Зелёный, как её глаза

      В подземельях Хогвартса никогда не было по-настоящему тихо. Даже в полночь здесь что-то шипело, потрескивало, скрипело. Где-то далеко, за тремя поворотами, капала вода. Где-то рядом, в стене, вздыхало привидение. Северус давно научился не замечать этих звуков, они стали фоном, таким же привычным, как собственное дыхание.       Сегодня он задержался в лаборатории дольше обычного. Когда он вышел, коридоры уже были пусты, даже Филч, кажется, отправился спать. Северус шёл медленно, почти бесшумно, годы привычки брать своё. Никто не должен был знать, когда он возвращается. Никто не должен был видеть его уставшим.       Дверь в личные покои открылась с тихим, влажным скрипом. Он переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Луна пробивалась через узкое, запылённое окно, оставляя на полу серебристую дорожку. Её света хватало, чтобы разглядеть очертания стола, шкафа, кровати.       Северус закрыл дверь, щёлкнул замком и прислонился спиной к холодному камню. Несколько секунд он просто стоял, глядя в одну точку, чувствуя, как медленно уходит напряжение из плеч. Потом скинул мантию и повесил её на спинку стула.       Он знал, что сегодня не уснёт. Опять.       Он знал, что будет лежать с открытыми глазами, смотреть в потолок и прокручивать в голове одни и те же воспоминания, пока не начнёт болеть голова и ныть грудь.       Он не хотел этой боли.       Но он знал и другое: остановить её он не мог.       Северус подошёл к кровати, сел на край, опустив голову. Тёмные волосы упали на лицо, закрывая его. Он сидел так долго, минуту, две, пять, вдыхая запах старого дерева и сухих трав, которые приносил с собой из лаборатории.       Потом он лёг, вытянулся на спине и уставился в потолок.       – Лили, – выдохнул он тихо. Одно слово. Одно имя. И весь мир сузился до зелёного отблеска в памяти.       Он закрыл глаза, и в темноте сразу же вспыхнуло её лицо. Лили улыбалась, чуть насмешливо, но тёпло, как всегда, когда она смотрела на него. Её рыжие волосы, её веснушки, её глаза, те самые, из-за которых у него перехватывало дыхание каждый раз, когда она оборачивалась к нему.       – Ты опять сидишь в подземельях, Сев, – сказала она, и голос её был мягким, чуть хрипловатым. – Тебе нужно чаще бывать на солнце.       – Я не люблю солнце, – ответил он шёпотом в пустоту. – Оно слишком яркое. Слишком... Похожее на тебя.       Он усмехнулся горько, самому себе. Глупо. По-детски глупо. Ему сорок с лишним лет, он профессор, он видел такое, от чего у большинства волосы становятся дыбом, а он сидит здесь и разговаривает с призраком девушки, которую потерял двадцать лет назад. Но он не мог перестать.       Северус провёл ладонью по лицу, чувствуя, как пальцы касаются впалой скулы. Потом опустил руку, расстегнул пуговицы рубашки, одну за другой, не спеша. Когда ткань разошлась, он позволил себе выдохнуть глубже, будто что-то сдавило грудь, и теперь отпустило.       Он провёл пальцами по ключицам, чувствуя, как кожа под ними теплеет. Потом ниже, по груди, по рёбрам, которые слишком отчётливо выступали. Он был худым, слишком худым, и это ему не нравилось, но сейчас ему было всё равно. Он представлял, что это её руки.       Её пальцы более тонкие, с чуть шершавыми кончиками от работы с травами, такие тёплые, живые. Она всегда прикасалась к нему мягко, почти робко, но в то же время уверенно, будто знала все его слабые места и умела ими пользоваться.       – Лили, – прошептал он снова. – Пожалуйста... Прикоснись ко мне.       Он сам коснулся своей груди, провёл по соску, и вздрогнул, от холода пальцев, от остроты ощущения. Сосок напрягся, заострился, и он задержал дыхание.       Он провёл по нему ещё раз, чувствуя, как под пальцами кожа становится твёрже, чувствительнее. Он зажал сосок между большим и указательным пальцами, сжал чуть сильнее, и выдохнул резко, с лёгким стоном.       – Ах...       Он убрал руку, подышал, пытаясь успокоиться, но это было бесполезно. Тело уже проснулось, разогрелось, и внизу живота разливалось то знакомое, тягучее тепло, которое он знал так хорошо.       Он провёл по второму соску, потом вернулся к первому, сжимая и отпуская, чувствуя, как от каждого движения по позвоночнику пробегает ток. Это было приятно, почти сладко, но ему хотелось большего.       Он хотел, чтобы это делала она.       Он закрыл глаза сильнее, представил её лицо над собой. Её дыхание на своей коже. Её пальцы вместо своих.       – Пожалуйста, – выдохнул он. – Сделай это... Лили... Я прошу тебя...       Он расстегнул ремень, снял брюки, отбросил их на пол. Остался в одной рубашке, расстёгнутой, падающей с плеч, и в чёрных носках. Он знал, что выглядит нелепо, худой, бледный, с вставшим членом, который уже пульсировал, упираясь в низ живота. Но здесь, в темноте, в его голове, он мог выглядеть как угодно. Здесь была только она.       Он обхватил себя ладонью, сжал, провёл большим пальцем по головке, собирая выступившую капельку. От прикосновения его передёрнуло, он закусил губу, пытаясь не застонать слишком громко.       – Хф... хф... – дышал он часто, сбивчиво. – Н-не так быстро... я... я не хочу сейчас... нет...       Он остановил руку, сжал основание члена крепче, почти до боли, пытаясь сбить возбуждение. Но оно не уходило. Оно только росло, пульсировало, и он знал, что если не продолжит, то сойдёт с ума.       Он снова провёл рукой по груди, сжал сосок, и на этот раз сильнее, почти грубо. Боль была резкой, короткой, и он вскрикнул:       – Ай!       Его пальцы сами сжали сосок сильнее, прикусывая воображаемыми зубами, и он застонал, выгибаясь на кровати.       – Амх... ай... ах...       Он снова провёл по соску, потом по второму, сжимая, оттягивая, щипая и с каждым разом становилось всё острее, всё горячее. Внизу член дёргался, и он чувствовал, как смазка стекает по стволу, пачкая пальцы.       — Лили... Лили... — повторял он, и голос его дрожал, срывался. — Н-не останавливайся... П-пожалуйста... Я... Я хочу...       Он представил, что она опускается ниже. Её руки скользят по животу, её губы касаются его кожи, и он чувствует, как она целует его, медленно, мягко, прокладывая дорожку от сосков вниз, к паху.       – Ты дрожишь, – говорит она в его голове. – Тебе страшно?       – Д-да, – выдыхает он. – Д-да... Я... Я боюсь...       Она улыбается. Он чувствует её улыбку, даже не видя, просто по тому, как меняется тембр её голоса.       – Я буду осторожна, – говорит она. – Обещаю.       Он проводит пальцами по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше, и его дыхание становится ещё чаще. Когда он касается самого чувствительного места входа, который никогда не знал ничего, кроме его собственных прикосновений, он замирает.       – Н-не надо... – шепчет он. – Н-не надо, Лили... я... Мне страшно...       Он смачивает пальцы слюной, быстро, неловко, почти торопливо,, и касается входа. Медленно, осторожно, он вводит один палец, чувствуя, как мышцы сжимаются, сопротивляются.       – А-а-ах...!       Он замирает, привыкая. Чувствует, как больно, и в то же время как странно, необычно, почти приятно. Он дышит глубоко, позволяя телу привыкнуть.       – Т-ты чувствуешь? – шепчет он Лили. – Я... Я делаю это для тебя... Т-только для тебя...       Он начинает двигать пальцем, медленно, аккуратно, чувствуя, как внутри него становится тепло. Он представляет, что это её пальцы. Её голос. Её присутствие.       – Ещё... – выдыхает он. – Ещё... п-пожалуйста, Лили...       Он вводит второй палец, и на этот раз боль острее, сильнее. Он сжимается, скулит, выгибается, пытаясь справиться с ощущением растяжения, которое кажется слишком большим, слишком реальным.       – Ай... ай... н-не надо... – всхлипывает он. – Н-не надо... Пожал..-луйста, Лили, остановись... Т-так... больно...       Но он не останавливается. Его пальцы двигаются глубже, шире, растягивая его, и он чувствует, как боль переходит во что-то другое более глубокое, более острое, почти сладкое.       – Я... я не могу... — всхлипывает он, плача. – Я не могу, Лили... п-пожалуйста...       Но он продолжает. Он хочет, чтобы она вошла в него до конца, заполнила его всю, чтобы он чувствовал её внутри.       Он убирает пальцы на секунду, снова смачивает их и вводит уже три. Он чувствует, как мышцы растягиваются, как внутри становится тесно, горячо, влажно. Он выгибается на кровати, хватая ртом воздух, и плачет уже открыто.       – А-а-а-ах...! – вырывается у него. – Лили... Лили... Н-не надо... я... я сейчас... я не выдержу...       Он сжимает второй рукой свой член, сжимает крепко, до боли, пытаясь не кончить слишком рано. Он хочет чувствовать это дольше. Он хочет, чтобы она трахала его, чтобы она двигалась внутри него, чтобы она заполнила всю его пустоту.       Он начинает двигать пальцами быстрее, входит и выходит, чувствуя, как внутри всё горит, как мышцы сокращаются вокруг него, как боль и наслаждение смешиваются в одну горячую, невыносимую волну.       – Господи... – стонет он. – Господи, трахни меня уже... ахй!...       Он выгибается, поднимает бёдра, толкаясь навстречу собственным пальцам. Он чувствует, как внутри него всё сжимается, как член пульсирует в руке, как каждая клетка его тела кричит от близости разрядки.       – Лили... Лили... – повторяет он, и голос его срывается, становится мокрым. – Я... Я сейчас...       Он ускоряет движения пальцев, вводя их глубже, быстрее, почти грубо, и второй рукой сжимает член, дрочит в такт, чувствуя, как приближается волна.       – Н-не надо... – всхлипывает он в последний раз. – Н-не надо, Лили... Остановись... Я не могу... Я... Не б-бросай меня..! Он кончает.       Резко, сильно, до потемнения в глазах. Изливается в собственную ладонь, в собственную простыню, с громким, захлёбывающимся стоном.       Его тело выгибается дугой, пальцы судорожно сжимают член, и он продолжает кончать долго, с каждым толчком ощущая, как внутри его пустота заполняется чем-то тёплым, живым, настоящим.       Когда последние спазмы проходят, он убирает руки и падает на подушку, обессиленный. Тело трясётся, дыхание прерывистое, и по лицу всё ещё текут слёзы тихие, непрекращающиеся.       Он лежит так несколько минут, глядя в потолок, пытаясь поймать дыхание. Потом подтягивает колени к груди, сворачивается калачиком и прижимает руку к лицу, плача уже просто от усталости, от одиночества, от всего, что он носил в себе годами.       – Прости, – шепчет он в подушку. – Прости, Лили... я не смог тебя удержать... я не смог...       Он обнимает себя за плечи, сжимает, как она когда-то обнимала его в детстве. И в этой позе, грязный, мокрый, разбитый, он наконец-то чувствует, как внутри него становится тише.       Он закрывает глаза и засыпает, сжимая в кулаке край простыни.

***

      Утром он проснётся от яркого света, пробивающегося сквозь щёлки в шторах. Он встанет, примет душ, сменит простыни. Он наденет свежую мантию, застегнёт все пуговицы до горла, поправит волосы и выйдет в коридор с совершенно непроницаемым лицом.       По дороге в Большой зал он встретит нескольких учеников. Они посторонятся, опустят головы, зашепчутся. Он не обратит на это внимания.       Он будет профессором Снейпом, как всегда.       Но внутри, в самой глубине, там, куда никто не заглядывал, будет зелёный свет тихий, тёплый.       И он будет продолжать жить дальше. Ради неё.