9 глава. Рассветы и закаты
11 июля 2026 г., 14:37
17 июля 1998 года
Дорога обратно в Кейп-Йорк казалась Драко бесконечной петлей, зажатой между стеной колючего кустарника и предзакатным небом, наливающимся багровой кровью. Каждый рывок подвески бил в позвоночник глухим ударом молота, ребра словно скрежетали друг о друга, спина горела, обожженная кожа на ладонях натягивалась при каждом повороте. Грязь смешалась с запекшейся кровью, превращая его руки в подобие хирургических перчаток, содранных с мертвеца. Колени, сбитые о пол лаборатории, ныли при каждом нажатии на педаль. Драко не замечал боли — заставлял себя не замечать. Внутри него шла безмолвная война. Перед глазами мелькали картинки: испуганное лицо Луны на веранде; то, как утром она вздрогнула от его касания; осколки чашки на полу. «…здесь по ночам появляются серебристые светлячки… иди в дом, не мешай…» «…не подходи ко мне … неожиданно…» Если она поняла все — а она поняла, — она боялась и того, что он сделал, и того, кем он стал, и того… что он убьет ее. Она была гением. Она знала все на свете, и, конечно, она знала, как работают мафиозные структуры. Она ждала, что он придет и закончит начатое. Драко начал выстраивать стратегию своего возвращения, как строил бы оборонительные редуты. Никаких оправданий. Оправдания — это просьба о прощении, а он не имел права на прощение. Если он попытается подойти к ней, чтобы обнять, это будет воспринято как попытка усыпить бдительность перед ударом. Значит, он выберет путь холода. Он не станет смотреть ей в глаза. Он будет смотреть чуть выше, на стену за ее спиной или на пол. Если она заговорит — ответит коротко, сухим безразличным тоном. Он должен убедить ее, что она для него — просто актив, который он обязан охранять, чтобы спасти свою шкуру. Это будет ложью, конечно. Но если она будет верить, что он — бесчувственная машина, выполняющая долг, она перестанет дрожать, ожидая от него расправы. Страх перед злодеем парализует, страх перед функцией — дисциплинирует. Пусть лучше она думает, что он разлюбил ее. Луна не была глупой девочкой, но она была бесконечно, почти по-детски обидчивой. Драко давно понял, что Луна жила в мире своих формул, теорий и метафизических загадок, где все имело логическое обоснование, кроме человеческих чувств, и четко осознавал, что она не стала бы проводить анализ его поведения, пытаясь докопаться до того, почему он стал ледяным изваянием. Если он станет холодным — она просто решит, что Малфою надоели джунгли и что он пожалел о браке. Она проведет в своей гениальной голове суд, где сама будет судьей и прокурором, сама вынесет вердикт «виновен», хлопнет дверью и уйдет в свои мангры к этим проклятым сноркам. И ей будет хорошо. Драко горько усмехнулся. Он ведь никогда не был центром ее вселенной. Он был частью ее жизни, временным спутником, одним из факторов — и если он станет холодным и отстраненным, то из фактора комфорта превратится в фактор раздражения. И все. Ее мир снова станет чистым, ясным и захватывающе интересным. Она не будет страдать. Она будет изучать свои находки, ее глаза будут светиться тем же неземным восторгом, что и всегда, и она даже не оглянется на него, оставленного где-то позади. От этой мысли в груди разлился такой холод, что пальцы онемели. Боже, как же ему будет паршиво. Он будет видеть ее, будет слышать, как она тихо напевает что-то себе под нос, и знать, что между ними больше нет ничего, ни любви, ни страха, ни даже ненависти — только ледяная вежливость чужих людей, живущих под одной крышей. Драко выехал на грунтовку, ведущую к коттеджу. Вдали показалась крыша дома, залитая заходящим солнцем, и он нажал на тормоз, гася фары. Связки под коленями прострелило, бедра сводило от напряжения, он хотел вытянуть ноги и размять, но в ответ мышцы свело судорогой. В зеркале заднего вида отразилось бледное лицо с застывшим выражением глубокого отчаяния. — Ты не станешь с ней разговаривать, Малфой, — процедил он сквозь зубы. — Ты будешь охранять ее молча. И если придется — ты сдохнешь на этом пороге, не сказав ей ни слова правды, чтобы она никогда не узнала, что тот, кто ее любил, умер вместе с твоей честью. Открыв дверь, Драко Малфой, или то, что от него осталось, сделал первый шаг к дверям. Роль началась.***
Луна готовила ужин, но Драко показалось, что она вплетает вечер в ткань этого дома. Вместо светлой рубашки на ней было свободное платье цвета индиго с открытыми плечами; бретели соскальзывали с плеч, когда она наклонялась, но Луна не поправляла их — ей было все равно. Волосы были собраны в низкий узел на затылке, и несколько выбившихся локонов падали на открытую шею. Драко прижался плечом к косяку, чувствуя, как внутри все взвыло от нестерпимой тоски. Она готовила так, будто танцевала. Нож казался продолжением руки — Луна разрубила панцирь лангустина одним движением, таким точным и бесшумным, что треск костей почти слился с тишиной. Кокос, расколотый ударом о край стола, раскрылся ровно по центру — она точно знала, где нужно бить. Тонкие пальцы скользили по мякоти, отделяя от скорлупы, и это было похоже на то, как ветер отделяет листья от веток — естественно и неизбежно. Она очищала корень батата так плавно, словно ласкала, и тонкие ленты кожуры падали на разделочную доску, сворачиваясь в кольца. Глиняный горшок закипел, и, шагнув к огню, Луна начала медленно помешивать содержимое, наклонив голову так, что волосы соскользнули с плеча, открывая шею. «Смотри, Малфой. Смотри и запоминай, чего ты лишился». Драко хотелось сорваться с места, броситься к ней, уткнуться лицом в эту открытую шею и взмолиться: «Просто скажи, что я все еще нужен тебе, несмотря на то, что я монстр» — но он мгновенно подавил это желание. Если он коснется ее — она вздрогнет и снова будет бояться, а сейчас она была такой спокойной… сейчас кухня благоухала тушеным бататом, кокосовым молоком и какими-то восточными пряностями, ночь за окном сгущалась, мангры темнели, становясь непроницаемой стеной, Луна помешивала что-то в горшочке, и мир вращался вокруг нее — тихо, плавно и невесомо. Она была так органично вплетена в эту ночь и в сам ритм жизни, что казалась божеством — а он? Он был инородным телом, принесшим с собой запах гари, смерти и разочарования. Всего лишь человеком, пытающимся выжить в ее тени. Драко осознал, что она даже не обернулась, когда он вошел. Она не ждала его, и если он сейчас выйдет из этого дверного проема и никогда больше не вернется — мир Луны не треснет. Она продолжит помешивать свое кокосовое рагу, ее платье цвета индиго будет так же красиво соскальзывать с плеч, и в ее глазах все так же будут отражаться звезды. Он почувствовал себя бесконечно старым, грязным и лишним. Но так должно было быть. Он должен был играть свою роль до конца. — Ужин готов? — спросил Драко голосом охранника, проверяющего распорядок дня в тюрьме; услышав собственный тон, он возненавидел себя так, как еще никогда в жизни. — Почти, — спокойно отозвалась Луна. — Осталось добавить немного лемонграсса. Внутри него что-то оборвалось. Он ждал, что она обернется, что в ее глазах мелькнет тень сомнения или испуга, что она попытается прощупать его холод… Но она просто ответила. Так, будто он был случайным прохожим, зашедшим спросить дорогу. Драко непроизвольно сжал кулак, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать боль — это единственное сейчас напоминало ему, что он живой человек, а не застывшая статуя. — Ясно, — бросил он, и, развернувшись, прошел к окну, выходящему на веранду. В темном стекле отразилось лицо: жесткие скулы, глубокие тени под глазами и плотно сжатые губы. Но это было лицо Драко Малфоя — бледное, уставшее, но собранное. Он выглядел так, как должен выглядеть мужчина, переживший тяжелый день. Ничего, что выдало бы его истинное состояние. Он просто устал, а усталость можно списать на жару, на дорогу, на австралийское солнце, на акклиматизацию, на что угодно. Луна стояла к нему спиной, и не видела, как кровь снова выступила на его руках, пропитывая ткань кармана, и как дрожит его плечо, потому что он прижимается к косяку, чтобы скрыть этот тремор. Она видела только то, что он позволял ей видеть. В том же отражении он смотрел на то, как Луна продолжала свое колдовство над ужином за его спиной, и ему хотелось закричать, чтобы она обернулась, чтобы спросила, почему он такой, чтобы ударила его, в конце концов — но Драко лишь скрестил руки на груди, заставляя себя смотреть на непроглядную стену мангров. Обожженные предплечья коснулись ткани рубашки, вызывая новую волну болезненного жжения. «Посмотри на нее, — приказал он себе. — Запомни, как она выглядит, когда ты ее теряешь. Это цена, которую ты платишь за то, чтобы она не боялась твоего прикосновения. Плати, Малфой. Плати до последнего гроша». — Не утруждайся накрывать на двоих, — добавил Драко, не оборачиваясь. — Я не голоден. — Ты ел в городе? — все так же спокойно спросила Луна. От этой обыденности его буквально начало выворачивать. Она уже его не боялась. Ей просто… стало все равно. Он старался, он играл роль, он разрушал себя изнутри, чтобы создать эту дистанцию, а Луна приняла все это с тем же невозмутимым спокойствием, с каким препарировала редкие виды жуков. Драко резко развернулся — слишком резко, отчего в боку прострелило. — Нет, — отрезал он. «Спроси меня, что случилось, — молил он ее в своих мыслях. — Спроси, почему я такой. Разозлись на меня. Ударь меня. Сделай что угодно, только не смотри на меня как на мебель!» Но Луна лишь слегка склонила голову набок, прислушиваясь к звукам кипящего варева, и Драко понял: это начало конца. Сейчас она просто кивнет, продолжит готовить, а потом сядет есть в одиночестве, и между ними возникнет такая пропасть, которую не перешагнуть никакими признаниями. — Впрочем, это не имеет значения, — добавил он, отводя взгляд в сторону, чтобы не видеть ее глаз. — Мне нужно закончить кое-какие отчеты в кабинете. Не жди меня к ужину. Он произнес это с такой отчужденностью, что самому стало противно, и она на секунду замерла — буквально на долю секунды. Драко уже приготовился к тому, что она сейчас посмотрит на него, и в этом взгляде будет что-то человеческое… но Луна лишь пожала плечами. — Как хочешь, — отозвалась она, возвращая внимание кастрюле. Внутри что-то окончательно превратилось в пыль. Драко развернулся и пошел прочь, с каждым шагом по коридору удаляясь от единственного света, который был в его жизни, прямиком в темноту, которую сам же и сотворил. Ноги отказывались слушаться, суставы хрустели, но он шел ровно. Никто бы не сказал, что через ткань кармана сочится кровь, что каждый шаг — пытка, что он слышит, как где-то в груди что-то ломается. «Свободна, — билось в висках. — Она абсолютно свободна от меня. Я добился своего. Поздравляю, Малфой. Ты теперь официально никто».***
Мясо лангустина таяло во рту, оставляя одновременно сладковатый и солоноватый привкус. Густота кокоса оседала на языке. Сладость батата проступала постепенно, смешиваясь с пряностями: лемонграсс добавлял свежую ноту, куркума — согревающее тепло. Луна медленно ела, чувствуя, как горячий суп разливается по венам, и думала, чем Драко мог заниматься вне дома. Ходил на прогулку? В самый разгар жары? Вряд ли. Хотел купить что-то? Что? У них было все необходимое. Если ему понадобилось что-то особенное, он выбрал бы для покупки более удобное время. Ложка медленно опустилась обратно в миску. Суп плеснулся, не нарушая тишины. Собственно, нейтральные причины отлучки Драко она рассматривала только потому, что привыкла продумывать все версии. Конечно, он не пошел гулять. Он встретился с куратором, чтобы передать или получить что-то, что не мог передать совой. Что-то хрупкое или тяжелое, но, так как тяжелое было бы большим и заметным, Луна склонялась к первому. Что, кроме инструкций? Артефакт? Ингредиенты для зелья? Чтобы контролировать ее, или… Или что-то… связанное со снорками? Луну охватила дрожь. Нет, нет, нет, он даже не знает, кто такие снорки на самом деле! Она не рассказывала ему про то, что можно сделать с помощью их эфира, она вообще ничего толком не рассказывала про снорков, хотя говорила о них много, потому что молчание было бы подозрительным. Папа называл это информационным шумом. Луна говорила о том, как, вероятно, выглядят снорки, чем питаются, как размножаются, какие могут издавать звуки, способны ли приручаться и много чего еще, но вместо самых проверенных данных скармливала Драко гипотезы, от которых отказались еще ее бабушка и дедушка. По ее словам, снорки были похожи на тех существ, которых описывала Туве Янссон в сказках про муми-троллей, только с двумя аккуратными сморщенными рожками. Эти снорки ели идею молока (Луна использовала ту мысль, что озарила ее на Белтайн: духам весны оставляют плошки с молоком, но они пьют не жидкость, а саму идею), несли яйца, почти не шумели и боялись людей настолько, что сделать их ручными было так же реально, как посадить в банку ветер. На настоящих эти вымышленные ею снорки почти не походили, и, конечно, никак не могли способствовать усовершенствованию мира — но Отдел Тайн мог решить, что даже такие существа полезны. Если они начнут ловить их… если попытаются ставить капканы… если уже передали Драко такой капкан… Луна зачерпнула суп и поднесла к губам не глядя, прожевав кусочек лангустина. Он любит ее, он не хочет причинять ей настоящий вред (и не может), но на снорков ему плевать. Для него это выдумка или ресурс. Он не видел блеска чешуи, не видел глаз, не чувствовал этого тепла и бесконечной доброты… и он не дрогнет. И он не скажет ей ни слова, потому что знает: она будет их защищать, будет мешать ему, а помеху в Отделе Тайн убирают. И этот его тон… Луна подперла щеку ладонью. Конечно. Это было логично. Он с самого начала не был намерен в это ввязываться. Он просто влюбился в девушку, а за этой девушкой в его жизнь шлейфом притянулись невыразимцы, шантаж, угрозы, необходимость бросить все и оказаться вдали от цивилизации. Потом — труп в коттедже (и, вероятно, не только в коттедже), постоянная ложь, постоянное балансирование на грани ножа… Он уже в Хогвартсе был уставшим, насколько же он вымотан сейчас? Естественно, он жалеет, что оказался здесь, потому что ни одна девушка, даже самая красивая и гениальная, не стоит таких радикальных перемен в жизни. И теперь он не может даже бросить ее, потому что он на привязи, потому что невыразимцы следят, потому что он обязан следить за ней, как надсмотрщик, и из-за этого сам стал узником. Ну и пусть. Она не просила его вестись на промывку мозгов. Она не просила его жениться на ней. Она даже в Австралию его не звала! Хочет говорить с ней через зубы — ну и пожалуйста. Они вернутся в Лондон и там смогут развестись, и пусть проваливает на все четыре стороны. Луна разломила батат пальцами — внутри сладкий картофель был мягким и оранжевым, похожим на закат в этих краях. Это же просто невозможно, как у Драко меняются настроения. Вчера вечером он кого-то убил. Утром вел себя ласково, немного испуганно и очень виновато. Сейчас — холодно и недовольно. Если через час он признался бы ей в любви или устроил скандал, Луна бы не удивилась. Она уже ничему не удивлялась. А может, он просто устал? Это же колоссальный стресс. Они в другой стране, и с первых часов ему на голову обрушился труп. Луну тоже задело это потрясение, но она не видела тело и никак с ним не взаимодействовала, и догадалась об этом только по поведению Драко. Он нервничал, она видела, но он ничего ей не говорил, а она не решалась спрашивать, чтобы не усугубить (и не верила, что он скажет правду). Наконец, он убил того человека вчера, он не хотел убивать, и, конечно, это разрушало его изнутри. На самом деле, если подумать объективно, Драко был на грани уже несколько дней, и если бы она была на его месте, она бы тоже вела себя странно. Она бы, наверное, не разговаривала вообще или говорила что-то совершенно невнятное, пока разбиралась бы в происходящем, а он пытался держать себя в руках, пытался быть нормальным, пытался защищать ее, хотя у него самого, кажется, не было ни одной опоры, кроме собственной воли. И эта воля теперь давала трещину. Он не хотел с ней разговаривать, потому что ему было больно, потому что он устал и не хотел лгать ей еще и еще, но и правду сказать не мог… он просто сломался. Его эмоциональный предел был исчерпан, и он решил, что проще закрыться, чем продолжать поддерживать иллюзию нормальности. Он устал быть для нее хорошим, и она не могла его за это винить. Ему просто нужна дистанция. Ему нужно время, чтобы переварить все это, и пока рано выносить ему приговор, мысленно подписывая документ о разводе — но и лезть к нему с душеспасительными беседами Луна не собиралась. Что она могла сказать? «Да, ты убил, но ты защищал меня и это не делает тебя хуже»? Боже, какая банальщина, как будто он сам этого не знает, зачем озвучивать очевидные вещи? Луна выпила остатки бульона из миски и откинулась на спинку кресла. Кухня погрузилась в золотисто-желтый полумрак, озаренная единственной керосиновой лампой. На стенах причудливо колыхались тени от пучков трав, подвешенных к потолочным балкам. Джунгли за окном стояли стеной сплошного мрака, лишь холодные звезды мерцали на бесконечном полотне неба, и очертания корней блестели от ночной росы. Монотонный хор цикад звучал как высоковольтное напряжение. Убрав посуду — уже не руками, с помощью магии, — Луна вышла на веранду. Драко стоял, прислонившись спиной к опорному столбу, и из-за тени она не видела его лица. — Ты же сказал, что будешь в кабинете, — она чуть склонила голову набок. — Все-таки голодный? Я съела все рагу, но там есть хлеб и веджимайт. Ее голос звучал так буднично, что на секунду Драко показалось, будто этот день был самым обычным, а не наполненным пеплом и кровью. Он медленно выпрямился и сделал полшага в сторону, где свет лампы все же освещал его, но на Луну старался не смотреть, сфокусировав взгляд где-то на уровне ее плеч. — Нет, не голоден, — ответил он. — Просто в кабинете жарко. Не обращай внимания. Каждое слово давалось с трудом — горло саднило, язык казался чужим и непослушным. Драко снова отвел взгляд, глядя куда-то в сторону джунглей. Луна уселась на том самом краю веранды, где и всегда, подтянув к себе тетрадь. — Работает? — он кивнул на тетрадь, задав вопрос скорее для того, чтобы заполнить паузу и не дать ей возможности развить тему его поведения. — Нашла что-то интересное сегодня? Вот оно. Внутри Луны все напряглось. Он следил. Он мог догадаться, что она видела снорков? Сегодня днем его здесь не было, и не было, когда она обнаружила снорка в первый раз, но ночью… мог ли он ощутить то же самое? Тот же запах? Тот же покой? Может, у него есть особые датчики от Отдела Тайн? В случае невыразимцев никогда нельзя утверждать, что у них нет той или иной информации. Отлично, теперь он следит за ней, даже не пытаясь скрыть слежку. Если она скажет, что ничего не нашла… вдруг он поймет, что это ложь? Но если она скажет, что нашла — не даст ли это Отделу Тайн лишние сведения? Информационный шум. Ее странность играла ей на руку. Луна рассеянно улыбнулась, посмотрела куда-то в пространство над плечом Драко и принялась засорять эфир, быстро тараторя: — Видишь ли, дневная фаза снорков в этих широтах тесно связана с тем, как мангровые крабы распределяют вибрации ила. Ты знал, что рожки снорков в июле становятся особенно морщинистыми? Это происходит из-за высокого содержания магния в приливной воде. Если они случайно задевают кору пальмы, на коре остается след, похожий на… хм, на отпечаток старой лунной карты. Я пыталась вычислить, не является ли этот след формой хранения памяти, а вчера мне показалось, что один из них пытался построить домик из засохших листьев гибискуса. У них, кстати, очень странное чувство юмора, они обожают прятать блестящие камни там, где их гарантированно зальет во время отлива. Думаешь, это попытка скрыть свои накопления от невидимых хищников или просто способ проверки устойчивости материи к эрозии? Мне кажется, их морщинистые рожки начинают вибрировать, когда они находят особенно гладкий агат… но, конечно, это только если учитывать атмосферное давление после полудня. На одно короткое мгновение в душе Драко что-то дрогнуло. Это было так… привычно. Она говорила о морщинистых рожках и вибрациях ила так, будто это были самые важные новости в мире, без единой капли тревоги, которую он ожидал увидеть. Она не задавала вопросов, не лезла ему в душу, не пыталась его понять или разоблачить — она просто делилась тем, что занимало ее ум прямо сейчас, потому что для нее было естественно разговаривать с миром, в том числе с ним. Насколько же она была выше всей той тьмы, в которую он погрузился… Драко заставил себя отстраниться, напоминая себе: он чужой. Каждый мускул в спине взвыл от напряжения, которое он не замечал, пока слушал ее голос. Боль в позвоночнике, притихшая на мгновение, вернулась с новой силой, но он заставил себя не менять позы, чтобы не показывать, что ему трудно стоять прямо. — Сложная система, — коротко отозвался он, сохраняя на лице выражение вежливого равнодушия. — Наверное, это имеет смысл, если ты тратишь на это столько времени, — его взгляд скользнул по ее лицу, но тут же вернулся к теням в джунглях. — Просто… постарайся не просидеть здесь до рассвета. В лесу сейчас неспокойно. Прозвучало это сухо, как предупреждение охранника, хотя внутри у него все кричало: «Будь осторожна, пожалуйста, будь осторожна, потому что если с тобой что-то случится, я не выживу». — Я буду в кабинете, — добавил он, не дожидаясь ответа. — Если что-то понадобится… впрочем, тебе вряд ли что-то понадобится. Развернувшись, Драко ушел. Луна проводила его взглядом. Ему хватило сказанного? Он прямо сейчас отправит письмо невыразимцам?.. Так, а что конкретно она сказала? Магний. Упоминание магния создало иллюзию научного обоснования. Если он попробует это проверить, он найдет реальные исследования состава местной воды. Домики из листьев и блестящие камни не вписывались ни в одну магическую классификацию, а атмосферное давление после полудня — фактор, который невозможно измерить без специального оборудования. Если Драко решит, что она что-то скрывает, он будет искать связь между давлением и снорками, потратив драгоценные часы на бесплодные расчеты, сидя над барометром и высчитывая формулы, которые никогда не сойдутся. И что он напишет в отчете? «Лавгуд утверждает, что снорки строят дома из листьев из-за магния в воде»? Ни один уважающий себя невыразимец не поставит под этим подпись, потому что это верный путь к признанию полной профессиональной деградации. Луна довольно выпрямила спину, принимая сиддхасану и складывая руки в мудру. Ночь обещала быть длинной и волшебной.***
18 июля 1998 года
Первое, что ощутил Драко, проснувшись — тишина на пустой половине кровати. Простыни были холодными и идеально гладкими, и на него накатило острое чувство дежавю. Уже второй день. Драко пролежал в одиночестве до рассвета, слушая редкие шорохи в доме, и она даже не заглянула, чтобы проверить, жив ли он, или чтобы хотя бы просто выключить свет в коридоре. С кухни доносилось тихое звяканье посуды и размеренный стук ножа. Луна готовила завтрак. Драко медленно сел — позвоночник гудел, напоминая о себе при каждом движении. Спину простреливало при малейшем повороте. Он оперся руками о матрас, кисти полоснуло жаром, и, чтобы не зашипеть, он прикусил губу до крови. Все тело было словно набито сухим песком. Без магии он чувствовал себя странно голым. В зеркале отразился человек, медленно, но верно теряющий рассудок: бледная кожа, тени под глазами, лихорадочный блеск во взгляде. На груди оставались темные, с переходом в болезненно-желтый, полумесяцы ее укусов. Ссадины на плечах и бедрах потемнели, став отчетливее. Драко развернулся спиной к зеркалу и, выкрутившись, посмотрел через плечо — вдоль лопаток тянулись длинные неровные полосы от ее ногтей. Царапины затянулись тонкой корочкой. Он дотронулся к лопатке поверх царапин, провел кончиками пальцев по укусам на груди, коснулся синяка на бедре. Это было на самом деле. Она была его. Он был живым. В ту ночь она цеплялась за него, а сейчас — он знал это, чувствовал каждой клеткой — она даже не думает о том, что он спит за стеной. Она думает о своих снорках, о магнии, об иле, о вибрациях… а он стал для нее чем-то вроде сменившейся погоды: неудобно, но можно приспособиться. Пока эти следы не сошли, Драко мог верить, что это не было плодом его воображения — но скоро они исчезнут. Сначала заживут царапины, потом побледнеют синяки, а потом от их близости не останется даже памяти на его теле. И что останется тогда от него самого? Ничего. Она даже не вспомнит, что он здесь был, если он завтра просто выйдет за дверь и не вернется — и он сам создал эту дистанцию. Он сам в этом виноват. У него больше не было отца, не было магии, а теперь, возможно, не будет и жены. Жены… Да как он может называть так девушку, которую взял в жёны только потому, что затуманил ее сознание и она кивнула? Девушку, которая боялась его потом? У которой были все причины его бояться и все причины его избегать? Драко ударил по стеклу — не сильно, просто чтобы почувствовать реальность и чтобы этот гул в голове стих, — и замер, увидев свою руку. Кожа превратилась в лоскутную карту: воспаленные рассечения, содранные до мяса сгибы пальцев. Он сжал кулак, и запекшаяся кровь треснула, выпуская тонкую струйку сукровицы. — Черт, — шепнул он одними губами. Луна. Она на кухне. Она может войти в любую секунду. Она не должна увидеть это. Она не должна этого видеть никогда. Драко почти бегом влетел в маленькую ванную комнату, чуть не споткнувшись о порог, и вцепился в край раковины. Кисти взорвались жжением, и он зашипел сквозь зубы, хватая мыло. Ледяная вода смешивалась с сукровицей, окрашивая раковину в бледно-розовый цвет. Он тер руки с такой яростью, будто пытался смыть сам факт того, что он это сделал. Мыло жгло раны, вода разъедала воспаленную кожу, но он не останавливался. Наконец грязь исчезла — порезы были все еще открытыми и воспаленными, но без крови. Без улик. Перчатки. У него были перчатки из драконьей кожи, тонкие, дорогие, сшитые на заказ — для верховой езды и дуэлей. Темно-зеленые, почти черные, с идеальной строчкой. Тонкие… Их было больно натягивать: кожа облегала пальцы и терла воспаленные края. Запекшаяся кровь треснула, под перчатками выступала влага, но теперь его руки были скрыты. Идеально. Как будто ничего не случилось. Он чувствовал себя почти человеком. Почти тем Драко, которым был когда-то… а потом снова посмотрел на свое отражение в зеркале. Лучше бы не смотрел. Это был не он. Бледный, осунувшийся, растрепанный, с пустыми лихорадочными глазами… Где тот самоуверенный аристократ, который в Хогвартсе мог одним взглядом заставить первокурсников съежиться? Где Драко Малфой, наследник древнего рода, гордость семьи? Исчез или никогда не существовал? Он стоял перед зеркалом еще долго, глядя на то, как рассветное солнце красит стекло в медный цвет, и чувствовал себя так, словно сам медленно стирается из реальности, оставляя после себя лишь этот пустой дом и остывшие простыни.
