуши. Парни из академии болтают, что у него там точно появилась возлюбленная. Местная британка, наверное. Поэтому он и пропал с радаров. Пальцы Кими замерли над клавиатурой. В груди шевельнулось странное, сосущее чувство разочарования, смешанного с отрицанием. - Нееет, - протянул Кими, стараясь, чтобы его голос звучал максимально скептично и безразлично. - Это, наверное, всё неправда. Ты же знаешь этих стервятников с микрофонами, как журналисты любят делать из мухи слона. Заметили его машину возле супермаркета и уже свадьбу приплели. В динамиках повисла короткая пауза. Изак тяжело вздохнул. - Да, наверное, ты прав. Просто странно это всё. Ладно, прикрой меня, я иду на точку. Звонок отключился, вернув Кими в общий канал, где кто-то громко ругался на лаги сервера. Но игра больше не приносила удовольствия. Этот короткий разговор, словно ядовитый плющ, посеял цепкие семена подозрения в подсознании Кими. Его аналитический ум гонщика начал сопоставлять факты. В это же самое время, в реальности, о которой никто из цифрового молодняка не мог даже помыслить, Макс и Джордж проживали то, что в обычных жизнях принято называть «медовым месяцем». Хотя, по факту, в их распоряжении была всего лишь одна украденная у жестокого мира неделя, абсолютного, звенящего безумия, скрытого за плотно задернутыми шторами президентского люкса в неприметном, но безумно дорогом загородном отеле на окраине Нортгемптоншира. Каждый день, каждый час этой недели они занимались любовью с такой отчаянной, всепоглощающей жадностью, словно завтра должен был наступить конец света. Это не было просто физиологическим актом, а исступленное исследование друг друга, попытка компенсировать годы вражды, недомолвок и скрытых желаний. Они изучали тела друг друга так, как инженеры изучают телеметрию, с фанатичной одержимостью, запоминая каждую реакцию, вздох, каждую дрожь. Макс был неутомим, его первобытная, темная энергия находила свой идеальный выход в Джордже. А британец, сбросив с себя ледяную маску идеального корпоративного мальчика, отдавал себя без остатка, позволяя голландцу ломать и собирать себя заново. Они засыпали на рассвете, переплетенные так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой, среди скомканных, пропитанных их потом и страстью простыней. Они просыпались после полудня, заказывали еду в номер, требуя оставлять тележку за дверью, чтобы не встречаться ни с кем взглядом, и снова проваливались в этот порочный, сладкий омут. Но над их идиллией постоянно висела черная, тяжелая тень. Они оба были скованы липким, парализующим страхом. Они были невероятно, болезненно скрытными. Малейший шорох за дверью заставлял их замирать, любой случайный взгляд горничной в коридоре, когда им приходилось выходить, казался им подозрительным. Они оба, до боли в стиснутых челюстях, не хотели, чтобы о них узнали. И если Макс, в силу своего бунтарского характера, иногда позволял себе мысли из разряда «пошли они все к черту», то для Джорджа перспектива разоблачения была равносильна смерти. Британец был до мозга костей продуктом системы. Он понимал ставки. Если кто-нибудь, хоть одна живая душа в этом прогнившем, сотканном из сплетен мире узнает, что они оба любят мужчин, и более того, что они вместе делят постель, их жизни разрушатся в один момент. Это не будет просто скандал, а ядерный взрыв, который сметет всё. Спонсорские контракты на десятки миллионов евро, выстроенная годами репутация, любовь консервативных фанатов, уважение суровых боссов команд, всё это сгорит в пепел за пару часов. Руководство Формулы 1, несмотря на все громкие заявления об инклюзивности, не потерпело бы такого потрясения основ. Их бы сожрали желтые газеты, разорвали на куски в социальных сетях. Все, что они создали с самого детства, отказывая себе в нормальной жизни ради скорости, всё, чего они добились кровью, потом и сломанными костями, пошло бы прахом. Они стали бы просто скандальной строчкой в истории, а не великими чемпионами. Этот страх был их постоянным, третьим спутником в постели. Он заставлял их любить друг друга еще острее, отчаяннее, словно каждый поцелуй был последним. Но любая сказка имеет свой конец, и время их тайного убежища неумолимо истекало. После того как все скрытые пиар-съемки и обязательства Джорджа в Сильверстоуне были окончательно завершены, ему нужно было возвращаться в свою налоговую гавань, в стерильный, залитый солнцем Монако. Разумеется, ни о какой совместной поездке не могло быть и речи. Они не могли поехать в аэропорт вместе, не могли сесть в один частный джет. Папарацци и случайные фанаты с телефонами были повсюду. Как только они переступали порог своего гостиничного номера, они мгновенно надевали свои привычные маски, делали вид, что ненавидят друг друга за пределами этих четырех стен. Если им приходилось пересекаться в лобби отеля, они обменивались ледяными, полными презрения взглядами, отворачивались и расходились в разные стороны, физически ощущая, как от этого спектакля внутри всё сжимается от боли. Настал день отъезда. Первым должен был уехать Джордж. Его чемоданы были собраны и стояли у двери. В номере царила тяжелая, удушающая тишина. Возвращение в реальный мир казалось британцу сродни выходу в открытый космос без скафандра. Он стоял у окна, глядя на серый английский пейзаж, и его плечи были напряжены. Макс подошел к нему со спины, обнял, прижавшись крепкой грудью к его лопаткам, и зарылся лицом в мягкие волосы на затылке. Они стояли так долго, впитывая тепло друг друга, пытаясь запастись им на долгие недели одиночества. Затем они развернулись друг к другу. Их прощальный поцелуй не был страстным, а был глубоким, горьким и полным невысказанного отчаяния. Они целовались, пытаясь передать через прикосновение губ все те слова, которые боялись произнести вслух. Когда им пришлось оторваться друг от друга, чтобы Джордж не опоздал на рейс, Макс внезапно отступил на шаг. Его лицо приняло предельно серьезное, сосредоточенное выражение. Он подошел к своей дорожной сумке, покопался в ней и вернулся к Джорджу, держа в руках две запечатанные, гладкие коробки. - Что это? - Джордж непонимающе нахмурился, глядя на прямоугольники с надкусанным яблоком на логотипе. - Это наша безопасность, ангел, - тихо ответил Макс, вскрывая одну из коробок. - Я думал об этом последние дни. Мы не можем переписываться с наших личных телефонов. Ты представляешь, что будет, если кто-то из команды, твой тренер или пиарщик случайно заглянет в твой экран, когда придет уведомление от меня? Или если нас взломают? Если хоть кто-нибудь увидит наши сообщения, они мгновенно догадаются. Мы не можем так рисковать. С этими словами Макс вложил в руку ошарашенного Джорджа абсолютно новый, холодный гаджет. Это был серый iPhone, последняя модель, матовый корпус которого блестел в тусклом свете люкса. Себе Макс взял точно такую же модель, но глубокого, матового черного цвета. - Я купил их вчера через подставное лицо, - продолжил объяснять Ферстаппен, его глаза горели маниакальным блеском параноика, защищающего свое сокровище. - Они полностью чистые. Никаких привязок к нашим основным iCloud, никаких синхронизаций с контактами. Внутри уже стоят новые сим-карты, зарегистрированные на левые компании. Это телефоны только для нас двоих. На них нет ничего, кроме одного мессенджера со сквозным шифрованием. Джордж, словно завороженный, активировал экран своего нового серого айфона. Он зашел в единственное установленное приложение и открыл список контактов. Там был только один номер. Но имя, высветившееся на экране, заставило британца удивленно вскинуть брови. Вместо «Макс» там было написано «Милли». Макс усмехнулся, заметив реакцию Расселла, и включил свой черный телефон, демонстрируя экран. - А на моем телефоне ты записан как «Джина». Если вдруг кто-то из посторонних случайно увидит уведомление на заблокированном экране, они увидят, что тебе пишет какая-то Милли, а мне, какая-то Джина. Очередные случайные подружки, фанатки, кто угодно. Никто в жизни не свяжет эти женские имена с нами. Джордж нажал на профиль «Милли», чтобы посмотреть детали, и его глаза расширились еще больше. На аватарке красовалась фотография невероятно красивой, дерзкой девушки с пронзительными глазами и резкими чертами лица, в которых, при очень внимательном рассмотрении, угадывалось что-то до боли знакомое. - Это... это кто? - сглотнув, спросил Джордж. - Это я, - гордо ответил Макс, обнажая зубы в довольной улыбке. - Я прогнал несколько своих фотографий через продвинутую нейросеть, попросил изменить пол, наложить макияж и длинные волосы. С твоими фотографиями я сделал то же самое. Посмотри на свою аву у меня. Макс повернул к нему экран черного телефона. С аватарки контакта «Джина» на Джорджа смотрела потрясающей красоты британка, с изящными скулами, пухлыми губами и аристократичной бледностью. Она была похожа на Джорджа, но ни один человек в мире, не зная секрета, не догадался бы, что это сгенерированное лицо гонщика Формулы 1. - Это гениально... и абсолютно безумно, Макс, - выдохнул Джордж, чувствуя, как его сердце сжимается от щемящей нежности. Тот факт, что этот грубый, прагматичный голландец потратил столько времени на создание этих фейковых профилей, на настройку нейросетей, лишь бы обезопасить их тайну, значил для него больше, чем любые слова о любви. Джордж, глядя на экран с «Милли», не выдержал и искренне, мило улыбнулся. Эта улыбка, теплая и беззащитная, была предназначена только для одного человека в мире. Он бережно, как величайшую драгоценность, спрятал серый телефон во внутренний карман своей куртки. Попрощались еще раз, быстро и скомканно, потому что тянуть больше было невозможно. Джордж надел темные очки, натянул кепку пониже и вышел из номера, превращаясь обратно в пилота Мерседеса, холодного и недосягаемого. Спустя несколько часов Макс тоже собрал свои вещи, оставил ключи на столе, вышел из номера, пропахшего их общим секретом, и полетел к себе, в залитое солнцем княжество. Монако встретило их своей привычной, глянцевой духотой. В этом крошечном, тесном городке миллионеров, где на каждом квадратном метре стояли камеры слежения, а соседи знали друг о друге всё, физически не могли быть вместе. Они жили в соседних кварталах, могли видеть одни и те же яхты из своих панорамных окон, но они были разделены невидимой бетонной стеной статусов и чужих глаз. Пойти выпить кофе вместе? Исключено. Случайно пересечься на пробежке и остановиться поболтать? Слишком подозрительно для двух врагов. Монако было для них золотой клеткой, где они были обречены на одиночество в толпе. Но теперь у них была их общая, тайная цифровая вселенная, секретный канал связи, который пульсировал жизнью в карманах. Эта параллельная реальность стала для них воздухом. Каждое утро, как только первые лучи солнца озаряли гавань, серый телефон Джорджа, спрятанный под подушкой, тихо вибрировал. Это Макс, проснувшись в своей пустой холостяцкой квартире, первым делом писал ему «Доброе утро, ангел». И Джордж, чувствуя, как по телу разливается тепло, игнорировал десятки сообщений от Тото и пиар-менеджеров на основном телефоне, чтобы с тем же трепетным интересом ответить своей «Милли». В течение дня они перекидывались короткими сообщениями, рассказывая о скучных спонсорских встречах или тренировках, создавая иллюзию присутствия в жизнях друг друга. Но самое главное начиналось ночью. Когда огни Монако гасли, и город засыпал, их секретные телефоны раскалялись от напряжения. Физическая дистанция сводила Макса с ума, и вся его темная, доминирующая энергия, лишенная физического выхода, выливалась в текст. Лежа в своей огромной кровати, глядя на мерцающий экран, Макс писал ему о своих самых сокровенных, развратных и грязных фантазиях. Он в мельчайших, бесстыдных подробностях описывал, что именно он сделал бы с Джорджем, если бы сейчас оказался в его спальне. Он набирал текст грубо, властно, не стесняясь в выражениях, заставляя воображение британца работать на пределе. Он описывал, как прижал бы его к панорамному окну с видом на казино, как заставил бы стонать, забыв о том, что за стеклом ходят люди. Джордж читал эти сообщения в темноте своей спальни, и его лицо заливалось густой краской стыда и дикого, животного возбуждения. Его сердце колотилось где-то в горле. Воспитанный в строгих британских традициях, он ужасно смущался от откровенности Ферстаппена. Его пальцы дрожали над клавиатурой, когда он пытался набрать ответ. Но темная сторона, которую Макс пробудил в нем в Сильверстоуне, требовала своего. Сглатывая ком в горле, кусая губы до крови, Джордж переступал через свою правильность и все равно подыгрывал ему. Он отвечал неуверенно, но откровенно, печатая слова, от которых сам приходил в ужас. Он описывал, как его тело отзывается на каждое прочитанное слово, как он изнывает от желания почувствовать тяжесть Макса на себе. Эти цифровые диалоги, полные порока, отчаяния и невероятной, скрытой от всего мира любви, стали их единственным спасением, кислородной маской в разреженном воздухе, пока не придет время следующей гонки. На их экранах «Джина» и «Милли» вели жизнь, о которой настоящие Макс и Джордж могли только молиться в своих роскошных, одиноких квартирах. Ночная тишина Монако всегда обладала особым, обманчивым свойством. За окнами роскошного пентхауса Джорджа раскинулся сияющий огнями город миллионеров, в гавани покачивались на волнах белоснежные яхты, а где-то внизу, на извилистых улицах, изредка ревели моторы эксклюзивных суперкаров. Но здесь, на верхнем этаже, за пуленепробиваемыми панорамными стеклами, царил абсолютный, стерильный вакуум. Джордж лежал на своей огромной кровати, глядя в темный потолок. Сон не шел. Прошло уже несколько дней с тех пор, как они покинули туманный город и разъехались по своим идеальным, но таким одиноким мирам. Каждая ночь превращалась для британца в изощренную пытку. Его тело, разбуженное, сломанное и заново собранное грубыми руками голландца, теперь отчаянно ломило от пустоты. Кожа помнила каждое прикосновение, укус, а разум раз за разом прокручивал сцены их животного слияния в полумраке гостиничного номера. Справа от него, на прикроватной тумбочке, лежал серый, безликий кусок металла и стекла. Секретный телефон. Его единственная нить, связывающая его с человеком, который стал его личным проклятием и спасением. Обычно они переписывались. Длинные, откровенные, пропитанные пороком текстовые сообщения были их спасательным кругом. Но сегодня экран оставался темным. Было уже далеко за полночь, когда тишину спальни внезапно разорвал не короткий вибросигнал сообщения, а долгий, настойчивый, пульсирующий ритм входящего звонка. Джордж вздрогнул так, словно через него пропустили электрический ток. Сердце мгновенно подскочило к горлу, забившись о ребра с бешеной скоростью. Он резко сел на кровати, сглотнув пересохшим горлом, и схватил телефон. На светящемся экране в кромешной темноте горело одно единственное слово: «Милли» Макс звонил ему. Они никогда раньше не созванивались по этой линии. Правило безопасности гласило: только текст, чтобы избежать прослушки или случайных свидетелей. Если Макс нарушил это правило, значит, произошло нечто из ряда вон выходящее. Или же голландец просто окончательно потерял контроль над своим терпением. Дрожащим пальцем Джордж провел по экрану, принимая вызов, и медленно поднес холодный динамик к уху. В первые секунды он не услышал ничего, кроме тихого, ритмичного шороха статики и едва уловимого звука чужого дыхания. - Спишь? - голос Макса раздался в тишине так неожиданно и близко, словно голландец лежал прямо здесь, на соседней подушке. Его баритон был глухим, непривычно низким, с легкой, вибрирующей хрипотцой, от которой у Джорджа по спине мгновенно побежали мурашки. - Нет, - выдохнул Джордж, и собственный голос показался ему чужим, надломленным. На том конце повисла секундная пауза. Сквозь динамик пробивался странный, глухой звук, словно трение ткани, и тяжелый, прерывистый вдох. - Один? - коротко, по-собственнически требовательно бросил Макс. В этом одном слове читалась вся его паранойя, его ревность и жажда тотального контроля. - Да, - поспешно ответил британец, крепче сжимая телефон. - Что случилось, Макс? Снова пауза. И в этой паузе Джордж вдруг начал отчетливо, до пугающей ясности различать звуки на фоне. Это не было обычное дыхание уставшего человека. Вдохи Макса были рваными, резкими, они сопровождались влажным, методичным скольжением, ритм которого постепенно ускорялся. - Скучаю по тебе... - хрипло, почти рыча произнес Ферстаппен прямо в микрофон. - До одури скучаю. Хотелось услышать твой голос. Твой блядский, правильный британский акцент... Слова прервались глубоким, утробным стоном, который Макс даже не попытался скрыть. И в этот момент Джорджа словно окатило кипятком. Осознание ударило его в голову с силой болида, влетающего в отбойник. «Макс мастурбировал прямо сейчас.» Он лежал в своей квартире, возможно, в нескольких кварталах отсюда, сжимал себя рукой и касался себя, слушая голос Джорджа по телефону. Лицо британца мгновенно залилось густой, пылающей краской. Щеки горели так, словно у него началась лихорадка. В паху резко, болезненно потяжелело. Одна только мысль о том, что этот грубый, непробиваемый чемпион мира прямо сейчас сходит с ума от возбуждения, лишь услышав его короткое «нет», снесла Джорджу все ментальные предохранители. Тяжелые, неконтролируемые стоны Макса, льющиеся из динамика, действовали как самый мощный афродизиак в мире. - Макс... - полушепотом вырвалось у Джорджа. Его дыхание сбилось, грудная клетка начала тяжело вздыматься. - Не молчи, - приказал голландец, и ритм трения на том конце линии стал жестче. - Говори со мной. Где ты сейчас? - На кровати, - послушно, словно под гипнозом, ответил Джордж, откидываясь спиной на гору подушек. Его ноги непроизвольно раздвинулись, колени согнулись, принимая позу абсолютной уязвимости перед невидимым собеседником. - Что на тебе надето? - голос Макса стал властным, требовательным. Он больше не спрашивал, он допрашивал, заставляя Расселла визуализировать каждую деталь. Джордж нервно сглотнул. «Пижама» Раздался еще один судорожный вдох Макса, за которым последовал влажный шлепок кожи о кожу. - Я хочу, чтобы ты ее снял. Прямо сейчас. Медленно. Рассказывай мне, что ты делаешь. В любой другой ситуации правильный, сдержанный Расселл возмутился бы или засмущался до смерти. Но сейчас, в этой темной комнате, подчинение этому голосу казалось единственным правильным решением во вселенной. Передача контроля приносила ему извращенное, колоссальное облегчение. - Хорошо... - прошептал Джордж. Он переложил телефон, включив громкую связь и положив его рядом с собой на подушку, чтобы освободить обе руки. В тишине комнаты звук его собственного дыхания смешался с тяжелым дыханием Макса, создавая иллюзию невероятной интимной близости. Пространство между их квартирами стерлось. - Мои руки на пуговицах, - начал говорить Джордж дрожащим голосом, стараясь описывать свои действия. Его длинные пальцы действительно потянулись к груди. - Я расстегиваю первую... вторую... ткань прохладная, но мне... мне очень жарко, Макс. - Сними эту чертову рубашку, - прорычал Макс. Его голос вибрировал от нетерпения. - Я хочу видеть твою кожу. Представляй, что это я ее с тебя срываю. Джордж послушно стянул шелковую ткань с плеч, отбрасывая ее куда-то в темноту. Прохладный воздух от кондиционера коснулся его разгоряченной, обнаженной груди, заставляя соски мгновенно затвердеть. - Снял... верх снял. Я стягиваю штаны. Шелест ткани по коже передался через микрофон. Джордж остался абсолютно голым, раскинувшись на белоснежных простынях. Он чувствовал себя бесконечно уязвимым, выставленным напоказ перед человеком, которого даже не видел, но чье незримое присутствие подавляло его волю. - Идеально, - выдохнул Макс, его ритм на секунду замедлился, словно он наслаждался этой визуализацией в своей голове. - А теперь трогай себя. Джордж судорожно выдохнул. - Как? - Положи руки себе на грудь, - голос Ферстаппена стал тягучим, бархатным, он буквально гипнотизировал. - Проведи ладонями по ключицам. Медленно. Спускайся ниже. Представь, что это не твои руки, Джордж. Это мои руки. Я лежу сверху на тебе, всем своим весом, вдавливая тебя в этот чертов матрас. Я целую твою шею, пока мои ладони блуждают по твоей груди. Чувствуешь? Джордж закрыл глаза. Фантазия была настолько яркой, осязаемой, что он тихо заскулил. Он положил свои дрожащие ладони себе на грудную клетку, повторяя маршрут, который описывал Макс. Фантомный вес чужого тела казался реальным. Он чувствовал терпкий запах Макса, жесткость его волос под своими пальцами. - Да... чувствую, Макс... Боже... - Трогай свои соски. Дави на них, как я делал это в отеле, - приказал голландец. На заднем фоне раздался его собственный, сдавленный стон, от которого у Джорджа низ живота свело сладкой судорогой. - Крути их, Джордж. Сильно. Я хочу слышать, как тебе больно и как тебе это нравится. Пальцы Джорджа сжались на чувствительных горошинах сосков. Он крутнул их с силой, от чего из его горла вырвался громкий, непристойный вскрик. Этот звук эхом отразился от стен пентхауса и улетел по невидимым волнам связи прямо в ухо Максу. Реакция была мгновенной. Макс зарычал в трубку, его дыхание сорвалось. Звуки его собственной мастурбации стали агрессивными, влажными, первобытными. Экстаз Джорджа, его готовность подчиняться каждому грязному слову сводили Ферстаппена с ума, превращая его в одержимого зверя. - Блядь, Джордж, твой голос... - хрипел Макс между неистовыми толчками собственной руки. - Опускай руки ниже. Я знаю, как ты там сейчас напряжен. Я знаю, что твой член уже плачет по мне. Возьми его. Сжимай крепко. Рука британца скользнула по плоскому животу вниз, обхватывая свою собственную, пульсирующую и горячую до боли плоть. От первого же прикосновения к себе Джордж выгнулся дугой, его бедра оторвались от матраса. - Взял, - задыхаясь, прошептал он. - Макс, я так хочу тебя... Я хочу, чтобы ты был здесь. - Я здесь, ангел. Я прямо здесь, с тобой, - голос Макса обволакивал, проникал под кожу. - Двигай рукой. В моем темпе. Слушай мое дыхание и подстраивайся. Джордж начал двигать ладонью вверх и вниз, копируя влажный, рваный ритм, который слышал из динамика. Они находились в разных концах княжества, но сейчас двигались абсолютно синхронно, связанные невидимой, порочной пуповиной этого телефонного звонка. Каждый стон Макса вызывал дрожь в теле Джорджа, заставляя его сжимать руку сильнее. Всхлип британца бил по нервам голландца, подстегивая его агрессию. Это был идеальный, замкнутый круг аудиального наслаждения. - Стони для меня, Расселл, - требовательно рычал Макс. - Громче. Не сдерживайся. - Ах... Макс... да... пожалуйста... - Джордж больше не контролировал себя. Он стонал в голос, отбрасывая всякий стыд, закидывая голову назад и сминая свободной рукой белоснежные простыни. Но Максу этого было мало. Его темная, доминирующая натура требовала полного, абсолютного проникновения в чужой разум и тело. - Отпусти себя, Джордж, - внезапно скомандовал Макс, его голос стал ниже, опаснее. - Оставь свой член. Убери от него руку. Джордж замер, тяжело дыша, не понимая, чего от него хотят. Возбуждение билось в нем на пределе, требуя разрядки, и остановка была сродни физической пытке. - Что?.. Но я уже почти... - Я сказал, убери руку! - рявкнул Макс с такой властностью, что Джордж инстинктивно повиновался, сжимая кулаки на простыне. - Ты кончишь только тогда, когда я тебе разрешу. А сейчас... достань смазку. Глаза Джорджа в темноте расширились. Трясущимися руками, не сводя взгляда с телефона, Джордж выдвинул ящик. Звук открывающегося дерева прозвучал в тишине оглушительно громко. Он нащупал тяжелый стеклянный флакон и достал его. - Достал, - прошептал он, чувствуя, как от одного этого слова его внутренности сжимаются в сладком предвкушении. - Умница, - похвалил Макс, и в его голосе прозвучала жуткая, извращенная нежность. - А теперь налей ее на пальцы. Щедрее, Джордж. Не жалей. Раздался тихий звук дозатора, и холодный, густой гель пролился на длинные пальцы британца. - Теперь согни колени. Раздвинь ноги шире, - Макс говорил так, словно сам стоял над ним, диктуя каждый миллиметр движения. - Заведи руку назад. Потрогай свои ягодицы. Разомни их. Они должны быть расслаблены для меня. Джордж повиновался. Его пальцы, скользкие от смазки, коснулись его собственных упругих ягодиц. Он начал неумело разминать их, чувствуя невероятный жар собственной кожи. - Я... я делаю это... - А теперь представь, что это не твои пальцы, - голос Макса упал до зловещего, пробирающего до костей шепота. Звук его собственной мастурбации на фоне стал оглушающим. - Представь, что это я. Что я стою перед тобой на коленях, раздвигаю твои бедра своими руками. Смотрю прямо на твой тугой, влажный вход. И я медленно вставляю в тебя свой палец. Сделай это, Джордж. Введи его в себя. Сейчас. Джордж издал сдавленный всхлип. Подчиняясь этому гипнотическому голосу, он поднес смазанный средний палец к пульсирующему колечку мышц и медленно, с усилием нажал. Холодный гель контрастировал с обжигающим жаром внутри. Он вошел на одну фалангу, затем глубже, заставляя себя расслабиться. - Охххх... Боже... - протяжно, надрывно застонал Джордж, выгибаясь на кровати. - Да... блядь, да! - зарычал Макс, слыша, как голос британца меняет тональность, становясь глубже, слаще. - Еще один. Вставь два пальца. Растягивай себя для меня. Двигай ими. Ищи ту самую точку. Ты помнишь, где она. Помнишь, как я заставлял тебя кричать, когда давил на нее. Джордж добавил второй палец. Слезы выступили на его глазах, но это были слезы не боли, а абсолютного, неконтролируемого экстаза. Он начал двигать пальцами внутри себя, сгибая их, имитируя толчки Макса. Фантазия стала реальностью. В его воспаленном мозгу исчезла комната пентхауса. Он чувствовал вес Макса, его горячее дыхание на своей шее, видел его потемневшие, безумные глаза. Хлюпающие, влажные звуки, которые издавал Джордж своими пальцами, передавались через динамик, смешиваясь с тяжелыми, влажными шлепками руки Макса на другом конце провода. Эта какофония порока сводила их обоих с ума. - Я... я нашел ее, Макс... - задыхаясь, прокричал Джордж, с силой надавливая на простату. Его свободная рука инстинктивно метнулась к собственному члену, не в силах больше терпеть. Он начал неистово мастурбировать, синхронизируя движения обеих рук. - Я не могу больше... я сейчас... - Дрочи себя, Джордж! Кончай! Кончай вместе со мной! - заорал Макс в трубку. Его собственный голос сорвался, превратившись в звериный рык. - Я хочу слышать, как ты ломаешься! Давай! Толчки с обеих сторон стали неистовыми, сливаясь в один бесконечный, разрывающий перепонки ритм. Дыхание превратилось в сплошной, хрипящий свист. Джордж нажал на простату в последний, самый сильный раз, одновременно сжав свой член до боли. Белая вспышка взорвалась за закрытыми веками. Его спина оторвалась от кровати, мышцы свело жестокой, блаженной судорогой. Из его горла вырвался протяжный, оглушительный крик, полный слез, облегчения и абсолютного подчинения. Он кончил так мощно, что горячие капли испачкали его живот и грудь. В ту же секунду из динамика раздался громоподобный, рычащий стон Макса. Голландец достиг пика одновременно с ним, содрогаясь в спазмах где-то там, в темноте своей квартиры. Звуки прекратились. Осталась только тишина, нарушаемая хриплым, прерывистым, сорванным дыханием двух измученных экстазом людей. Джордж рухнул обратно на подушки, чувствуя себя абсолютно пустым, выпотрошенным, но невероятно легким. Его пальцы медленно покинули тело, он лежал в луже собственного пота и семени, не в силах пошевелить даже мизинцем. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Из телефона доносился такой же тяжелый, изможденный хрип Ферстаппена. Прошло несколько минут, прежде чем кто-то из них смог произнести хотя бы слово. - Блядь... - выдохнул Макс первым. В его голосе больше не было той пугающей властности. Сейчас он звучал мягко, уязвимо, почти беззащитно. - Это было... это было сумасшествие. Ты сумасшествие, Джордж. Джордж слабо улыбнулся в темноту, притягивая телефон ближе к лицу, утыкаясь носом в динамик, словно пытаясь вдохнуть запах Макса через микросхемы. - Ты сам заставил меня это сделать... - прошептал он, его голос все еще дрожал. Макс тихо, тепло рассмеялся, и этот звук заставил сердце британца сжаться от щемящей нежности. - И ты выполнил всё идеально. Наступила долгая, уютная пауза. Они просто слушали, как успокаивается дыхание друг друга. Эта виртуальная близость парадоксальным образом ощущалась реальнее, чем многие физические контакты в их жизни. - Я так скучаю по тебе, Расселл, - вдруг тихо, с какой-то отчаянной тоской произнес Макс. - Эта квартира... она слишком большая и пустая. Я ненавижу спать здесь один после того, что было в Англии. Я закрываю глаза и вижу твое лицо на тех белых простынях. Джордж сглотнул подступивший к горлу ком. Его глаза предательски защипало от слез. - Я тоже скучаю, Макс. До безумия. Я считаю дни. С нетерпением жду гоночной недели, - продолжил голландец, и в его голосе снова появились нотки привычной упрямой решимости. - Мне плевать на настройки болида, на очки. Я просто хочу увидеть тебя в паддоке. Поймать твой взгляд на пресс-конференции и знать, что под этой официальной формой Мерседеса скрывается мое главное сокровище. Макс тяжело вздохнул, и послышался шорох простыней, видимо, он переворачивался на бок, устраиваясь поудобнее с телефоном. - Слушай... - заговорщически начал Макс. - Когда закончится сезон... или во время летнего перерыва. Нам нужно уехать. Куда-нибудь очень далеко. На частный остров, в горы, куда угодно. Туда, где не будет камер, журналистов, туда, где мы сможем снять этот чертов отель целиком и не выходить из номера неделями. Только ты, я и абсолютная свобода от чужих глаз. Что скажешь? Джордж закрыл глаза. Фантазия о таком месте, где им не нужно будет прятаться, не нужно будет менять имена в секретных телефонах и разыгрывать вражду на публике, казалась несбыточной, утопической мечтой. Но слышать это от Макса, человека, который всегда получал то, что хотел, было лучшей колыбельной в мире. - Я скажу... что я поеду за тобой куда угодно, Макс, - прошептал Джордж, чувствуя, как сон начинает медленно, но верно забирать его утомленное тело. - Куда угодно. Только скажи. - Ловлю на слове, ангел, - тепло улыбнулся в трубку Ферстаппен. - А теперь спи. Тебе нужно восстанавливать силы. - И ты спи... Спокойной ночи, Макс. - Спокойной ночи, мой Джордж. Ни один из них не нажал кнопку сброса. Они просто положили телефоны на подушки рядом с собой. И Джордж наконец-то провалился в глубокий, спокойный сон, убаюканный тихим, размеренным дыханием своего главного соперника и самого любимого человека на земле, доносящимся из динамика секретного серого телефона. Ночь над Монако продолжала свой бег, но в этот раз она больше не была такой одинокой.