Судьба на острие веера: Хроники затерянной души

      Пыль дорог Миряна въедалась в ткань темного ханбока, но Мин Юнги это не заботило. Его, непризнанного сына главного советника, чья родословная была перечеркнута клеймом незаконнорожденного, а характер отточен, как лезвие меча, мало что могло вывести из равновесия. Он ехал впереди небольшого отряда, и его мятный запах казался единственным островком порядка в этом пропитанном сыростью лесу.       — Господин, — Ким Намджун, верный помощник, нервно поправил связку свитков на седле. От Намджуна веяло спокойным кедром, но сейчас этот запах перебивала кислая нотка тревоги. — Мы почти на месте. Но местные говорят, что в Миряне даже тени имеют зубы.       Юнги лишь прищурился, глядя на закатное солнце.       — У теней нет зубов, Намджун. У них есть только страхи тех, кто на них смотрит.       Сзади послышался резкий шорох. Чонгук, молодой альфа-телохранитель, внешне остался абсолютно спокойным, но среагировал мгновенно. Сдержанный и собранный, он не сделал ни одного лишнего движения — лишь ладонь привычно и жестко легла на эфес меча, а взгляд стал сосредоточенным и острым.       — Там кто-то есть, — выдохнул он. — Но я не чувствую запаха. Вообще никакого.       Юнги медленно повернул голову. В тени бамбука стоял Жнец. Высокий, неподвижный, в широкополой шляпе, он казался провалом в самой реальности. Он следовал за невидимым для остальных призраком по пятам, словно безмолвный конвоир, ожидающий своего часа. Юнги встретился с ним взглядом на краткое мгновение, молча признавая присутствие вестника смерти, а затем равнодушно отвернулся.       — Едем дальше. Мертвым не нужны наши приветствия.       Дорога вывела их к окраине Миряна, когда последние лучи солнца окончательно утонули в тумане. Резиденция магистрата встретила их покосившимися воротами и гнетущей тишиной. Местные жители, завидев процессию, торопливо закрывали ставни, а их страх ощущался в воздухе почти физически — тяжелый и горький.       Чимин тенью скользил за ними, едва касаясь босыми ногами пыльных камней. Он кружил вокруг лошади Юнги, заглядывал в лица хмурых охранников и не затыкался ни на минуту, ведя бесконечный спор с самим собой.       — Опять новый магистрат? Ну надо же, — Чимин спрятал ладони в широкие рукава и обиженно надул губы, следуя по пятам за Юнги.       — И этот выглядит так, будто проглотил рукоять собственного меча, — Чимин низко склонился над Чонгуком, заглядывая тому в лицо в тщетной попытке уловить хоть какую-то эмоцию на этой суровой, словно высеченной из камня маске.       — Интересно, сколько продержится этот «мятный» гордец? — Чимин резко отстранился от Чонгука и снова переключил всё своё внимание на Юнги, скрестив руки на груди.       — Предыдущий хотя бы смешно визжал, когда я хлопал дверями, а этот... скука смертная. Эй, ты меня вообще слышишь? — он шагнул ближе и требовательно помахал ладонью перед самым лицом Юнги, пытаясь поймать его взгляд.       Юнги даже не повел бровью, хотя ледяной сквозняк, сопровождавший болтовню призрака, уже пробирался ему под одежду.       — Место выглядит так, будто здесь не жили десятилетия, хотя последний магистрат сбежал всего два дня назад, — Намджун спешился, запах кедра смешался с запахом застоялой пыли, когда он толкнул тяжелую дверь главного здания.       — Ну еще бы, — фыркнул Чимин, крутясь рядом и рассматривая слой грязи на пороге. — Этот трус только и умел, что визжать от любого шороха да падать в обморок. Удивительно, как он вообще целых два дня здесь протянул!       Чонгук шел первым, обнажив меч. Он проверял каждый угол, каждую тень в темных коридорах. Но внутри было пусто — лишь паутина и брошенные в спешке вещи предыдущего чиновника.       Юнги прошел в центр главного зала, не снимая дорожной шляпы. Он чувствовал, как стены резиденции буквально сочатся холодом, который не имело смысла прогонять огнем.       — Приготовьте покои для работы, — коротко бросил он, даже не глядя на подчиненных. — Я не намерен тратить ночь на обустройство. У нас слишком много бумажной волокиты, оставленной трусами.       Ночь в резиденции магистрата наступила быстро и была ледяной. В рабочих покоях Юнги теперь пахло старым деревом и пылью веков. Он сидел у тусклой свечи, пытаясь сосредоточиться на отчетах. Тишина была такой абсолютной, что скрип его кисти по бумаге казался грохотом. Юнги чувствовал, как невидимые взгляды сверлят его спину из темноты углов, но продолжал работать, пока пламя свечи внезапно не дрогнуло от неестественного сквозняка.       Температура в покоях упала настолько, что из рта Юнги пошел пар. По стенам поползли тени, принимая уродливые формы, а из углов донесся утробный, леденящий душу шепот:       — Уходи... уходи, пока жив...       Юнги даже не поднял головы. Он просто перелистнул страницу.       Прямо перед его столом из воздуха соткался силуэт. Это был омега — бледный, в порванном светлом ханбоке. Пак Чимин. От него исходил едва уловимый, призрачный след персика, смешанный с могильным холодом. Он принял самую жуткую позу, вытянул вперед руки с длинными ногтями и издал пронзительный вопль:       — Убирайся-я-а! Я съем твою печень!       Юнги продолжал читать. Чимин нахмурился. Он подлетел ближе, завис прямо перед лицом магистрата и начал корчить забавные гримасы ужаса, раздувая щеки и вращая глазами.       — Эй! Ты что, оглох? — пробормотал призрак уже тише, недоумевая, почему этот альфа даже не вздрогнул. — Обычно на этом моменте они уже лежат в обмороке...       Юнги лениво потянулся за чашкой чая, упорно делая вид, что смотрит сквозь бледный силуэт. Чимин, решив приложить все усилия, резко дунул на свечу. Огонь погас. Рабочий покой погрузился в темноту, освещаемую лишь бледным светом луны из-за облаков.       Чимин торжествующе оскалился в темноте, уверенный, что теперь-то этот высокомерный чиновник точно закричит или бросится к дверям. Но Юнги лишь спокойно отпил остывший чай, на ощупь отставил пиалу и, даже не взглянув в сторону призрака, зажег кремнем запасную лучину. На его лице не дрогнул ни один мускул.       Чимин обиженно надул губы и взлетел к потолку:       — Да ты издеваешься… Настоящий каменный истукан!       Не дождавшись ответа, он раздражённо фыркнул, и его полупрозрачный силуэт растаял в воздухе, словно дым от потухшей свечи, оставив магистрата в блаженной, но недолгой тишине.       На следующее утро Чимин явился снова, полнившийся упрямой решимости. Жизнь наместника с этого момента превратилась в сплошное испытание на прочность. Сначала Чимин ещё пытался держать марку, но тишина в рабочих покоях душила его сильнее любых оков. Спустя несколько часов бесцельного хождения по комнате он сдался — растянулся прямо на циновках перед низким столом Мин Юнги, подперев подбородок ладонями.       — Ну и тоска, — заскулил он, лениво перекатываясь на бок и закидывая ногу на ногу. Юнги даже кистью не повёл, продолжая выводить ровные иероглифы на свитке. — Эй, господин судья, ты вообще живой? У тебя в жилах кровь или чернила? Рассказал бы хоть, кого сегодня судить собираешься. Ну или за какие грехи тебя сослали в эту глушь? Молчишь... Ну и молчи. Я тоже умею молчать. Просто знай, что твоё общество — это изощрённая пытка.       Уверенный в том, что Юнги — обычный человек, который его совершенно не замечает, Чимин окончательно перестал стесняться. Стоило магистрату приступить к завтраку, как над ухом раздавалось отчетливое призрачное чавканье. Чимин зависал над тарелкой, и Юнги с раздражением замечал, как пар от горячего риса неестественно тянется к губам омеги, тая в его полупрозрачном облике.       — М-м-м, сегодня повар переложил соли в суп, — капризно тянул Чимин, имитируя жевательные движения, хотя его зубы проходили сквозь пустоту. — Но рис отменный. Будешь доедать редьку? А то я могу «доесть» её запах за тебя, и она станет безвкусной, как мокрая бумага.       Юнги до хруста сжал палочки, глядя, как после «трапезы» призрака еда в его чашке визуально не изменилась, но словно потеряла всякий запах.       Когда Юнги принимал жалобщиков, призрак усаживался прямо на край его стола, корча рожи важным господам и дразня их, дергая за завязки на шапках.       — Этот старик врет! — звенел голос Чимина. — Посмотри, как у него бегают глаза, Юнги-я! Ой, прости, Магистрат Мин... Ты же меня «не слышишь».       Затем терпение Чимина лопнуло окончательно. Он уже не просто скулил, а откровенно сходил с ума от безделья. Комната магистрата содрогалась от его бесконечных монологов. Чимин забирался на подоконник, свесив ноги, потом перебирался на сундук с документами, а к вечеру и вовсе засел над самым ухом Юнги.       — Да я от скуки сейчас взвою! О-о-о-о-ор! — внезапно закричал он во весь голос, закинув голову назад, проверяя чужие нервы на прочность.       Юнги даже бровью не повёл на этот ультразвук, лишь спокойно поднял свободную руку и лениво отмахнулся прямо перед носом Чимина, словно отгонял назойливую муху, после чего как ни в чём не бывало продолжил писать.       Чимин от возмущения аж воздухом поперхнулся, но быстро перевёл дух и продолжил ещё громче:       — Невыносимо! Предыдущий чинуша к этому времени уже трижды слёг бы с лихорадкой от моих криков, а ты... Ты железный? Или просто глухой?       Чимин резко подался вперёд, практически ложась грудью на стол и заглядывая Юнги снизу вверх прямо в лицо, отчаянно пытаясь поймать его взгляд. Но магистрат даже глазом не моргнул, продолжая методично вести кистью по бумаге, словно перед ним была пустота.       — Давай, переверни страницу, сделай вид, что меня здесь нет! — Чимин обиженно взмахнул руками, отчего полы его призрачных одежд взметнулись вверх. — А я, между прочим, могу рассказать тебе, где местный староста прячет недоимки, если ты со мной хотя бы поздороваешься!       Стоило Чимину договорить, как Юнги отложил кисть, медленно поднялся из-за стола и, развернувшись, прошёл прямо сквозь него к выходу из покоев, заставив духа обиженно зашипеть от пронзившего грудь холода.       Но ночи превратились в отдельный вид пытки. Чимин торчал в рабочих покоях круглыми сутками, используя Юнги как молчаливого, но очень удобного слушателя. Он считал своим долгом пересказать Юнги всё, что он узнал о жителях Миряна за три года своего скитания, или просто качался на балках под потолком, распевая заунывные песни, от которых чернила в чернильнице Юнги покрывались тонкой коркой льда.       — Знаешь, что самое паршивое в бытие духа? — Чимин бесцеремонно улёгся прямо на край стола, подперев голову кулаком и просунув прозрачную ногу сквозь стопку важных документов. — Голод. Я три года голоден! — Он замолчал, словно ожидая сочувствия, но, разумеется, не получил его. Магистрат даже взгляд не перевёл на пронзивший бумаги призрачный силуэт. — Но не так, чтобы съесть тарелку горячего супа с говядиной... хотя от запаха жареной свинины у меня до сих пор сводит несуществующий желудок, — Чимин мечтательно зажмурился, но тут же посерьёзнел и ткнул себя пальцем в область сердца. — Нет, это какая-то пустота прямо вот здесь, в груди. Она зудит и выжигает.       Не выдержав статической позы, он резко перевернулся на живот, нависая над самым свитком, который заполнял Юнги.       — Думаешь, мне нравится орать? Мне просто скучно! Смертельно скучно! До тебя тут был один чиновник, так он хотя бы в кости играл сам с собой, можно было жульничать. А ты? — Чимин обиженно вздохнул, утыкаясь подбородком в скрещенные руки и буравя Юнги взглядом снизу вверх. — Ты только пишешь, пишешь и пишешь. Мята твоя уже в печёнках сидит!       Юнги методично обмакивал кисть в тушь, изо всех сил удерживая маску абсолютного равнодушия. За эти дни он научился читать сквозь полупрозрачный силуэт, зависший над бумагами, хотя ледяной сквозняк от омеги пробирал до костей. Его хваленое терпение превращалось в пепел. Его жизнь, до этого расписанная по часам и иероглифам, превратилась в хаос. Чимин не просто «надоедал» — он заполнял собой всё пространство, вытесняя воздух, тишину и даже мысли.       — Эй, мятный! Ну посмотри в этот угол! — Чимин перевернулся в воздухе, зависнув вниз головой прямо перед лицом Юнги, так что его растрепанные волосы, казалось, перекрывали весь текст отчета. — От этих бумаг у тебя морщины будут глубже, чем каньон в горах. Рассказал бы хоть, каково это — чувствовать вкус чая? Или почему твой грозный альфа Чонгук проверяет каждый угол, будто там сидит стоглавый демон, хотя там всего лишь старая крыса? Эх, ладно... всё равно ты меня не слышишь.       В ту последнюю ночь перед рассветом Юнги просто закрыл глаза, чувствуя, как мороз от призрачного дыхания оседает на его ресницах. Он не ответил. Не вздрогнул. Но внутри него всё выло от желания протянуть руку и вцепиться в эти эфемерные плечи — его сила позволяла коснуться, ощутить ледяную плоть под пальцами, — и вытрясти из этого омеги всю его невыносимую, сладкую горечь.       Юнги сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не поддаться порыву. Если он не найдет способ разорвать эту связь, он либо сойдет с ума, либо сам станет тенью.       В дверь коротко постучали, и вошел Намджун, неся новую охапку свитков. От него пахло привычным кедром.       — Господин Мин, из столичной канцелярии прибыли новые предписания по налогам, — Намджун на секунду запнулся, повел плечами от внезапного холода в центре комнаты, но ничего не заметил.       — Оставь на краю, — ровно отозвался Юнги.       — О-о-о, еще бумаги! Какая радость! — Чимин всплеснул руками, летая вокруг Намджуна. — Давай, Намджун-и, неси больше! Умори своего господина до смерти, пусть он присоединится ко мне, хоть в карты перекинемся!       Когда Намджун поклонился и вышел, закрыв за собой дверь, Чимин снова спикировал на стол, прямо на свежие свитки, и издал разочарованный, завывающий вздох, нарочно дуя на фитиль. Свеча мгновенно погасла, погрузив покои в полумрак. Юнги молча высек кремнем искру и зажёг огонь. Чимин вредно хмыкнул и задул её опять. Магистрат, даже не взглянув на него, упрямо высек искру и вернул пламя на место. Так повторилось ещё трижды.       В конце концов Чимину надоела эта игра, и он, подавшись вперёд, нарочно дунул Юнги прямо в лицо ледяным воздухом с неуловимым, странным запахом спелых персиков.       Магистрат даже не моргнул.       — Ну всё, теперь-то ты точно... — начал было призрак, сузив глаза от азарта.       Он подался ещё ближе, почти невесомо зависая над столом, и потянул свои полупрозрачные, тонкие пальцы к чужому лицу, намереваясь бесцеремонно схватить Юнги за нос или ущипнуть за бледную щёку, чтобы заставить того хоть как-то отреагировать.       Юнги резко, с глухим стуком опустил ладонь на стол в считаных сантиметрах от призрачного лица Чимина, заставив того испуганно отшатнуться и отдёрнуть руки. Пальцы магистрата, сжимавшие кисть, побелели от напряжения, а по комнате пронёсся резкий, до темноты в глазах тяжёлый запах перечной мяты, буквально придавивший духа к полу своей удушающей силой.       Это стало последней каплей. Терпение Юнги, отточенное годами презрения в доме собственного отца, окончательно лопнуло.       Он медленно опустил кисть на подставку, но головы так и не поднял. Взгляд магистрата оставался намертво прикован к свитку, однако Чимин физически ощутил, как всё внимание этого человека в секунду сосредоточилось исключительно на нём.       — Если ты не прекратишь этот балаган, — раздался в полумраке низкий, вибрирующий от сдерживаемого гнева голос Юнги, — я заставлю тебя переписывать налоговые отчёты за последние десять лет. У призраков ведь руки не болят?       В его тоне не было ни капли страха или удивления — только сухая, ровная угроза и крайнее раздражение.       Чимин застыл, забыв как дышать, и судорожно прижал отдёрнутые руки к груди, а заготовленный крик застрял в горле. Он медленно, почти механически опустился на циновки, глядя на Юнги огромными, полными шока глазами. Его призрачный запах персика от неожиданности стал резким и кислым.       — Ты... — прошептал Чимин, не веря своим ушам. — Ты со мной разговариваешь?! Ты меня слышишь?!       В комнате повисла тяжелая тишина. Лишь бледный лунный свет, лившийся из окна, холодно очерчивал полупрозрачный, дрожащий силуэт призрака и падал на рабочий стол магистрата.       Юнги не шелохнулся. Он спокойно, словно перед ним никого не было, взял со стола кремень, привычным движением высек искру и снова зажёг свечу. Желтоватый свет мгновенно выхватил его острые скулы и плотно сжатые губы. Магистрат лишь слегка нахмурился, медленно переместил костяной зажим по бумаге, фиксируя прочитанную часть, и обмакнул кисть в чернила.       Взгляд его оставался прикован к строчкам отчёта, хотя периферийным зрением он прекрасно видел застывшую фигуру.       — Я не просто тебя слышу, — холодно бросил Юнги, и его низкий голос в тишине покоев ударил точно в цель. — Я безошибочно чувствую твоё присутствие по тому, как леденеет воздух, и по запаху. Твоё счастье, что до этого момента мне было слишком лень тратить на тебя голос. Но если ты сейчас же не прекратишь этот балаган, я найду способ сделать твоё посмертие крайне неуютным. Моя мята пахнет куда опаснее, чем твои кислые персики.       Он как ни в чём не бывало продолжил писать, оставив ошарашенного духа переваривать случившееся.       Чимин так и остался сидеть на полу, широко разинув рот. Ужас, который он пытался внушить другим годами, вернулся к нему сторицей. Его напугало не само признание, а то, с каким абсолютным, леденящим безразличием оно было брошено. Три года он был хозяином этого места, а этот человек просто отодвинул его в сторону словами, как старую мебель.       — К-как... — заикнулся Чимин, его силуэт мелко задрожал, подернувшись рябью. — Ты... ты слышал меня всё это время?       — С самой дороги, — Юнги даже не повернул головы. Он отложил прочитанный свиток в сторону и, обмакнув кисть в чернильницу, принялся методично выводить иероглифы на чистой бумаге. — А теперь исчезни, — его голос звучал обыденно, будто он отдавал приказ слуге, хотя для любого постороннего в этих покоях стояла бы гробовая тишина. — От тебя веет сырой землей и тоской, а у меня впереди гора дел. Мне до них есть дело гораздо больше, чем до твоей потерянной памяти.       Юнги на мгновение замер, и уголок его губ едва заметно дернулся в насмешке.       — Был бы ты покойником с именем и целью, ты бы требовал справедливости, а не метался по углам, пугая крыс. Ты даже не знаешь, кто ты такой, Крошка-призрак. Так зачем мне тратить на тебя время?       Он намеренно смотрел сквозь то место, где замер Чимин, сохраняя на лице маску абсолютного неведения, хотя ледяное присутствие призрачного омеги жгло его кожу не хуже каленого железа.       Юнги снова обмакнул кисть в тушь, демонстрируя, что разговор окончен. Чимин попятился, его призрачная грудь судорожно взметнулась, имитируя человеческий вдох, которого не было уже три года. Он выглядел как ожившее фарфоровое изваяние, хрупкое и надтреснутое. Он не знал, радоваться ему или бежать прочь от этого ледяного альфы, чей запах мяты давил на него сильнее, чем цепи подземного мира.       За дверью Намджун и Чонгук обменивались тревожными взглядами, слыша, как их господин разговаривает с пустотой таким тоном, будто отчитывает нерадивого слугу.       — Ты... действительно... — голос Чимина сорвался, превратившись в едва слышный шелест опавшей листвы. Но шок быстро сменился лукавым подозрением. Призрак подошел вплотную, почти касаясь призрачной грудью края стола, и замер, вглядываясь в сосредоточенное лицо альфы. — Ты ведь не просто слышишь меня. Ты меня видишь, верно?       Чимин подался вперед, заглядывая Юнги прямо в глаза, которые всё так же неподвижно были прикованы к свитку. Магистрат даже не моргнул, но Чимин заметил, как едва заметно напряглись желваки на его скулах.       — Ну же, посмотри на меня! — Чимин хитро прищурился, медленно проводя полупрозрачной ладонью над самой чернильницей, надеясь на случайную реакцию, на дрогнувший взгляд. — Если ты такой зоркий, то скажи... во что я одет? Какого цвета мой ханбок? Или для тебя я просто бесформенное пятно тумана, и ты притворяешься?       Юнги методично обмакнул кисть в тушь. Его рука прошла в считаных сантиметрах от пальцев призрака, но он сохранял на лице маску абсолютного неведения. Будучи незаконным сыном советника, он с детства научился скрывать свой дар видеть незримое — то, что делало его чужаком среди живых.       — Мне плевать, во что ты одет, — сухо отозвался Юнги, продолжая выводить безупречный иероглиф. Чтобы посильнее задеть призрака и заставить его сомневаться в собственной догадке, он решил ударить по его самолюбию, притворяясь, будто просто строит логические выводы. — Но судя по колючему холоду, что от тебя исходит, на тебе должно быть нечто жалкое. Наверняка порванный белый ханбок с развязанными на груди завязками — так обычно выглядят те, кто не нашел покоя. И, судя по запаху сырости, твой левый рукав наверняка испачкан речной тиной, а волосы спутаны, будто ты только что вылез из болота.       Он на мгновение замолчал, чувствуя, как Чимин затаил дыхание. Юнги угадал каждую деталь, но его взгляд оставался пустым, направленным сквозь духа.       — У тебя ужасный вкус в посмертных нарядах, Крошка-призрак. Даже если бы я тебя видел, мне не на что было бы смотреть. Исчезни.       Чимин не обиделся. Наоборот, его глаза округлились, а по губам скользнула торжествующая, пугающая улыбка. Он понял: Юнги слишком точно всё описал для того, кто «просто угадывает». Чимин издал странный звук — не то всхлип, не то смешок — и внезапно навис над столом. Его лицо оказалось в считаных сантиметрах от лица Юнги.       — Ты лжешь, — прошептал Чимин, и его призрачная дымка вдруг дрогнула, заставляя воздух вокруг стола завибрировать от немого отчаяния. — Ты видишь меня. Каждую черточку. Зачем ты притворяешься?       В нос Юнги ударил запах. Это не был физический запах, который чувствуют ноздри, это был отзвук души. Сладкий, густой и невыносимо тоскливый запах персика. Так пахнут сады ранней весной, когда лепестки еще не успели опасть, но уже чувствуют приближение грозы. Это был запах омеги, застрявшей между мирами.       Юнги невольно затаил дыхание. Его внутренний волк, подавленные годами дисциплины, глухо зарычали где-то в глубине сознания. Этот запах был неправильным — он был мертвым, холодным, но он был настолько настоящим, что внизу живота неприятно потянуло. Юнги видел каждую деталь — как подрагивают прозрачные ресницы Чимина, как свет свечи проходит сквозь его бледную кожу, но он продолжал неподвижно смотреть в пространство перед собой, не выдавая себя ни единым движением век.       — Перестань, — процедил Юнги сквозь зубы, до белизны в костяшках хватаясь за край стола, чтобы не сорваться и не посмотреть призраку прямо в глаза. — Перестань пахнуть так, будто ты еще жив. Это сбивает с толку.       — Я не могу! — Чимин упрямо надул губы, пряча за этой привычной капризной маской жгучую, совсем не призрачную боль, которую Юнги легко разглядел бы, если бы позволил себе поднял глаза.       — Это единственное, что у меня осталось. — Он подался вперед, почти касаясь стола, его голос дрожал от накопившейся за годы горечи.       — Я не знаю своего имени, я не знаю, кто мои родители, я не знаю, почему я умер! Три года... — Чимин сбился на хриплый шепот.       — Три долгих года я брожу по этим холодным камням, наблюдая, как сменяются магистраты, как опадает и снова расцветает вишня, пока я сам медленно растворяюсь в этой пустоте. Всё, что я знаю — это то, что я омега, который не может уйти. Помоги мне, Магистрат Мин. Если ты меня слышишь, значит, боги послали тебя не просто так!       Юнги резко поднялся на ноги. Полы его темного халата с тихим шуршанием взметнулись, а низкий письменный стол слегка качнулся, когда альфа оперся о него ладонью. В этот же миг пламя свечи, до этого мирно дрожавшее, отчаянно вытянулось и с тихим шипением погасло, не выдержав тяжелой энергии, вспыхнувшей в покоях. Покои погрузились в густой сумрак, прорезаемый лишь тонким косым лучом луны.       Мятный запах Юнги стал невыносимо острым, заполняя всё пространство и буквально прижимая призрака к полу своей властью. Не выдержав этого давления, Чимин тоже резко вскочил с циновок, задыхаясь от обиды. Юнги обошел стол и шагнул наперерез, остановившись вплотную — прямо напротив Чимина. Их разделяли считаные сантиметры. Альфа замер, упрямо глядя сквозь голову призрака на темную стену, хотя ледяное присутствие омеги обжигало кожу. Юнги возвышался над ним, холодный и неприступный.       — Боги ничего не делают просто так, это верно. Но они также любят шутить, — Юнги заговорил, глядя в пустоту поверх головы Чимина.       Лунный свет, пробивавшийся сквозь бумагу оконных рам, падал на лицо призрака, заставляя его бледную кожу мерцать, словно изморозь. Юнги продолжал смотреть прямо перед собой, но даже боковым зрением он отчетливо видел каждую дрожащую ресницу омеги и то, как отчаяние застыло в его глазах. Лишь огромным усилием воли магистрат заставлял себя не опускать взгляд.       — Моя жизнь — это не сказка о спасении заблудших душ, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Я приехал сюда, чтобы меня оставили в покое. А теперь убирайся. Иначе я позову своего телохранителя. У Чонгука есть стрелы, наконечники которых вымочены в соли. Тебе не понравится их вкус.       Чимин медленно осел обратно на циновки, буквально сжавшись в комок прямо у ног Юнги, но так и не исчез. Вся его недавняя злость испарилась, уступив место детской растерянности. Он поднял голову, глядя снизу вверх на застывшее, словно каменная маска, лицо магистрата.       — Можешь стрелять, можешь проклинать, — прошептал Чимин, и его запах персика на мгновение стал горьким, как косточка плода. — Но я буду здесь. Каждую ночь. Каждую минуту. Я буду твоей тенью, Магистрат Мин, пока ты не поможешь мне узнать кто я.       Юнги продолжал смотреть в стену, не дрогнув ни единым мускулом, хотя отчаянный шепот призрака у самых его ног заставлял его собственный мятный запах становиться всё тяжелее.       В этот момент в дверь осторожно постучали.       — Господин? — голос Намджуна звучал приглушенно и очень тревожно. — Мы слышали шум... Вы с кем-то разговариваете? Свеча погасла, нам войти?       Юнги замер. Он продолжал упрямо смотреть прямо перед собой на темную стену, хотя боковым зрением отчетливо видел, как омега, сидя у его ног, вызывающе вздернул подбородок, несмотря на то что его прозрачные пальцы мелко дрожали. Юнги чувствовал на себе этот пристальный, полный надежды взгляд снизу вверх, но не позволил своим глазам опуститься и встретиться с ним.       — Нет, Намджун, — ответил Юнги, так и не обернувшись к двери. — Просто старые половицы скрипят. И... кажется, в этом доме завелись крысы. Очень наглые и шумные крысы с запахом персиков. Ступайте спать.       Чимин широко улыбнулся — впервые за три года его призрачной жизни кто-то заметил, что он вообще существует, пусть даже назвав его крысой. Он медленно начал растворяться в воздухе, тая в лунном свете, но его сияющий взгляд до последнего мгновения был прикован к лицу магистрата. Он оставлял после себя лишь легкий холодок и негласное обещание, что завтра всё повторится.       Когда в комнате не осталось даже тени призрака, Юнги наконец опустил плечи и снова зажег свечу. Его рука, державшая кремень, едва заметно подрагивала. Он смотрел на пламя, и в его голове всё еще стоял этот невыносимый, живой запах персика.       Юнги знал — то, что началось сегодня ночью, уже невозможно остановить. Судьба незаконного сына советника и призрак омеги сплелись в узел, который либо развяжется истиной, либо затянется на их шеях петлей. И тот факт, что он продолжает притворяться «незрячим», лишь делает эту петлю крепче.       А за окном, на ветке старой сливы, сидел Тэхен. Жнец Смерти поправил свою широкополую шляпу, скрывая холодный блеск глаз. Он не чувствовал запахов — мир для него был лишен запахов персика или мяты, но он видел нити. Тонкие, вибрирующие связи, что плетут узор судьбы.       И сейчас одна из нитей, тянущаяся от сердца Юнги, начала медленно окрашиваться в нежно-персиковый цвет, переплетаясь с прозрачным шлейфом призрака.       — Глупцы, — едва слышно произнес Тэхен, и его лишенный эмоций голос растворился в ночном тумане Миряна. — Вы даже не представляете, какую цену придется заплатить за эту встречу.       Жнец поднял голову к небу, где сквозь облака проглядывал бледный диск луны. Первое полнолуние близилось к концу, и время, отпущенное Императором, начало неумолимый отсчет. Тэхен растворился в тени дерева, оставив после себя лишь тихий шелест листьев, предвещающий бурю, которую не сможет остановить ни живой, ни мертвый.