8 глава. Во Времени Сновидений
10 июля 2026 г., 23:10
17 июля 1998 года
Драко поднимался с пола медленно, по частям. Пальцы заскребли по камню, оставляя на пыльной поверхности полосы грязи и крови. Мышцы отозвались глухим протестом, словно внутри него еще бушевал остаточный спазм, но кости, к его удивлению, были на месте. Трясущиеся руки с трудом удерживали вес тела. Он уперся ладонями в пол и подтянул одно колено. Потом другое. Встать в полный рост стоило невероятных усилий; он качнулся, чуть не рухнув обратно на пролитую жижу, и вцепился в край стола, чтобы удержать равновесие. Затуманенный пустой взгляд уперся в валяющийся на боку котел. Почти машинально Драко вынул палочку. — Репаро. Ничего не произошло. Палочка, обычно живая в его руках, ощущалась мертвым куском дерева. Драко нахмурился, вложив в движение больше силы. — Репаро! Воздух вокруг палочки даже не дрогнул. Осколки стекла продолжали лежать в луже зелья. Черное пятно на полу оставалось неподвижным. Драко резко дернул рукой, почти рыча: — Репаро! Тишина. По спине пробежал ледяной пот. — Эванеско! Снова ничего. Палочка будто отказывалась признавать его право творить магию. «Ты не имеешь права носить меч», — отозвалось эхом в сознании. Древняя магия вынесла свой вердикт: он был собственностью, слугой, который посмел поднять руку на свою королеву, и теперь магический мир захлопнул перед ним свои двери. Барьер, окружавший коттедж, все еще гудел где-то на периферии чувств — эти чары были созданы до его падения, и продолжали работать, как заведенный механизм. Но сам он? Он стал калекой. Палочка с глухим стуком упала на пол. Его магия, его гордость, его единственное оружие… все это испарилось, как дым. Черт, черт, черт! Они придут. Они уже близко — а у него нет заклинаний, чтобы остановить их… Драко поднял палочку и попытался снова, вложив все отчаяние, всю ярость и всю ненависть к себе в попытку поджечь клочок бумаги на столе — ничего. Ни единой искры. Тишина звенела в ушах издевательством. Осознание было ледяным и острым: нет — и не надо. Магия — это для аристократов. Для тех, кто привык играть в игрушки. Но враги не играют в игры, и если ты хочешь убить волка, ты не ждешь, пока он попадется в магическую ловушку. Ты рвешь ему глотку зубами. В Драко проснулось что-то первобытное, грязное и по-настоящему злое. Он вспомнил про коллекцию ножей, которую видел в кладовой коттеджа — это были тяжелые охотничьи клинки, предназначенные для разделки туш. Если он не может кинуть Сектумсемпру — он сделает это вручную. Он будет резать, колоть и кромсать. В ближнем бою магия не всегда нужна, если хватает скорости и хладнокровия. Можно строить ловушки. Он уже знает этот лес — где почва проседает под тяжестью шагов и где мангровые корни могут стать петлей. Он превратит пространство вокруг дома в мясорубку из растяжек, капканов и острых кольев. А еще яды. Он сдал Т.Р.И.Т.О.Н. по Зельеварению на Превосходно. Пусть магия его не слушается, но знания остались. Он знает свойства местной флоры, которые могут вызвать паралич за секунды, и ему не нужно заклинание, чтобы отравить клинок или сделать воду смертельной. Он будет атаковать в темноте, не давая врагу даже шанса произнести заклинания. Он будет набрасываться сверху, с деревьев, и, если придется, убивать голыми руками. А прямо сейчас… Луна пока не заходила в лабораторию, но может зайти, поэтому все нужно было убрать. Руками. По-маггловски. — Черт, — бессильно-зло выплюнул Драко. Внутри него закипела холодная злость. Он — Драко Малфой, наследник древнего рода, воспитанный так, что любое его движение должно было быть исполнено грации и силы, — теперь стоял над лужей собственного позора и не знал, с чего начать. Он ненавидел каждую секунду этой беспомощности. Руки дрожали от бешенства. Драко поднял осколок стекла, но пальцы соскользнули, и он с глухим рыком швырнул осколок в угол. Стекло жалобно звякнуло, разлетевшись на более мелкие части. — Черт бы тебя побрал, — прошипел он, сжимая следующий осколок так сильно, что стекло вонзилось в ладонь. Глядя на красную струйку, стекающую по запястью, Драко дернул уголком рта в подобии жестокой ухмылки — какая-то грязь смеет его ранить? Он не может даже вытереть пол без того, чтобы не пораниться? Драко рванул ворот рубашки, окончательно теряя остатки самообладания, и пнул котел так, что тот с грохотом проехал по камням, оставляя за собой жирный черный след, воняющий прокисшими травами, металлом и чем-то сладковатым. Он прошелся по лаборатории, перетирая кулаки друг о друга. Осколки склянок хрустели под подошвами. Котел валялся на боку, из него вытекла еще одна лужа — и все это нужно было убрать. И он уберет, черт возьми. Ломая гордость, Драко рухнул на колени с тяжелым глухим стуком. Снова, опять, сколько можно! Пальцы дрожали, мелкие кусочки стекла выскальзывали, падая обратно в лужу, и он с диким рычанием сгребал их в кучу, совершенно не разбирая, режется или нет. Кровь смешивалась с черной жижей, размазываясь по камню и делая все еще более мерзким. Это бесило до потемнения в глазах. Все бесило. Бесило, что он ползает на карачках в грязи, как последняя прислуга. Бесило, что он не может просто рвануть палочку и убрать этот позор одним коротким движением. Бесило, что руки — сильные, натренированные до стальной хватки — сейчас беспомощно скользили по жиже, тупо не в силах справиться с чем-то настолько простым. Драко рванулся вверх, намертво вцепившись в край стола, чтобы подняться, и его ощутимо повело в сторону. Ноги дрожали, мышцы горели от магической пытки, каждое движение прошивало позвоночник и ребра острой судорогой. Раньше он просто выплюнул бы сквозь зубы ленивое «Акцио». Теперь ему пришлось оглядываться в темноте в поисках чертовой тряпки. Тряпка нашлась только старая и грязная; владелец коттеджа был волшебником и не нуждался в средствах для уборки. Даже этот чертов полукровка, даже этот дохлый корм для лиан был волшебником! Он припал к полу, почти не чувствуя, как острые края разбитого стекла впиваются в колени, и со злостью швырнул тряпку в лужу. Тряпка впитала часть жижи, но недостаточно — он давил на ткань с такой силой, что костяшки побелели, но толку было мало. Пол оставался влажным и скользким. Драко отшвырнул грязную ветошь в сторону и ударил кулаком по полу. — Да что ж такое! Голос сорвался на хрип. Разбитые костяшки снова лопнули, окрашивая камень в свежий алый цвет. Драко замер, тяжело опираясь на вторую руку, и с силой провел ладонью по лицу, размазывая пот и пыль. За тряпкой пришлось идти, и он поднялся, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Каждый шаг давался с трудом. Забрав тряпку, Драко тяжело опустился на корточки, сжал ткань с такой ненавистью, будто это было горло его врага, и провел по полу, собирая жижу в одну кучу. Потом еще раз. И еще. Он сгребал осколки, пачкая руки в липкой черноте, и складывал в ведро. Стекло звенело и резало пальцы, но он не останавливался. Он не умел это делать. Он не умел мыть полы. Он не должен был уметь! Он наследник Малфоев, он рожден для того, чтобы приказывать, а не убирать дерьмо! Драко замер, сгорбившись посреди лаборатории и глядя на свои руки — испачканные, в мелких порезах, с забившейся под ногти черной грязью. Его начало трясти от ярости на самого себя. Хотелось вскочить, разнести всю эту лабораторию в щепки, но вместо этого он с остервенением дотер последний след зелья и медленно выпрямился, опираясь о край стола. Мышцы, казалось, превратились в оголенные нервы. Теперь котел. Котел был скользким от жижи и тяжелым. Слишком тяжелым. Окровавленные пальцы скользили, оставляя мазки на меди. Драко напрягся так, что жилы на шее вздулись, закусил губу до крови, чтобы не взвыть от напряжения, но, подняв котел, с грохотом поставил его на место. Вытер лицо рукавом — и только потом понял, что размазал грязь по щеке, оставив черную полосу от виска к подбородку. — Черт! Он снова опустился на колени, яростно вцепился в тряпку и начал тереть. Движения превратились в механический бешеный ритм. Он не чувствовал ни боли в разбитых костяшках, ни гудящей головы, ни горящей спины. Ничего, кроме злости и пустоты. Даже когда пол стал стерильно чистым, Драко продолжал тереть одно и то же место, пока от трения не пошла искра, а пальцы не начали оставлять на камне кровавые следы. Наконец он замер и тяжело осел на пятки. Через пару секунд поднялся на ноги, опираясь на стол, сделал шаг к зеркалу в дальнем углу — и оцепенел, не узнавая собственного отражения. На него смотрело изможденное грязное чудовище. Лицо в саже и дорожках пота, на скуле — отчетливая черная полоса грязи, в лихорадочно блестящих безумием глазах читалось нечто такое, что заставило бы любого нормального человека в ужасе отпрянуть. Одежда превратилась в лохмотья, рубашка прилипла к телу, руки напоминали лапы зверя, который пытался разрыть могилу. Драко представил, как сейчас — вот в таком виде — вваливается в залитую светом кухню, оставляя за собой черные следы на полу, и как Луна поворачивается к нему… Нет. Это было невозможно. Если он выйдет к ней сейчас, это будет осквернение. Если она увидит его таким — разорванным, грязным, с пустыми глазами… она увидит его истинное лицо. Отшатнувшись от зеркала, Драко начал бесшумно пятиться к выходу. Он не мог пойти к ней. Он должен был уйти, пока не наделал еще больше бед. Сквозь гул истощения и липкий ужас в голове прозвучал голос отца: «Если ты не дашь ей новую цель, она потратит время на ерунду». Точно. Люциус назначил встречу с поставщиком на сегодня. Драко должен был забрать партию материалов — сложную магическую аппаратуру и компоненты для исследований, которые должны были незаметно переключить внимание Луны на нужные синдикату области, более полезные, чем поиск неведомых тварей. Он уже не собирался касаться ее работы своими грязными руками, но отец не прощал ошибок, особенно когда дело касалось ресурсов, а Драко уже провалился: владелец коттеджа мертв, за ними следят, а он сам — бесполезная груда костей без магии. Если он пропустит встречу, синдикат пришлет чистильщиков — и тогда ей конец. Что ж, зато этот поход к поставщику был официальным поводом исчезнуть на несколько часов. В его лавке было зеркало. Была вода. Там он мог смыть с себя эту маску смерти, переодеться и привести себя в то состояние, в котором можно показаться ей на глаза. А потом… потом он что-то придумает. Это будет потом. Драко выбрался на задний двор через служебный выход, подальше от веранды, и остановился возле старого водопроводного крана, торчащего из стены. Снова посмотрел на свои руки — кожа на костяшках была содрана в лохмотья, вокруг царапин запеклась черно-бурая корка. «Думай, Малфой. Думай, пока не сдох». Он не мог просто умыться. Он был похож на мясника, перемазанного в собственных и чужих грехах. Судорожно стянув с себя испачканную рубашку, Драко швырнул ее в траву и включил кран. Ледяная вода с шипением ударила по ржавой трубе. Он подставил под струю голову, сцепив зубы, чтобы не вскрикнуть — холод был почти физическим ударом по измученным нервам. Плевать. Он тер лицо и волосы, пока кожа не начала гореть. Грязь сходила медленно, смешиваясь с остатками крови, окрашивая раковину в розовый цвет, и Драко вцепился в край камня, выгибаясь дугой: вид того, как эта розовая вода уходит в сток, на секунду вызвал приступ тошноты. «Соберись. Взгляд. Лицо. Ты не жертва. Ты — хозяин ситуации». Выпрямившись, Драко стряхнул воду с волос и надел чистую запасную футболку, которую достал из припаркованного неподалеку Ленд Ровера. Вытащил из бардачка солнцезащитные очки с темными стеклами — теперь лицо было скрыто. Он пригладил влажные волосы назад, делая вид, что все в порядке. Теперь он выглядел как опасный жесткий парень, у которого случился очень плохой день, но который все еще контролирует свой мир. Человек, которого лучше не останавливать, если не хочешь получить проклятие, пулю или нож в бок. Драко подошел к зеркалу заднего вида. В отражении мелькнул хищный профиль: скулы, сжатые до побеления, черная полоса грязи (он не смог оттереть это до конца и решил, что сойдет за смазку или дорожную пыль), холодный оскал. Как будто не он полтора часа назад корчился на полу в судорогах. Сев за руль, Драко включил зажигание и ударил по газу так, что Ленд Ровер рванул с места, взметая гравий. «Поставщик. Ингредиенты. Отчет. И никакой жалости. Сегодня — никакой жалости».***
Лавка поставщика ютилась на окраине городка, где ухоженные тротуары уступали место разросшейся зелени, подступающей к океану. Ржавая металлическая ограда, когда-то выкрашенная в белый, почти полностью скрылась под плетями ползучего фикуса. Тишину полуденного часа прерывал лишь назойливый треск цикад, сливаясь с шумом далекого прибоя. Ленд-Ровер с визгом затормозил, подняв облако красной пыли. Драко заглушил двигатель и, перед тем, как выйти, несколько секунд он сидел неподвижно, вслушиваясь в тишину. Поправив очки, он толкнул дверь лавки. Дверь подалась с хриплым скрипом, открывая прохладный полумрак, пропитанный запахом сушеных трав, плесени и дешевого табака. — Мистер Вейн? — голос Драко прозвучал неестественно громко. — Я за заказом. Никто не ответил. Поставщик сидел в кресле за прилавком, спиной к окну, и внутри него снова разрослось знакомое предчувствие беды. Тот детектив в фургоне… он тоже просто сидел. — Эй, — Драко подошел ближе, обогнув низкий стеллаж. — У меня мало времени. Голова старика была слегка запрокинута, глаза полуприкрыты, словно он задремал, утомленный полуденным зноем. На столе перед ним лежала раскрытая книга заклинаний. Просто уставший человек… если бы не неприятный восковой оттенок кожи. Неестественно-желтый, словно вся кровь в венах превратилась в сукровицу. Драко коснулся плеча поставщика, и тело подалось вперед, неестественно заваливаясь на бок, как манекен. Кости были целы, сквозь него не росли никакие растения, но… на боковой стороне шеи виднелись два аккуратных прокола. Змея. Обычная змея оставила бы рваный след, отек или хотя бы гематому, значит… Материковый тайпан. Самая ядовитая змея в мире, чей яд убивает за полчаса. Тайпаны не заходят в лавки и не кусают людей в помещении. Владелец коттеджа. Детектив. Теперь — поставщик. Драко повсюду окружала смерть, смерть буквально шла за ним по пятам… кто-то методично зачищал все нити, связывающие его с синдикатом. Если полиция найдет труп… они выйдут на клиента, который приехал за заказом и обнаружил смерть. Поставщик был волшебником, значит, к Драко явится и маггловская полиция, и волшебники. Убивать всех ножом? Он нервно хохотнул. Невозможно. Слишком заметно. Нужно избавиться от тела прямо сейчас. Радикально. Как с тем детективом. Не закапывать. Сжечь. Как, если магия его не слушалась, а спичек он при себе не имел?.. Драко быстро оглянулся. Магии не было. Спичек не было. Но он был в лавке алхимика, и здесь все было пропитано спиртами, эфирами и легковоспламеняющимися маслами. В углу на полке стоял большой стеклянный сосуд с концентрированным этиловым спиртом. Драко сорвал крышку — спирт хлынул на потрескавшиеся доски пола, жадно впитываясь в старую древесину и превращая одежду мертвеца в пропитанный горючим саван. В нос ударил резкий химический запах. Драко схватил подсвечник, на котором еще теплился огонек свечи. Дернул тело поставщика за плечо — старик безвольно качнулся и повалился в лужу спирта. Размахнувшись, Драко швырнул подсвечник в центр разлитого коктейля. Вспышка была мгновенной. Пламя взметнулось вверх, лизнув стены и моментально охватив сухие пучки трав под потолком. Воздух превратился в раскаленное марево. Драко вылетел из лавки, чуть не споткнувшись о порог. Пламя за спиной с рычанием пожирало здание, заглушая стрекот цикад. Добежав до Ленд-Ровера, он вскочил на водительское сиденье и, не включая зажигание, на секунду вцепился в руль, склонив голову. Его била крупная дрожь — он только что стер место преступления… не произнеся ни одного слова… не взмахнув палочкой… как обычный человек… как преступник… как… зверь. Внутри него, под коркой ярости и пустоты, начало зарождаться новое чувство: он больше не нуждался в магии, чтобы очищать путь. Пока Ленд-Ровер уносил его прочь от пожара, Драко смотрел на свои руки — грязные, в ожогах и чужой крови — и впервые за весь день не чувствовал отвращения. Вместе с уликами в огне исчезла та часть его жизни, где он хоть на секунду мог надеяться на помощь высших сил. Теперь у него остался только он сам. И этого было более чем достаточно.***
Солнце висело в зените, превращая воздух в дрожащее марево, отчего очертания дальних пальм были расплывчатыми. Влажность достигла предела: все вокруг казалось пропитанным водой. Отлив полностью обнажил илистое дно, и мангры стояли как скелеты, покрытые блестящей черной слизью. Цикады стрекотали на ультразвуке. Периодически из глубины мангров доносился стук, похожий на удар камня о камень — это охотились зимородки. Луна замерла у края веранды, там же, где и вчера: предсказуемость значила безопасность, и именно здесь она уже дважды видела снорка. В голове было до обидного ясно; Драко не явился на завтрак и она не получила дозу тупикового корня, так что приходилось размягчать сознание только с помощью медитации и жары. Чем Драко занимался, она не знала, но так как копия дневника, намеренно забытая на полу, лежала совсем иначе, Луна сделала вывод, что он прочел написанное, возможно, скопировал сам, или переписал, и теперь уехал, чтобы передать это невыразимцам. И, возможно, чтобы получить новое задание. Думать об этом было неприятно, и Луна старалась не думать о нем вообще. Пусть делает, что хочет. Она и без него прекрасно позавтракала, приготовив себе омлет из яйца эму с макадамией и маринованными ростками диких папоротников, а на десерт — пирог с квандонгом и ванильным мороженым. Теперь внутри разливалось приятное тепло, от жары и сытости тянуло в дремоту, и это было идеально. Луна на секунду прикрыла глаза, представляя себя во Времени Сновидений. Мир вокруг начал таять. Время растеклось, как мед на горячем камне, становясь тягучим и бесконечным. Земля была живой: каждый камень и каждая песчинка хранили следы предков — сплетения судеб, вплетенные в корни и звезды. Небо стало куполом из пыльцы и пепла, и, несмотря на день, в нем появились созвездия, старые, как мир, живые, смотрящие на нее с высоты тысячелетий. Скалы вдали запели. Луна оказалась в самом начале всего. Каждый камень, каждая песчинка, каждая травинка и цветок здесь помнили свое имя — то, которое им дали до того, как появились люди. До того, как появилось время. Она видела их, существ, сотканных из света и снов — они текли, как вода, менялись, принимая то очертания кенгуру, то орла, то змеи, то старика, то ребенка. Цикады пели на языке, которого Луна не знала, но понимала каждую ноту, крики зимородков превратились в ритм самого мира, корни мангров уходили в небо, переплетаясь с облаками и превращаясь в тропы, по которым когда-то ходили предки. Листья перешептывались, передавая друг другу истории, старые как Земля, и каждая история была о том, как вода создала сушу и как суша родила жизнь. Вода под домом светилась изнутри, переливаясь всеми оттенками сумерек. Каждая капля, падающая с корней, была звездой, и уносилась вверх, забирая с собой кусочек того, что было, и оставляя в воде то, что будет. Время текло кругами, как вода в омуте, затягивая ее глубже, Луна стояла в этом времени, как посреди реки, и вокруг нее собирались тени тех, кто был до нее, кто ходил по этой земле, когда она была сном в голове творца. — Я — часть песни, которая звучит с момента создания мира, — певуче проговорила она. — Я существую там, где время не имеет значения, и мне позволено видеть нити, из которых соткана реальность… Вдруг жара исчезла, как не бывало. Воздух стал прохладным и свежим, пахнущим озоном, как после сильной грозы. Цикады замолчали, и в тишине Луна услышала голос — не столько ушами, сколько телом. Воздух перед верандой начал искривляться. Там, где солнце дробилось на миллионы бликов, линии преломлялись, так, будто внутри света двигался кто-то огромный и невидимый; она застыла, глядя, как солнечные зайчики стекают по контуру чего-то колоссального. Чего-то… размером с дракона. Она кожей ощутила взгляд: кто-то огромный смотрел на нее с расстояния в несколько метров, но Луна не могла видеть его, потому что он был слишком большим, чтобы поместиться в ее поле зрения. Неподвижная гладь воды вдруг вспыхнула фосфоресцирующими узорами, текущими вдоль корней мангров против течения. Узоры складывались в силуэты, очерчивая форму — а потом корни начали расти вверх, сплетаясь в сложные геометрические фигуры: существо было настолько велико, что его нервная система проявлялась в ландшафте, превращая лес в продолжение его тела. Каждая линия света была его мыслью. Все вокруг изменило цвета — зелень стала глубокой и почти черной с золотыми прожилками, небо сделалось фиолетовым, и в нем замерцали звезды, хотя был полдень. Там, где находился снорк, ткань мира становилась тонкой и полупрозрачной, как шелк, натянутый на теплое сияние. Пространство перед верандой обрело объем и плотность — он, огромный и невидимый стоял прямо перед ней, настолько реальный, что Луна могла бы протянуть руку и коснуться его, но не протягивала, потому что чувствовала: снорк боится пошевелиться. Снорк был настолько осторожен, что замер, чтобы не разрушить ее покой. Ее накрыла теплая волна доброты, абсолютной, безусловной и древней, какой не бывает у людей, какая могла бы быть только у тех, кто видел мир миллионы лет — словно Луна прикоснулась душой к чему-то очень ласковому и очень старому. А следом… Воздух разрезался на долю секунды, открывая ей перламутровую чешую, похожую на радугу. В воде появилось отражение — на Луну смотрели глаза, похожие на два солнца. Смотрели так, как будто знали ее всю жизнь — или дольше. Она не могла пошевелиться. Она не знала даже, существовала ли в эту секунду. Но снорк — морщерогий снорк, сидящий перед верандой — существовал.
